10
Солнце клонилось к закату, когда Ваня в последний раз провела рукой по гладкой поверхности стеклянного шара, чувствуя, как фиолетовый дым под её пальцами сгущается, нехотя отпуская видение, которое она так и не смогла разглядеть. Духи сегодня были капризны, как никогда, и после третьего клиента, который ушёл разочарованным, Ваня поняла, что больше не может сидеть в душной комнатке, где свечи из чёрного воска оплавились до половины, а воздух стал тяжёлым от невысказанных вопросов и несбывшихся надежд.
Николь, заметив её состояние, только кивнула, когда ведьма попросилась уйти пораньше, и даже не стала спрашивать, куда та направляется, хотя в глазах её мелькнуло что-то похожее на понимание, а может, на зависть.
Сегодня была Купальская ночь, и даже те, кто не верил в магию, чувствовали, как воздух становится плотнее, как тени удлиняются, а где-то в глубине лесов просыпается что-то древнее и жуткое.
Ваня ехала на электричке, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как город медленно тает за спиной, уступая место бесконечным полям, перелескам, редким деревням с покосившимися заборами и чёрными точками ворон на телеграфных проводах. В сумке у неё лежал холщовый мешочек с бабушкиными перстнями, которые она наденет только перед самым ритуалом, и маленькая баночка с мёдом — подношение тем, кто сторожит границу между мирами в эту ночь.
Вита встречала её на полустанке, затерянном среди сосен. Она была в длинном белом льняном платье, с распущенными волосами, в которые были вплетены живые полевые цветы, и выглядела так, будто сошла с картинки про древних славянских богинь.
— Ты пришла, — сказала Вита, и в её голосе была искренняя радость.
Лес встретил их запахом разогретой хвои, прошлогодней листвы и той особенной сыростью, которая бывает только перед самым закатом. Тропинка, которую Вита знала наизусть, вилась между соснами, выводя всё дальше, туда, где деревья росли гуще, где мох на камнях был толще и где воздух казался плотнее, будто сам лес дышал в ожидании того, что должно было случиться.
Поляна открылась внезапно, она была круглой, ровной, окружённой старыми дубами, которые, казалось, стояли здесь целую вечность. В центре поляны горел костёр — высокий, ровный, сложенный из берёзовых поленьев, которые были собраны в определённый день, в определённый час, с определёнными словами, и пламя его было не оранжевым, а почти белым, чистым, будто само солнце спустилось на землю.
Вокруг костра уже собрались женщины. Ваня узнавала их по лицам и по едва уловимой вибрации магии, которая исходила от каждой, как тепло от печи, которую только что затопили. Елена Михайловна, самая старшая после Ингрид — Верховной ведьмы ковена, стояла ближе всех к огню, её седые волосы были распущены, и в них, как и у Виты, были вплетены цветы. Рядом с ней — сёстры-близнецы Лада и Лизавета, которых Ваня всегда путала, хотя они были совсем разными, если смотреть внимательно. Подальше от костра одиноко стояла красивая рыжеволосая ведьма, совсем молодая, наверное, даже младше Вани, но прежде они не встречались. Были и другие — молодые ведьмы и пожилые, которых Ваня видела только на больших сборах в далеком детстве, когда бабушка была жива.
Вита отпустила руку сестры только у самого костра, и Ваня почувствовала, как тепло от огня касается лица, как воздух становится суше, как тени за их спинами начинают двигаться быстрее, будто им тоже не терпится начать.
— Раздевайтесь, — голос Елены Михайловны прозвучал негромко, но его услышали все, потому что в лесу, в этот час, каждый звук имел вес, а каждое слово было заклинанием.
Ваня помедлила, чувствуя, как пальцы не слушаются, как пуговицы на рубашке становятся вдруг такими маленькими и непослушными, какими они были в детстве, когда бабушка одевала её на праздники и ворчала, что внучка совсем не умеет за собой следить. Рубашка упала на траву, за ней — джинсы, бельё, всё то, что отделяло её тело от воздуха, от земли, от огня. Воздух коснулся кожи, прохладный, но не холодный, будто сама ночь дышала на неё.
Ведьмы вокруг неё тоже обнажились, и Ваня видела, как их тела, разные — молодые и старые, полные и худые, с морщинами и шрамами, с родинками и татуировками, которые не были видны под одеждой, — становятся одинаково прекрасными в свете костра.
Елена Михайловна подняла руку, и все замолчали, даже ветер стих. Старуха шагнула в круг, и Ваня увидела, как её кожа, изрезанная морщинами, светится изнутри, будто под ней не кровь, а тот самый белый огонь, что горит в центре поляны.
— В эту ночь, когда солнце достигает самой высокой точки, чтобы потом начать свой долгий путь к зиме, когда огонь и вода соединятся, чтобы дать жизнь новому урожаю, когда границы между мирами становятся тоньше, чем волос, мы собираемся здесь, чтобы вспомнить, кто мы есть, — голос ведьмы был тихим, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду, и круги от него расходились по поляне, по лесу, по всему миру, который на одну ночь становился другим. — Мы те, кто помнит. Мы те, кто хранит. Мы те, кто дышит в такт с землёй и знает, что каждая смерть — это обещание новой жизни, что каждый конец — это начало, а каждый уход — это возвращение.
Она протянула руки к костру, и пламя, ещё минуту назад ровное, спокойное, вдруг взметнулось вверх, доставая до самых нижних веток дуба, что рос на северной стороне поляны, и Ваня увидела, как в огне появляются лица — пугающие и незнакомые.
— В круг, — сказала Елена Михайловна, и женщины начали двигаться, медленно, плавно, как вода, которая находит своё русло.
Ваня почувствовала, как чья-то рука коснулась её плеча, и обернулась — Вита стояла рядом, её лицо в свете костра было спокойным, почти отстранённым, будто она уже была не здесь, она взяла Ваню за руку, и они вместе шагнули туда, где уже стояли другие ведьмы, взявшись за руки, образуя магическую цепь, что была крепче любой стали.
Ваня взяла за руку Елену Михайловну с одной стороны и Виталину с другой, чувствуя, как по её телу пробегает табун мурашек, а внутри разгорается огонь.
Пожилая ведьма начала петь. Это не было похоже на песни, которые пела её бабушка, когда готовила зелья, это было что-то более древнее — одна нота, которая тянулась, росла, расходилась кругами, захватывая всё на своём пути.
Ваня чувствовала, как её тело становится лёгким, почти невесомым, как будто она может оторваться от земли и улететь. Слова, которые она пела, были ей незнакомы, но Ваня понимала их, они были на языке, на котором говорит огонь. Она пела о солнце, которое уходит, но обещает вернуться, о воде, которая очищает, но помнит всё, что в неё упало, о земле, которая принимает мёртвых, чтобы дать новую жизнь, и о том, что смерть — это не конец, а начало нового пути.
Руки, которые держали её, были горячими, и Ваня чувствовала, как по кругу идёт сила, перетекая от одной женщины к другой, от старших к младшим. Она чувствовала магию Елены Михайловны — тяжёлую, древнюю, как корни тех дубов, что стояли вокруг, и магию Виты — острую, собранную, как клинок, который ждёт своего часа.
Огонь в центре круга рос, поднимался всё выше, и Ваня видела в нём уже не просто лица, а целые картины, показывающие, как зарождалась магия.
Песня закончилась так же внезапно, как и началась. Ваня открыла глаза и увидела, что костёр, ещё минуту назад белый и высокий, снова стал оранжевым, совершенно обычным, и что небо над ними уже не тёмное, а светлое, то самое предрассветное, когда звёзды ещё не погасли, но солнце уже готово подняться.
Ведьмы разжали руки, и Ванесса почувствовала, как сила, которая перетекала по кругу, возвращается к ней, оставляя после себя тепло, которое будет греть её ещё долго, и лёгкую усталость.
Елена Михайловна подошла к костру, бросила в него горсть трав, которые держала в руке, Ваня почувствовала запах полыни, зверобоя и мелисы.
— Сегодня мы были близки как никогда, сестры, — сказала пожилая ведьма, и голос её тоже был усталым, — наш ковен вновь сплотился, чтобы запустить вечный круг, и проводить уходящее лето, чтобы однажды так же проводить зиму. Мать земля живёт ради нас, а мы живём ради неё и рады поделиться с ней своею силой, чтобы этот круг никогда не прекращался.
Она замолчала, и в тишине Ваня слышала, как потрескивают угли, как где-то далеко, за пределами поляны, просыпаются птицы, готовясь встретить новый день.
— Мы не выбираем свою силу, — продолжала Елена Михайловна. — Мы не выбираем, в какой семье родиться, какие дары получить и какой путь пройти. Но мы выбираем, как жить с тем, что нам дано. Мы выбираем, помнить или забыть, отдавать или забирать, делиться или красть. Сегодня мы выбрали поделиться с нашей Матерью, и она ответит нам тем же.
Ваня почувствовала, как чья-то рука — тёплая, уверенная — нашла её руку и сжала. Она не обернулась, зная, что это Вита, и она знала, что сестра не отпустит её, не оставит одну.
— В этом году, — старуха обвела рукой поляну, — в нашем ковене появились те, кто делает первые шаги, и те, кто вернулся после долгого отсутствия, и те, кто искал себя и, может быть, нашёл. Это хорошо, когда круг становится шире, когда новые голоса вплетаются в старые песни, когда молодые руки учатся держать свечи так, чтобы пламя не гасло, чтобы осветить путь остальным.
Она посмотрела на Ваню, и ведьма почувствовала, как этот взгляд, спокойный, не осуждающий, но внимательный, наблюдает за ней.
— Ванесса, — Елена Михайловна произнесла её имя, и оно прозвучало в тишине, как камень, брошенный в воду. — Ты долго не приходила. Мы ждали. Мы всегда ждём тех, кто уходит, потому что знаем, что рано или поздно они возвращаются. Ты вернулась, и мы рады вновь тебя приветствовать.
Ваня хотела начать оправдываться, сказать, что никуда не уходила, но слова застряли в горле, потому что Елена Михайловна смотрела на неё так, будто видела всё это и без слов, и ей не нужно было доказывать, что она достойна стоять здесь.
— Мы не судим тех, кто уходит, — продолжала Елена Михайловна, и в голосе её не было ни упрёка, ни жалости. — Мы ждём. Мы всегда ждём. Потому что каждая ведьма, которая возвращается, приносит с собой то, что она узнала там, за пределами круга. А знания — сила, которую мы так жаждем, сестры.
Она посмотрела на костёр, который догорал, оставляя после себя только угли, красные, жаркие, похожие на глаза, которые смотрели из темноты.
— А теперь, — сказала она, и голос её стал другим. — нам нужно закончить. Солнце скоро встанет, а мы ещё не попрощались с теми, кто был с нами эту ночь.
Ведьмы снова взялись за руки, и Ваня почувствовала, как круг смыкается, как магия, которая была в каждой из них, снова начинает перетекать от одной ведьме к другой.
— Благодарим вас, — голоса зазвучали вместе, и Ваня слышала в них и свой.
Солнце поднималось над лесом, когда ведьмы начали расходиться. Кто-то уходил сразу, торопясь вернуться к делам, которые ждали их там, за пределами поляны, кто-то задерживался, чтобы обсудить новости с подругами, а кто-то просто наслаждался единением с природой.
Попрощавшись с ведьмами и своей сестрой, Ваня пошла к выходу с поляны, чувствуя, как трава, ещё мокрая от росы, касается её босых ног, как воздух, прохладный, утренний, наполняет лёгкие, как где-то в груди, там, где было пусто, начинает разгораться что-то маленькое, тёплое, похожее на тот самый огонь, который они жгли всю ночь, и она знала, что это не уйдёт, что это останется, что это будет греть её, когда будет холодно, и светить, когда будет темно, и напоминать, что она не одна, что есть круг, и в этом круге её всегда ждут, даже когда она не приходит, даже когда забывает дорогу, даже когда кажется, что она потерялась навсегда.