***
Морин проснулась с первыми лучами солнца, разбуженная щебетом птиц. Как в сказке, честное слово!
Утро было поистине хрустальным. Ни малейшего воспоминания о вчерашней духоте, равно как и о ночной грозе. Мир был чисто умыт, свеж и ослепителен. Морин слетела с постели, выбежала на ажурный балкончик и протянула руки к солнцу, смеясь от счастья. Спала она, разумеется, голышом, но девушка не сомневалась, что в такой ранний час ее просто некому видеть.
Она наслаждалась красотой утра ровно тридцать секунд, после чего с воплем кинулась назад в комнату и торопливо завернулась в первое, что попалось под руку, а именно – в кисейную занавеску. Спугнул же ее приятный мужской голос, с непередаваемой интонацией промурлыкавший из-под балкона:
– Всегда мечтал посмотреть с утра на что-нибудь эдакое! Мисс О’Лири, вы не могли бы повторить выход? На бис, так сказать.
– Морин. Просто Морин. Босс, это бесчеловечно. А если бы я шарахнулась не назад, а вперед?
Джон Карлайл, красавец-ранчеро в клетчатой ковбойке, широкополой шляпе, сбитой на затылок, видавших виды джинсах и высоких сапогах, улыбаясь, стоял под самым балконом и нахально щурился, обозревая все, что не скрывала – и не могла скрыть – кисейная занавеска.
– Что ж, тогда утро началось бы еще удачнее. Поймать в объятия обнаженную красавицу, испуганную и трепещущую, прижаться к ее полуоткрытым устам и сорвать первый поцелуй…
– Вот не могу понять, все ковбои не то развратники, не то поэты.
– Ранчеро, миледи, ранчеро. И потом, всякий поэт в какой-то мере развратник. Возьмите хоть Байрона…
– Не хочу брать Байрона. Вы меня напугали, босс. Я даже не знаю, смогу ли я работать.
– Вот и хорошо. Тем более что пока работать тебе и не нужно. Все твои указания исполняются, к Кончите на подмогу примчалась целая орда местных девок, мои парни носят столы, стулья, жаровни и прочую дребедень, Каседас вздыхает над вечерними платьями, Алисита составляет для тебя подходящую отраву…
– Она из-за Эдди обиделась, да? Ох, нехорошо это все…
– Раньше надо было думать. Нацепила черный шелк, понимаешь! Дерюжку бы накинула, волосики зачесала бы назад, личико скорчила пострашнее…
– Прекрати, босс! Я же не собиралась…
– Никого соблазнять, я все помню. Потому и под дождем плясала. Ладно. Идем.
– Куда это?
– На твое счастье и к моему собственному изумлению, у меня нарисовалось полдня свободы, и я намереваюсь посвятить их тебе. Экскурсия по сельве. Только никаких шелков! Джинсы. Рубашка с рукавами. Желательно сапоги, но если их нет, то подойдут и кроссовки. Шляпу я тебе найду. Жду через пятнадцать минут.
С этими словами Джон Карлайл развернулся и пошел прочь, да еще такой походкой, что у Морин сердце защемило.
Она собралась за десять минут и вылетела из дома, страшно довольная собой. При виде ее Джон слегка переменился в лице, потом решительно шагнул к ней и почти с возмущением застегнул ее ковбойку на две пуговицы, совершенно в спешке ею незамеченные.
– Опять твои штучки, мисс О’Лири? Прекрати!
– Да я же…
– Знаю, знаю. Ты знать ничего не знаешь, всегда ходишь расстегнутая до пупа, а то, что мужики на тебя кидаются, так это их распущенность, а ты тут ни при чем.
– Джон, я…
– Умолкни. Мы идем в сельву. Значит, так. Ни за что не хвататься. Цветочки не рвать, не нюхать. Ягодки не есть. Зверюшек не гладить. От змей не шарахаться.
– Ох. А без змей никак нельзя?
– Нет. Змеи тут главные. Перестань трястись. Ни одна змея в своем уме не нападет на человека. Только анаконда, да и то самка, во время насиживания яиц и если ничего более подходящего для еды рядом не будет.
– А она тоже ядовитая?
– Нет. Она – удав. Ее легко заметить, в ней обычно метров пять длины, а толщиной она с мою ногу.
– Джон, а может…
– Не может. Ты все поняла?
– Да.
– Отлично. Хорошая Девочка.
И они отправились в путь. Страхов Морин хватило на первые десять минут пути, а потом она разом забыла обо всех опасностях и только успевала вертеть головой, придерживая широкополую шляпу.
Сельва производит на новичка ошеломляющее впечатление. Впрочем, точно таким же оно остается и для старожилов. Представьте себе волнующееся бесконечное море всех оттенков зеленого. Представьте себе деревья, у которых вместо листьев – розовые цветы, а вместо цветов – здоровенные колючки. Представьте себе лианы, обвивающие громадные стволы, уходящие в самое небо, представьте самые невообразимо-роскошные и пышные орхидеи, небрежно кустящиеся на этих лианах, а еще не забудьте бесчисленное количество птиц, которые явно сбежали из какого-то мультика, потому что у настоящих птиц не может быть таких смешных и ярких желтых клювов, изумленно вздернутых белых бровей и хвостов, расписанных всеми цветами радуги. Морин даже приблизительно не могла их сравнить ни с одной известной ей породой, а потому страшно удивилась и рассердилась, узнав, что белобровые, к примеру, называются воробьями.
– Ты надо мной смеешься, Злой Босс! Воробьи мне отлично известны. Они маленькие, серенькие и чирикают, а эти… эти… Они же огромные! И совершенно разноцветные!
Джон в данный момент как раз размышлял о том, что очень трудно понять, в каком наряде Морин О’Лири более привлекательна и желанна для него: во вчерашнем цыганском безобразии или в теперешнем своем виде. Все дело было в том, что мягкие джинсы так ладно и соблазнительно обтягивали точеные бедра девушки, а завязанная на животе узлом ковбойка так соблазнительно приоткрывала полоску светлой кожи, не говоря уж о восхитительной груди, чьи очертания явно не в силах была скрыть клетчатая хлопчатобумажная ткань, что Джон Карлайл прямо и не знал…
– Джон!!!
– А? Прости. Задумался. Подзабыл дорогу.
– И потому пялился на мою грудь? Верю. Туда тебе пути не проложено. Я спрашивала тебя – три раза, если быть точной – о чем это вчера болтал Маленький Эдуард. Яномами – кто это?
– Мисс О’Лири, у тебя слишком хорошая память, так не пойдет.
– Я не понимаю, это что, тайна?
– Нет. Но и не предмет для зубоскальничания. Это я об Эдди. Ладно, экскурсия так экскурсия. В конце концов, у нашего путешествия появится цель. Только я не уверен, что они тебя примут…
– Да кто!
Джон вздохнул, вынул мачете и стал равномерно прорубать для Морин дорогу в непроходимых на вид зарослях.
Этим он привык заниматься приблизительно лет с семи, так что проделывал все автоматически, а сам тем временем рассказывал своей спутнице краткий, но необходимый курс сведений о народе яномами.
– Они индейцы. Так их зовут белые. Марисоль ты видела. На самом деле ее зовут Амачиканоисасьянарари, но это порождало некоторые трудности в общении, так что пришлось прибегнуть к помощи падре из местной церкви. Да, не удивляйся, падре тут тоже водятся. Местный люд вообще очень веротерпим, особенно яномами. Они замечательные. Тихие, небольшого росточка, умеют ходить тихо-тихо, ни одна веточка не хрустнет. Живут они всегда в глубине леса. По Реке передвигаются на легких пирогах из коры, гребут одним веслом. Ловят рыбу и охотятся. В принципе они очень миролюбивые, но у них масса богов и духов, с которыми им нужно жить в мире. Некоторые из этих богов начинают время от времени капризничать и требовать жертв…
– Ох! Человеческих?!
– Ну… в принципе да, только… понимаешь, яномами очень рассудительные и спокойные люди. Если бог рассердился и ему нужна жертва, то в селении наверняка найдется старый человек, который добровольно соглашается отправиться к этому богу…
– И они убивают своих стариков?!
– Да нет же! В этом-то и соль. Старого человека, не важно, мужчину или женщину, наряжают в разные бусы, ленты, красят разными красками, устраивают в его честь пир, а потом уводят в сельву. Если это женщина, с собой она берет собранное для нее женской частью племени. Посуду, украшения, циновку… Старику дают с собой оружие. Его охотничье копье, дротик, если есть – кинжал.
– И что потом?
– Видишь ли, рыжая, в сельве водятся отнюдь не только птицы и змеи. А по верованиям яномами, тот самый бог, которому обычно и требуется человеческая кровь, всегда приходит в образе Ягуара.
Морин остановилась и от волнения даже сняла шляпу, до смерти ей надоевшую.
– Ягуар! Эдди говорил что-то о Сыне Ягуара! Ты тоже в чем-то таком участвовал, да, Джон?!
Джон остановился, вытер со лба пот, вздохнул, потом тщательно нахлобучил шляпу обратно на рыжую голову Морин и нехотя подтвердил:
– Можно сказать и так. Только я в этом совсем недавно разобрался до конца. Тогда-то я просто считал себя великим и могучим охотником, в ус не дул и страшно гордился собой.
– Рассказывай или я умру!
– Ну… только это секрет. Да нет, не то чтобы я был суеверен, но здесь принято хранить свои тайны… понимаешь, может, магия и в самом деле существует…
– Джон Карлайл! Прекрати рассказывать ирландке про магию! В этом я разбираюсь лучше тебя. Умоляю, рассказывай про ягуара…
– Да. Ладно. В общем, лет десять назад в здешних местах объявился ягуар-людоед. Честно говоря, все ягуары вполне способны задрать человека, но этот был особенно наглый. Воровал спящих людей прямо от костра. Убивал не только стариков и детей, как заведено в природе, а еще и не боялся нападать на двоих-троих взрослых мужчин одновременно. Естественно, его стали считать демоном. Великим Ягуаром. Тут приезжает Джон Карлайл, только-только получивший диплом Оксфорда, накушавшийся цивилизации и готовый к любым подвигам. Кричит: а кто тут самый великий охотник?! И немедленно идет к яномами, желая убить ягуара-людоеда…
– А ты с ними уже был знаком?
– Конечно. Они давным-давно знали моего отца. С тех самых пор, когда он впервые появился в здешних местах. Он ведь был упрям как мул и все хотел сделать сам. Яномами прозвали его Дикое Сердце. Папа брал меня с собой, как только я научился держаться в седле, а было мне тогда три года.
– Ого!
– Нормально. В три года он подарил мне моего первого пони. Вот. Короче, я пришел к яномами, вот в то самое племя, куда мы сейчас идем, и стал их уговаривать разрешить мне пойти вместе с ними на охоту за этим ягуаром. Они долго отказывались, уговаривали меня, чирикали на своем птичьем говоре, я даже не все понимал, а потом согласились и стали готовить к ночной охоте. Для начала раздели и натерли какой-то травой…
– Очень романтично. Представляю: голый босс в набедренной повязке…
– Во-первых, БЕЗ набедренной повязки. Во-вторых, в этом есть смысл.
– Какой? Я не вредничаю, мне правда интересно…
– Видишь ли, рыжая, яномами славятся своими охотничьими навыками. Но одно из самых их удивительных умений вообще не поддается описанию. Дело в том, что, скажем, голодного крокодила, почуявшего запах добычи, может остановить только разрывная пуля в голову. Если эта добыча к тому же подранена, то и разрывной пули может оказаться мало. Крокодилы чуют кровь и живую плоть за милю. Так вот, яномами ухитряются проплывать мимо крокодилов, и те их не трогают. То же касается и наземных хищников.
– Босс, я глупая. Я не понимаю, при чем здесь отсутствие набедренной повязки…
– Вот я к этому и веду. Это мне объяснили их лучшие охотники. Видишь ли, человек всегда чем-то пахнет. Здоровьем, болезнью, любовью, ненавистью, страхом, радостью. Сильнее всего для зверя пахнет страх человека. Даже самый хладнокровный охотник при виде или при мысли о крокодиле или ягуаре хоть на секунду, да испытывает страх. Этот запах впитает в себя его одежда, даже если человек заставит себя не бояться. Поэтому – одежду долой. Ну а трава, всякие пахучие мази…
– Это чтоб окончательно отбить запах страха?
– И это тоже. А еще камуфляж – пахнуть, как сельва, анальгетик – многие травы притупляют болевой рефлекс, наркотик – о листьях коки ты, я надеюсь, слышала.
– Класс! Так что было дальше?
– Дальше… я вместе с лучшими охотниками племени углубился в сельву. Потом понял, что остался один. Это меня тогда не смутило. Охотники яномами умеют становится практически невидимыми. А потом на меня прыгнул ягуар.
В этот момент над головой Морин с громким шорохом вспорхнула какая-то птица, и девушка с отчаянным воплем метнулась в объятия Джона. Она прижалась к его груди, и он мгновенно почувствовал острейшее желание закончить сегодняшнюю экскурсию прямо здесь, на мягкой травке…
Морин предприняла попытку освободиться из стальных объятий, уперлась руками в грудь Джона – и остолбенела. Под распахнувшейся рубашкой, на широкой, смуглой, словно отлитой из бронзы груди светлой лентой выделялся страшный шрам. Морин, совершенно не отдавая себе отчета в своих действиях, провела кончиками пальцев по этому зловещему следу кровавой охоты.
– Это… оттуда?
– Да. Он меня здорово порвал. Самое удивительное, что я его все-таки убил, а сам выжил. Тогда меня и назвали Сыном Ягуара.
– Джон… Но ведь это же здорово! То есть, я хочу сказать, это ужасно и все такое, но ведь ты победил?
Джон выпустил Морин и криво усмехнулся, отводя глаза.
– Видишь ли, я именно так и думал долгие годы. И лишь недавно узнал правду.
– Какую правду?
Он беспомощно вцепился всей пятерней в спутанные черные волосы, выбившиеся из-под шляпы, и неуверенно произнес:
– Я не говорил об этом ни одному человеку, Морин. Собственно, и правильно делал. Индейцы и так знали правду с самого начала, а белые подняли бы меня на смех. Если ты засмеешься, я тебя задушу, клянусь!
– Ты что! Мою прапрапрабабку, бабушку Морриган чуть не спалили на костре, так что ко всем этим делам я отношусь вполне серьезно!
– Понимаешь… Ладно, была не была! В общем, считается, что в тот раз Великий Ягуар потребовал свою жертву не вовремя. Такое бывало, но очень редко. У племени просто не было… э-э-э… подходящих кандидатов. И тут появляюсь я, молодой глупый белый. Они меня любили, уважали моего отца, но я все-таки был чужим. Интересы племени превыше всего. Они честно пытались меня отговорить, а когда не получилось, с чистой совестью приготовили меня, так сказать, на заклание. Я шел не на охоту, а на смерть.
– Но ты выжил! Ты победил!
Джон немного растерянно усмехнулся, посмотрел прямо на Морин и медленно произнес:
– Великого Ягуара нельзя победить. Он бог. Он не принял мою кровь, но я пролил ее. Трудно объяснить все эти верования… Одним словом, я что-то вроде… проклятого. Одержимого. Потому меня и назвали Сыном Ягуара.
Морин смотрела на Джона широко раскрытыми зелеными глазищами, и в них не было ни насмешки, ни страха, ни недоверия. Пожалуй… сочувствие. И тревога.
– Джон? А чем грозит это проклятие? И как его можно снять?
Молодой человек помотал головой, словно стряхивая невидимую паутину, а затем произнес натужно беспечным голосом:
– Ну, не будем же мы всерьез об этом говорить… Так, ерунда. Как и все эти первобытные культы, все замешано на крови и сексе. Якобы Ягуар оставит душу своего Сына, когда тот возьмет в жены полюбившую его девушку, но в тот миг, когда они… короче, когда она перестанет быть девушкой, зверь вырвется на свободу…
Его голос упал до шепота. По странному стечению обстоятельств в этот момент в лесу наступила почти мертвая тишина, и у Морин мурашки побежали по спине. Она зябко передернула плечами и вымученно рассмеялась.
– Надеюсь, ты не поэтому до сих пор не женат? Это ведь всего лишь легенда. Красивая, страшная и завораживающая легенда, не так ли?
Джон поднял голову. Его смуглое лицо внезапно исказилось от какой-то скрытой боли.
– Да. Конечно. Это просто легенда. Только вот дело в том, что…
– Что, Джон?
– Иногда со мной что-то творится, рыжая. Я не могу это объяснить. Такого не было, когда я рос здесь. Это началось после той охоты. Я ухожу в лес.
– Ты никогда раньше не уходил в лес?
– Не то… Как тебе объяснить, чтобы ты не приняла меня за психа?..
В его голосе звучало такое отчаяние, что Морин больше не колебалась ни секунды. Она шагнула к нему, схватила обеими руками его голову и заставила его взглянуть ей в глаза.
– Джон! Посмотри на меня! Я уже говорила тебе, все беды людей от того, что они боятся говорить друг с другом. Невысказанные обиды превращаются в ненависть. Страхи – в манию. Я здесь. Я верю. Я слушаю. И я слышу тебя!
И он решился. Ровным и спокойным голосом он сказал то, что мучило его последние десять лет.
– Я убегаю в сельву. Голым. Без оружия. Не важно, что я здесь вырос. Голый белый человек в сельве не проживет и двух часов. Не змея, так ядовитый шип, тарантул, да что угодно! Яномами ходят босыми, но они делают это с детства, у них подошвы тверже любой подметки… не то, не то! Другое меня пугает, Морин. Я не помню, что я делаю в такие ночи в лесу. Ничего не помню. Но мне снятся странные сны. Нечеловеческие. Сны, в которых нет образов. Есть только запахи. Шорохи. Я не могу их описать, потому что человек не в силах их обонять и слышать, а потому у него нет для этого слов. Но один запах я помню. И это запах… крови!
Она не отвела взгляда. Не дрогнула. Не выпустила его виски, только начала слегка их поглаживать, словно успокаивая его.
– А когда ты просыпался? Что-нибудь напоминало тебе…
– Ничего. Никаких следов. Я всегда оказывался в своей комнате, в той самой, где родился, рос и жил всю жизнь. Сухие листья на полу. Все. Больше ничего. Теперь ты считаешь, что я псих?
– Нет. С какой стати? Ты просто можешь быть одержим этим злым духом.
– Морин О’Лири, что ты несешь? На дворе двадцать первый век!
– Ну и что? Можно подумать, мы сегодня знаем о Боге и дьяволе больше, чем наши предки пятьсот лет назад! Да, в космосе их не нашли, но их там, собственно, и не должно быть! Что им там делать?
– Все! Хватит. Пошли, а то мы никуда сегодня не доберемся!
Он решительно зашагал вперед, а Морин молча пошла за ним. Отчаяние раздирало ее на сотню маленьких Морин О’Лири. Теперь Джон Карлайл стал ей еще ближе.
И еще желаннее.
Потому что теперь перед ней был живой человек, испуганный, растерянный, недоумевающий – и все же достаточно сильный, чтобы справляться со своими страхами.