Глава 3. Урок
Милена припарковала машину у моего салона. Как я мог забыть, я же обещал набить ей татуировку. А она взамен предлагала мне помощь с мифологией. Да, по мифологии у меня реальные проблемы, но я думаю, что «позаниматься мифологией» это всего лишь эвфемизм, такой же, как «установить 'винду'» или «посмотреть фильм».
Для нее не имело значения, какую татуировку набивать. Она рассказала, что просто хочет сделать что-то против воли ее родителей, потому что уже сыта по горло их указаниями о том, как правильно жить и чего нужно хотеть. Я обнаружил, что Стелс, у которой сегодня был выходной, уже отсканировала новые эскизы, внесла их в базу и пронумеровала. Поэтому я предложил Милене назвать любое число от одного до ста двадцати шести. Она назвала число шестьдесят девять, и я на секунду задумался, был ли это намек или это просто первое, что пришло ей в голову.
Шестьдесят девятый был из той самой Книги. Выглядел он как две извивающиеся змеи, с жадностью переплетающие тела друг друга. Одна выгнулась в неестественно сильном изгибе, в то время, как другая впивалась ей в шею, а ее слюна чернильными пятнами стекала по продолговатому туловищу. Было в этой картине что-то сакральное, интимное и очень знакомое, как будто одной из этих змей когда-то был ты. Да, звучит бредово, но эти символы оказывали на меня очень странный психоделический эффект. И, похоже, не только на меня.
У Милены просто глаза светились. Она прикусила нижнюю губу, открыв белоснежные не очень ровные зубы. И просто проговорила: «хочу».
Она сняла светло-серебряную футболку, обнажив лиловый балконет, легла на кресло, вытянула длинную тонкую руку вперед. Зажужжала машинка, и первые капли краски впились в гладкую кожу на левом боку девушки. Она дернулась, мышцы сократились, отчего ее живот втянулся, а ребра стали выпирать еще сильнее. В такой позе ее маленькая грудь выглядела объемнее, а талию, казалось, можно было обхватить одной рукой. Худые бедра, облаченные сейчас в обтягивающие пепельного цвета джинсы, выдавали несовершенство слишком тощей фигуры. Мне никогда не нравились худощавые девушки, но тогда, прикасаясь к ее хрупкому тельцу, которое, казалось, сломается, надави я еще сильнее, я ощутил необъяснимое приятное чувство власти над ней. Но не порочной власти, а власти чистой, той, что побуждает защищать, побуждает быть сильным ради слабого.
Я рассказал ей все, что случилось в тот день. Почти все. Мистические подробности, которые я до сих пор не могу объяснить, я упоминать не стал. Все равно я до конца не уверен, что видел. К тому же, не хотелось бы, чтобы она посчитала, что я действительно съехал с катушек. Но произведенного эффекта оказалось достаточно. Девушка приняла полусидячее положение и, прикрывая грудь одной рукой, другой взяла меня за руку — вдоль ее запястья тянулись тонкие шрамы, но я не решился спрашивать. Сочувственно она посмотрела на меня. И только сейчас я заметил, насколько ее глаза глубокие и черные, словно бездонная пропасть. То есть, при хорошем освещении, они, конечно, были темно-карие, но сейчас, наполненные влагой слез, они вбирали в себя всю тьму вместе с самыми моими ужасными страхами.
— Мне так жаль, что тебе пришлось это пережить, — сказала она с пробирающим до глубины души сочувствием в голосе, и беспокойство, не отпускающее меня со вчерашнего дня, резко спало, открывая пространство для безмятежности и непреодолимого желания провести в компании этой удивительной девушки как можно больше времени.
Интересно, был ли это тот самый момент для поцелуя? Если да, то я его проворонил, потому что она отвернулась, а я продолжил набивать рисунок. Но это было ничего, ведь, когда татуировка была готова, мы запланировали с ней вечер мифологии в воскресенье, то есть послезавтра.
Суббота прошла спокойно, я погрузился с головой в работу, и ничего не напоминало мне о случае с Алёной. Правда затем, листая ленту новостей в телефоне, я наткнулся на посты о пропаже нескольких человек и каком-то убийстве, и тревога вернулась, но быстро прошла, когда, взглянув вокруг на улицы города, я не увидел ничего, кроме вечно спешащих куда-то прохожих да гудящие машины в пробке. И ничего ужасающего или необъяснимого. А все эти тревожные новости о наводнении, новом вирусе, пропажах и убийствах казались такими нереальными и далекими, и если они и произошли, то только в какой-то другой стране или вовсе в другом мире.
Когда наступил заветный вечер, я решил не покупать цветы, так как был не уверен в намерениях Милены, и ограничился только пестрой коробкой конфет. Поднялся в лифте, стараясь отгонять неприятные воспоминания.
Она отворила дверь, встречая меня с улыбкой, объятиями и столовой ложкой. От ее шеи пахло головокружительным ароматом сладчайших духов, а из кухни — вкуснейшим мясом. На ней был фартук в желтый цветочек, защищающий нежно-розовую маечку, и рваные джинсовые шорты. Приняв у меня коробку конфет, девушка стремительно скрылась в проходе, откуда доносился запах, заставляющий урчать мой желудок.
— Раздевайся, проходи в комнату, я скоро буду! — крикнула она мне, громыхая посудой. — Надеюсь, ты голодный.
Я разулся, осмотрел просторную прихожую. Угловой платяной шкаф из светлого дерева превосходно сочетался с бледно-кремовыми стенами и медно-коричневым паркетом. Дизайн был скорее минималистичным с дополняющими его, стоящими друг напротив друга двумя стеллажами, на которых в позе балерин красовались фарфоровые статуэтки девушек — тоже худые. Затем я прошел в комнату, и мне открылось ее богатое убранство.
Сквозь огромные окна, завешанные шторами из золотистого шелка, пробивался алый цвет закатного солнца. Отражаясь от массивной серебряной люстры, он сверкал на зеркальных дверцах шкафа-купе, отворенного и демонстрирующего неаккуратно сваленную кучу женских предметов одежды. Паркет бережно укрывался ковром из серой шерсти, на котором стояла широкая, почти квадратная кровать с высоченным ортопедическим матрасом. Черная лоснящаяся постель была вся разбуравлена, что было слегка нетипично для такой девушки, как Милена, однако я не придал этому слишком большого значения, так как все остальное было в идеальном порядке. Угол спальни был оборудован под рабочее место, но разглядеть его можно было лишь в общих чертах, так как его закрывала полупрозрачная бежевая занавеска.
Запах из кухни сюда не пробивался, но, вместо этого, я учуял другой, до странности знакомый. Он был сладковатый, но совсем не такой, как в квартире у Алёны, свежее и более влажный, как будто. Я долго не мог вспомнить, на что он был похож, но затем мой нос привык, и я перестал что-либо чувствовать.
Внезапно из кухни донесся голос Милены. Сначала я подумал, что она говорит со мной, но слова было не разобрать, так что я решил, что ей, наверно, просто позвонили по телефону. Все-таки она девушка деловая. Затем она пригласила меня к столу.
— Ничего в жизни вкуснее не ел, — сказал я, отправляя очередную вилку лапши в рот.
Милена села напротив меня, подперев подбородок ладошками, и принялась наблюдать. Волосы у нее были убраны в хвост, но небрежно, торча в разные стороны. Тушь на глазах была почему-то размазана, но, может, это так и задумано, кто разберет эту женскую моду. Выглядело даже соблазнительно.
— Я рада, что тебе нравится, — сказала она монотонно, не отрывая глаз от моего рта, так что я немного смутился.
Повисло неловкое молчание.
— Как татуировка? — я попытался его развеять.
— Отлично! Хорошо. Ну, то есть, не знаю, не видно под защитной повязкой, но вроде не болит уже.
— Это хорошо, быстро заживает.
— Не представляешь, как мне нравится этот рисунок!
— Да, мне тоже нравится... — интересно, что бы она сказала, если бы узнала, откуда я его взял.
Она резко посмотрела в сторону, ее выражение лица изменилось, брови насупились.
— Все в порядке? — я немного испугался.
— Да... просто вспомнила кое-что. Ты кушай, я отойду на секунду, — она криво улыбнулась мне, встала из-за стола, вернее выскочила, и быстро прошла в коридор, скрывшись там за одной из дверей. Зашумела вода.
Я расправился с блюдом, посидел немного в кухне, которая была выполнена в таком же двухцветном стиле, как и прихожая. Милены все не было, поэтому я решил пока пойти в комнату.
Проходя мимо двери в ванную, я услышал голос девушки. Из-за шума воды слов было не разобрать, да я и не хотел подслушивать. Но, судя по интонации, она с кем-то явно спорила или ругалась. Это объясняло ее необычное поведение.
К тому моменту, как она, наконец, вышла спустя минут десять, я уже осмотрел все фотографии с ней и ее подругами на стенах и полках, покривлялся в зеркало, осмотрел окрестности в окно. Милена показалась в дверном проеме с виноватым выражением лица.
— Прости, пожалуйста, — жалобно протянула она. — Девичьи дела.
— Все хорошо, — успокоил я ее, дружелюбно улыбнувшись. — У тебя уютно.
— Спасибо, — довольно промурлыкала она, но затем ее взгляд упал на расправленную постель, и лицо ее переменилось. Она бросилась наспех неуклюже заправлять ее. — Слушай, садись пока за стол, я сейчас принесу учебник по мифологии.
Я зашел за занавеску, уселся за темный компьютерный стол. В детстве, до переезда, я мечтал о таком отдельном уютном уголке, чтобы все было под рукой — компьютер, лампа, книги, карандаши и ручки. Я мог бы жить в этом крохотном убежище.
На дверцах навесных полок были развешаны ее рисунки. Часть я уже видел, а некоторые поразили меня высококлассной техникой исполнения впервые. Она любила рисовать двойственные изображения, суть которых менялась в зависимости от ракурса и ориентации листа. Так, если повернуть голову, мускулистый конь превращался в бушующее пламя, а сокол под другим углом перевоплощался в раскатистый дуб.
Потянувшись к очередному рисунку в раме, я случайно задел компьютерную мышь. Экран ноутбука загорелся, демонстрируя последнее, над чем работала Милена. Не знаю, зачем ей это было нужно — она пыталась повторить свою татуировку в цифровом варианте, но рисунок либо был еще не готов, либо просто получился неудачным.
Когда Милена расправилась с непослушной кроватью, она подсела ко мне. Заметив, что я увидел ее интерпретацию эскиза, девушка, кажется, смутилась и поспешила закрыть крышку.
— Ну что, начнем? — неохотно сказал я.
— Давай, — она включила лампу, раскрыла учебник и принялась внимательно изучать оглавление.
Что-то в ней было не так, как обычно. Она как будто переменилась. Не в лице, лицо осталось прежним, но вот тело... Я осмотрел ее и... Да, точно, ее грудь как будто стала больше. И не просто больше, а раза в два объемнее. Какой-то лиф с эффектом пуш-ап?
Но это было не единственное изменение. Я опустил взгляд ниже, и, готов поклясться, ее вечно худощавые бедра теперь были невероятно пышными и мускулистыми. Интересно, давно она ходит в зал? И почему я этого не замечал?
— Кхм-кхм, — издала она возмущенно, и я чуть не упал со стула, когда осознал, что она заметила, как я все это время, как последний идиот, недоуменно пялился то на ее ноги, то на ее грудь.
— Эм... Так... Что тут у нас... — я уткнулся в книгу чуть ли не всем корпусом как ни в чем не бывало, но лицо предательски налилось жаром. — Сотворение мира и зарождение первичной цивилизации. Истоки Изначальной Веры.
— Подавляющее большинство религий и вероисповеданий, — начала она таким тоном, каким обычно начинают рассказывать сказки детям на ночь, — повествуют о том, что создание мира было целенаправленным процессом, а создание человека — досадной ошибкой. Так они объясняют все несовершенства этого мира — болезни, войны, наши грехи... По Изначальной Вере все немного по-другому. Запланированный изначально рай не получился из-за несогласованности во взглядах Мэ. Одни считали, что цивилизация будет процветать, если...
— Так, остановись на секунду. Что такое «Мэ»?
— Мэ — это титул высших богов. Его носят самые старые боги, которые создали этот мир. Всего их четыре: Анум — самый старший и самый главный, Оа, Тиамат и Нергал. Запомни эти имена, они важны.
Рассказывая, она показывала на иллюстрации в учебнике. Все боги выглядели как люди, только почему-то серые и со звездами во лбу.
— Анум, Оа, Тиамат и Нергал, — повторил я задумчиво.
— Верно. Каждый Мэ отвечал за свой аспект бытия. Анум повелевал небом, Оа отвечал за...
— Землю.
— Да, правильно. Тиамат была воплощением океана, и Нергал управлял космосом.
— Разве тогда знали о существовании космоса?
— По Первоначальной Вере первые люди были намного более развиты, а потом произошел откат технологического прогресса из-за катаклизмов.
— Ясно.
— Идем дальше. Как я уже сказала, Мэ разделились во мнениях. Будучи свободолюбивым по своей природе, Анум хотел создать людей, которые будут сами вольны выбирать свой путь. Он решил, что люди обязательно захотят жить в раю и поэтому всегда будут поступать верно. Оа и Тиамат поддержали Анума. А Нергал...
— Не одобрил эту идею?
— Хуже. Он рассмеялся над нелепостью предложения, оскорбив тем самым Анума. Бог космоса сказал, что, если дать людям свободу воли, они перебьют друг друга.
— Кажется, Нергал был не так уж неправ.
— Не совсем. Слушай дальше. Нергал предлагал наделить людей беспрекословным послушанием ради их же блага. Его никто не послушал. Более того, Анум, не потерпев такого оскорбления, изгнал Нергала и лишил его титула Мэ.
— Обидно, должно быть.
— Не то слово, — согласилась Милена. — Но Нергал не стал вынашивать план мести. Он решил, что лучшим наказанием для Анума будет доказательство его неправоты. Поэтому он просто стал ждать в своих просторах бескрайнего космоса.
— И дождался?
— В том-то и дело, что нет! К удивлению Нергала, люди процветали. Тогда Нергал решил спуститься на землю, замаскировавшись под простолюдина, и понаблюдать. То, что он увидел, ему не понравилось.
— И что он увидел? — господи, я был словно маленький мальчик, которому мама рассказывала сказку.
— Он увидел, что всеми людьми в тайне управляли архонты.
— Архонты?
— Полубоги, могущественные создания, которых трое оставшихся Мэ наделили частью своих сил.
— Слегка лицемерно со стороны Анума. Сначала изгнать Нергала, а затем сделать так, как он предлагал изначально.
— Именно. И Нергал так подумал. Он нашел Анума и вызвал его на смертный бой.
— Ну, не тяни. Кто победил? — не выдержал я. Из уст Милены мифология казалась не такой уж и скучной.
— Анум, конечно же. Он был старше и сильнее. Он пощадил младшего брата, но отпустить его не мог, так как не хотел, чтобы все узнали об ошибке, которую он совершил. Поэтому Анум обрек Нергала на вечное заточение.
— Не то, чего ожидаешь от того, кто сотворил мир, — подытожил я.
— Ну, мы были созданы по его подобию. Наверно, он был так же несовершенен, как и мы.
— Вроде не такая уж сложная ваша мифология.
— Это еще не все.
Милена, похоже, вошла во вкус. Я подумал, что из нее вышла бы классная учительница. Особенно теперь, учитывая ее необъяснимое преображение. Я старался не смотреть на ее тело, но все равно то и дело невольно отвлекался от рассказа, и приходилось переспрашивать. А она терпеливо повторяла, и я почувствовал себя из-за этого виноватым, поэтому постарался сосредоточиться на ее приятном высоком голосе.
Архонты оказались теми еще уродами. Они начали творить всякую хрень с людьми, сношаться с ними, убивать их, а затем съедать. В общем, веселились, как могли. Но не все были такими, некоторые были добрыми и честно выполняли свои обязанности. Добрые архонты хотели уничтожить злых и использовали для этого людей, из-за чего погибла куча народу. В итоге, добрые победили и заточили всех злых, как Анум однажды заточил Нергала. И все стало снова хорошо, пока не пришел какой-то всемогущий монстр и не убил всех Мэ и архонтов. И из божественных созданий в живых остались лишь самые отпетые негодяи, отбывающие наказание в пожизненном заключении. Затем Нергал каким-то образом выбрался на волю и хотел отомстить Ануму, но того уже не было. Нельзя сказать, что он был не доволен. Он начал массово выпускать архонтов-негодяев и подчинять себе, а тех, кто не подчинялся, убивать. Снова началась серьезная заварушка, и вот тут я уже окончательно запутался в именах.
— Прости, повтори, пожалуйста, кто такой Шу? — переспросил я.
— Шу — это сын Тиамат. Его мать наделила его способностью дышать под водой, плавать с большой скоростью и повелевать морскими созданиями.
— Так, понятно. А кто такой Иштар?
— Такая. Иштар — небесная блудница, непокорная дочь Анума, которую заточили навеки за измену. Она вообще славилась своим разгульным образом жизни и страстью к беспорядочным половым связям.
— По-моему, это неправильно, обрекать человека на вечное заключение из-за такого, — сказал я, почесав затылок.
— Ну, она была не человеком. У нее были определенные обязанности, которые она должна была выполнять, а она этого не делала. Я считаю, тут все оправданно.
— Ну не знаю... Ладно, идем дальше.
— Замолчи! — зло воскликнула Милена, и я офигел.
— Что? — я не понял, на что она рассердилась. — Я же ничего такого...
— Нет-нет, я не то хотела сказать, — ласковым тоном заверила она меня, но ее взгляд был как будто отстранен.
— С тобой все в порядке? Ты сегодня какая-то другая, — сказал я, а затем набрался смелости и добавил: — В обоих смыслах.
— Заткнись! — она вскочила из-за стола так, что аж стул упал на паркет. На ее безумных глазах выкатились мокрые капельки. — Прости, Артур, мне нужно в ванную. Только прошу тебя, никуда не уходи, я все объясню.
Я не на шутку перепугался. Тоже встал и думал было пойти за ней, но меня что-то остановило. Воспоминания нахлынули на меня, ноги подкосились, и я снова рухнул на стул. Пот выступил на лбу, сердце забилось чаще. Да... такое уже было со мной! Ты знаешь, что будет дальше.
Нет, это бред. Все хорошо. Это не Алёна. Ты сейчас у Милены дома. Ты в безопасности. Успокойся. Книга. Полистай книгу, чтобы успокоиться.
Я взял ее в руки, начал судорожно листать. Руки дрогнули на странице восемьдесят восемь, и книга выпала из рук. С иллюстрации на меня, повернув голову почти горизонтально, пустым расфокусированным взглядом смотрела она.
Алёна...
Я не помню, как добрался домой, не помню, как уронил шкаф, чтобы забаррикадировать входную дверь, не помню, как трясся в углу за диваном, вслушиваясь в каждый шорох. Я не помню...