Этим летом холодно.

Лето в самом разгаре. Тёплый воздух плавил асфальт и наполнял лёгкие ароматом цветущих лип и спелой черешни. Компания друзей растянулась на лужайке у большого старого дуба, где в тени прохлада казалась настоящим подарком. Смех, разговоры, звуки гитары — всё сливалось в атмосферу беззаботного отдыха, которого так не хватало в суете будней.

В самом центре этого потока жизни сидели Даня и Лёша — две половинки одной истории, наполненной взрывами эмоций, непредсказуемыми перепадами настроения и нескрываемой любовью, облечённой в обёртку дерзких слов и ласковых жестов.

Лёша держал в руках корзинку, наполненную красной, словно огонь, спелой черешней. Его глаза блестели, когда он с улыбкой взглянул на Дану, который лениво опирался на локоть, небрежно перебирая траву. В этот момент казалось, что между ними царит тишина, наполненная ожиданием и игрой.

— Ешь, солнце, — произнёс Лёша мягко и почти по-домашнему, протягивая к Дане сочную ягоду.

Даня тут же нахмурился, морща нос и скривляя рот в своём фирменном «я всё знаю и всё умею» выражении лица.
— Отстань, — буркнул он, отдёргивая голову. — Ты что, решил меня кормить, как ребёнка? Я сам могу!

Лёша улыбнулся ещё шире, с лёгкой насмешкой и любовью одновременно. Он не отступал и медленно, словно заманивая, поднёс ещё одну ягоду.
— Просто хочу видеть, как ты улыбаешься, — прошептал он, и в его голосе была нежность, которую Даня обычно умудрялся скрыть.

— Улыбаюсь? — переспросил Даня, притворяясь равнодушным, но глаза его уже блестели. — Скорее терплю твои выходки, мерзкий. Знай, я тебя когда-нибудь придушу! Запомни! — голос поднялся, а вместе с ним и настроение — игра перешла в новую фазу.

Лёша тихо рассмеялся, прикрыв глаза, словно наслаждаясь этим вызовом.
— Тогда я буду сопротивляться, — ответил он спокойно, — а ты будешь добрее.

— Да иди ты! — воскликнул Даня, пытаясь не улыбнуться вслух и потирая бок, где ощущалась теплая боль от неожиданного смеха. — Мерзкий ты, чёртов! — добавил он, пересыпая своё «ругательство» именно тем тоном, который Лёша знал и любил.

Они играли — играли так, будто весь мир вокруг переставал существовать, оставляя лишь их двоих и этот жаркий день. Шум друзей, запах травы и сладость черешни — всё смешивалось в коктейль, который был одновременно острым и сладким, как их отношения.

— Знаешь, — сказал Лёша, забирая у Дани ягоду и едва коснувшись губами его щеки, — твои матюки — это музыка для моих ушей. Они делают тебя живым. Ты — огонь, Даня. И я никогда не устану от этого.

Даня покраснел и тут же снова огрызнулся:
— А ты просто сводишь меня с ума своими татуировками, своими прикосновениями и этим твоим взглядом, который сразу заставляет сердце биться быстрее.

Лёша тихо рассмеялся и обнял Дану так крепко, что тот даже замолчал на мгновение, почувствовав, как под этим лёгким давлением исчезают все сомнения и тревоги.

— Тогда давай сводить друг друга с ума всегда, — сказал Лёша, глядя прямо в глаза Дани. — Потому что без тебя этот мир слишком скучный.

Даня скривился, пытаясь снова выглядеть раздражённым, но вместо этого отдался улыбке, такой настоящей и редкой, как редкий солнечный луч в зимний день.

Они сидели под старым дубом, окружённые друзьями, но казалось, что для них существует только этот момент — момент, когда можно быть собой, не боясь ни боли, ни чувств, когда можно играть в огонь и лёд, зная, что рядом есть тот, кто не даст сгореть.

И в этом безумном летнем дне, полном черешни, матов и обещаний, рождалась их маленькая вечность — огненная, дерзкая, настоящая.