Этим летом холодно.

Даня почти перестал носить свою одежду. Не потому что хотел специально что-то показать, не назло, не в позу. Просто так вышло. Почти всё, что он надевал последние дни — футболки, худи, даже носки — всё принадлежало Лёше.

Они были мягче. Длиннее. С запахом Лёши — шампуня, сигарет, кожи и чего-то родного, тревожного. Даже если он не признавался в этом вслух, каждая вещь на нём действовала как щит. Как броня. Как что-то, что глушит внутренний шум.

Он не надевал их ради показухи. Он надевал их, чтобы не развалиться.

Но окружающим это не нужно было объяснять. Им хватало вида. Ему хватало — выжить.

Катя заметила это быстро. Слишком быстро.

⸻

— А мне можно узнать, какого хрена он опять в твоей футболке? — бросила она Лёше прямо при всех, вскинув бровь и скрестив руки на груди.

Даня в это время стоял чуть поодаль, молча, в серой футболке с faded надписью "Nirvana", которая доходила ему почти до колен. Она была действительно Лёшиной. И он носил её уже третий день подряд.

Он вздрогнул, как только Катя заговорила. Не потому, что боялся её конкретно. Просто... звук. Напор. Интонация. Всё вокруг — слишком громко. Слишком резко.

Лёша посмотрел на Даню, потом на Катю.

— Просто дал ему, — ответил он спокойно.

— Просто дал? — фыркнула она. — Ты же мой парень, не? Или я что-то пропустила?

Даня чуть отступил. Словно эти слова были ударами. От них не было синяков — только внутренние спазмы. Он опустил взгляд в пол, руки сжал в кулаки, плечи сжались, как будто снова готовился к чему-то — к смеху, к тычку, к слову, которое может порезать.

— Может, хватит уже, а? — тихо сказал Лёша.

— А ты может, определись, — в голосе Кати была уже не просто ревность — там пульсировала обида. — То ты со мной, то ты шепчешь ему "солнце", целуешь его в шею, спишь с ним, да? Думаешь, я ничего не знаю?

Даня дёрнулся, как будто по нему прошёл ток. Он резко поднял голову, глаза — напряжённые, мутные от тревоги.

Лёша шагнул ближе к нему. Тихо. Не касаясь.

— Ты в порядке? — спросил он очень тихо, почти шёпотом.

Даня кивнул, но было видно, как сжимает челюсть. Как будто пытается не заплакать. Или не вскрикнуть. Или просто — не потерять лицо.

— Я в порядке, — процедил он. — Просто заткните кто-нибудь уже эту ебаную ротозейку.

Катя открыла рот — но Лёша первым шагнул ближе к Дане. Молча. Просто встал рядом. Рядом с тем, кто дрожит. Кто в его одежде. Кто всё ещё не верит, что его можно держать рядом — не из жалости, не из временной слабости, а по-настоящему.

Катя хлопнула дверью, громко, как выстрелом.

Даня вздрогнул. Почти подпрыгнул. Он снова прикрыл уши руками, будто всё тело отказывалось жить в этом шуме.

Лёша подошёл сзади. Осторожно. Медленно. Не тронул сразу. Сначала просто сказал:

— Это всё временно.

— Чего? — тихо, почти срываясь, спросил Даня.

— Все они. Их смех. Их голоса. Их реакции. Всё это уйдёт. А ты останешься.

Он стоял рядом. Даня всё ещё дрожал. Но не ушёл.

И на нём всё ещё была та самая футболка.