Глава 1
Я смотрю на обломки из металла, или не металла, а чего-то волшебно-недосягаемого, из чего там создана эта проклятая корона. Корона Карсуса, ставшая началом безумств, преследующих нас по пятам долгие дни, до тех пор, пока мы не победили. До тех пор, пока сила Абсолют, держащая корону- символ магии и величия, не исчезла на наших глазах, до тех пор, пока корона, разбитая по частям, не пала в реку Чионтар.
Я горько усмехаюсь, проводя ладонями по сырым деревянным половицам. Сколько дней прошло с триумфа, что настиг нас, простых верных слуг Врат Балдура? Когда мы, группка напуганных существ ринулись в неизвестность, бросили вызов Абсолют, в надежде, что сможем излечиться от паразитов, коими она нас отравила. Червями, поселившимися в нашем мозгу, из-за которых мы вот-вот должны были превратиться в чудовищ.
Но теперь все кончено.
Из маленьких и напуганных балдурианцев мы выросли в спасителей Фэйруна. Это было долгим приключением. Изматывающим, пугающим, таким, каким не должны быть путешествия по континенту.
Но именно там я нашла друзей, я помню каждого, как сейчас. Помню Шедоухарт и ее преданность Шар; помню Уилла и его каменный глаз; помню желтое лицо Лаэзель, которое искривлялось гневом при мысли о своей лже-богини, помню Карлах, сожженную на моих глазах, помню Гейла, волшебника, желающего стать богом. И помню, конечно же, Астариона. Мою самую большую и больную любовь. Помню каждый миг, проведенный с ним с момента встречи: его никчемную лесть, на которую я купилась, его распирающую жажду мести своему хозяину, помню его вознесение. Как я рискнула всем ради того, чтобы он стал самым сильным в истории вампиром. Как была с ним до последнего дня, до победы. И лишь в тот день, когда, казалось бы, нужно отдаться радости и смаковать мысль о долгожданном спасении, я смотрела на Астариона и тлела. Мое победное пламя гасло, когда я смотрела на его лицо, жаждущее еще большей власти. Он жадно смотрел в глубь реки, в мутные воды, в надежде отыскать желанные грани короны, пока я желала одного: остаться вдвоем, в тишине. Даже Гейл, чьи грезы вились вокруг могущества короны Карсуса, смог отказаться от ее силы; зная, что он мог овладеть ею, он оставил рисковые амбиции. Но не Астарион. И ведь я знала, что ему всегда будет мало. Все знали, все предупреждали — но я, влюбленная и порабощенная эти чувством, надеялась до последнего. Верила в свою важность, но в его руках я была не больше чем инструментом, не больше чем картой к сокровищам, которую он использовал, и которую, по его словам, сильно любил.
Я встала на ноги, кривясь от скрипа досок. Разрушенный домишка в этой глуши стал моим пристанищем, а великая корона, сложенная по частям, томилась в грязном порванном мешке из-под картошки. Я усмехнулась; героиня и спасительница Фэеруна одетая в тряпки скрывается в хижине, придерживая великую реликвию так, словно ее цена пара монет. Я подхожу к столику с зеркалом; отражение мое нечеткое, измазанное пятнами на стекле. Я вижу свое уставшее лицо, свои черные сальные волосы, убранные в плотную косу, и хочу одного — разреветься.
Я - жрица Селуне, некогда послушница в храме, некогда поборница, и выгляжу как несвежий кусок мяса. Если бы я отдалась Астариону в ту ночь, когда он молил меня стать его отродьем, когда он норовил выпить мою кровь до последней капли, сделав его вечной неживой слугой, я бы почивала в его хоромах, укутанная шелками и пьяная от дорогого вина. Но я снова выбрала спасти задницы проклятых балдурцев. Ведь если бы я не исчезла с короной подмышкой, весь чертов мир пожинал бы плоды безумия моего возлюбленного. Как славно, что во имя спасения я пожертвовала всем. Опять.
Я бреду к умывальне, точно оживший зомби. Меня покачивает от голода и усталости, ведь я бежала из города неделю. Спотыкаясь, падая, прыгая в чужие телеги, добиралась куда-то, сама не знаю куда. Лишь бы подальше от Астариона, его орды нежити и сумасшедшей «любви» ко мне. Молилась своей богине, Лунной Деве, укрыть меня от всех невзгод, от желающих добраться до самой могущественной реликвии всех времен. Удивительно, но Селунэ услышала меня. Она спрятала меня — не знаю, как — от теней, от алчных богов, от моего всемогущего возлюбленного.
Я запрыгиваю в корыто, полное воды, и блаженно прикрываю глаза, чувствуя, как грязь отлипает от моей кожи. За хилыми стенами дома, одиноко спрятанному в гуще леса, уже смеркалось. Я лежала в корыте, радуясь, что смогла найти пару ведер и натаскать воды из озера, чтобы помыться. А ведь казалось, прелести жизни скитальца уже позади, как же. Справа, в моем потрепанном рюкзаке, торчал кусочек бумаги. Я потянула его, чтобы вытащить карту, дарованную мне самой Лунной Девой. Эта карта пути в Глубоководье, где стоял ее самый большой и богатый храм. Дом Луны — Место, где мне будут рады.
Не знаю, что ждет меня дальше. Спрятать ли корону, или найти способ ее уничтожить; я знаю, что обязана избавиться от нее. Пока она не избавилась ото всех. И почему столь мощные предметы попадают в руки тиранам? Я — стена, что сдержит ее ото зла; но зло всегда будет гнаться за мной, дабы получить свое. Неужели я и правда стану пленницей собственной благодетели?
Я одеваюсь в тряпье в виде испачканной рубахи и кожаных штанин. От доспехов, в которых я побеждала Абсолют, пришлось избавиться; они были тяжелыми и не дали бы мне уйти далеко. Пока одеваюсь, пинаю мешок под стол; видеть ее не желаю. Эту проклятую реликвию, из-за которой все пошло по одному месту.
Не желая рассиживаться в хижине, пропитанной влагой и покрытой плесенью по углам, я выхожу на свежий воздух. К этому моменту небо стало синим; таким глубоким, непокоренным и неописуемо красивым, укрытым сотнями тысяч звезд. Я сижу на ступенях, таращясь в необъятную синеву. Где-то там сражается Лаэзель во имя своего народа. Борется за свободу от лже-богини, покоряет все больше инквизиторов, стоящих жизнями за Влаакит. И почему-то я верю в ее победу. Она не одна. Она могучая и воинственная. Такой она была с первого дня нашей встрече на наутилоиде, когда нас похитили, и оставалась такой до тех пор, пока мы не принесли победу в Фэерун. Сейчас бы мне очень пригодилась столь сильная союзница.
Шелест листьев откуда-то слева показался мне резким; я вздрогнула и тут же вскочила, осматриваясь по сторонам и чертыхаясь себе под нос. После всего произошедшего я не доверяю отговоркам вроде «всего лишь ветер подул». Я таращусь в изумрудную пучину кустов, таящей во мгле ночи, желая развидеть силуэт «гостя». Возможно это паранойя, и причиной лишнего шума стал пробегающий мимо кабан. Но шелест повторился, а после него я смогла увидеть — пусть и скверно — высокое прямое тело.
— Боги мне свидетели, если эта шавка Астариона, я порву тебя на части, — шепотом, скорее рыком твержу под нос, в душе испытывая толику ужаса и разочарования. Меня не могли найти. Это не может быть концом не начавшейся истории.
— Шавка Астариона? И это мне говоришь ты? — надменный, ледяной лепет. За нотками высокомерия я чувствую искреннее удивление — нет сомнений, некто, пришедший за мной в этот час, знает меня хорошо.
— Кто ты, — сжав челюсти говорю я, смотря в темноту, где раннее, как мне казалось, я точно разглядела человека, — уж если ты меня знаешь, то не будешь нарываться на неприятности.
Силуэт вновь показался, а после, как дымка, как сгусток темного тумана, встряхнулся и развеялся. Шаги вокруг меня такие легкие и неуловимые, как шелест листьев, даже тише. Гость, или лучше сказать, гостья, точно порхает над влажной землей; даже не оставляя следов подошвы. Мгновение, и я чувствую холод металла у своего горла.
— Ты далеко ушла от дома, Тав, — шепот, пропитанный ядом, ласкает мои уши, — и я следила за твоим путем слишком долго, чтобы понять, что это не свадебное путешествие.
Рывком отлипаю от своей «убийцы». Дело не в моей ловкости а, скорее, в нежелании гостьи меня убивать. Я смотрю вперед с поражением, с таким, словно ко мне спустилась сама Лунная Дева. Мой взгляд застывает на лице, украшенном старым выцветшим шрамом. Передо мной стояла Шэдоухарт.
— Вот эта встреча, не правда ли? — лепечет она, поняв, что я вдоволь насмотрелась, — жрица Селунэ и поклонница Шар, лицом к лицу... Снова.
— Шэдоухарт, как... Спустя столько времени..., — наши дороги разошлись еще в землях, пораженных темным проклятием. Когда я освободила дочь богини луны из ее темницы, построенной самой Шар. Когда Эйлин, гордое дите Селунэ, расправило свои крылья и покинуло темницу Темной богини. Тогда, как оказалось, я совершила большую ошибку; спасая земли от проклятия, я предала свою подругу. Отреклась от нее. И вот она здесь; живая и невредимая. Видно, ее богиня сжалилась над своей послушницей.
— Как я нашла тебя или как мне удалось выжить? — язвила та, отбрасывая кинжал в сторону. Ее черная коса нервно колыхалась на подувшем с севера ветру. Ее лицо зияло злобой и желанием расправы; но кинжал все также лежал на земле.
— У меня слишком много вопросов, чтобы сказать точно, — выпаливаю я, принимая свое поражение. Мне нечего сказать. Не о чем говорить. Не после всего, что было между нами и нашими богинями.
— Как видишь, на мне нет доспехов темного юстициара. Шар все еще не признала меня, — она говорила с горечью, но не с той, которую я представляла; Шэдоухарт была зла, но не разбита, — и, как видно, мы не превратились в мозгоедов. Значит все осталось по прежнему, в каком-то смысле.
— И, что, дите Шар пришло убить жрицу Селунэ дабы возвыситься? — горько усмехаюсь я, выдерживая паузу. Шэдоухарт смотрит в мои глаза, щурясь; а после разрывается хохотом.
— Я бы с радостью, но передо мной лишь ее тень. Правда, Тав, не так я представляла себе спасительницу Фэеруна и избранницу Астариона.
Подруга осматривает меня с изумлением. Должно быть, она не ожидала увидеть меня в подобном амплуа; не ожидала, что та девушка, преданная Селунэ, обладающая силой способной уничтожить Нетерейский мозг, будет стоять перед ней вся в пыли, точно оставленная на полке книга, с усталым, безжизненным взглядом.
- Это долгая история, Шэдоухарт, - шепчу я, опуская глаза в землю. Лицо жрицы становится серьезнее, она даже понимающе кивает и задумчиво посматривает на хижину подле нас.
- Быть может, пройдем в твою... Или не твою хижину, и поговорим?
Я киваю, позволяя себе улыбнуться. Не думала я, что до коликов в животе буду рада видеть Шаристку на пороге своего убежища.
***
Author Pov
Астарион стоял подле окна, осматривая город с высоты его башни; отсюда город казался особенно ничтожным. Маленьким, но до отвращения живым и ярким, как крупица лунной пыли на ладони. Бледная кожа мужчины словно сияет под лучами дневного солнца: он протяжно вздыхает, пытаясь насытиться, скорее упиться чувством своего всевластия, но не может погрузиться в него. Астарион зол, и эта отрава поражает его мозг быстрее церемофроза, от которого он чуть не превратился в мозгоеда месяц назад. Вампир пытается насладиться своим могуществом: он стоит перед солнцем, и оно не может превратить его в пепел. Голод, присущий вампирам, не зудит внизу живота. Стены дворца, богатого и огромного, полного слуг, стоят вокруг него непокоренной крепостью. Но все могущество превращается в смрад, когда, оборачиваясь на свою спальню, он не видит ее. Проклятую эльфийку, некогда пообещавшую ему свое сердце, свою жизнь, свою душу. Сбежала, как наглый предатель, подхватив заодно могущественную корону, которая возвысила бы их до богов. Астарион скалится, стараясь унять брезжущую ярость внутри.
Что же ты натворила, Тав...
Повторяет он чуть ли не каждый день как мантру, как молитву, которую зачитывала Тав каждый раз, когда обращалась к своей богине за силой. Что стоило тебе принести корону мне и позволить сделать нас ещё сильнее, ещё могущественнее, ещё более бессмертными?...
- Господин, к вам поспел Уилл Рейвенгвад, сын великого герцога..., - тяжёлые думы прервала слуга. Отродье полуэльф, с пустыми красными глазами и посиневшими губами. Астарион медленно повернулся к служанке, задумчиво всматриваясь в ее безжизненное белое лицо.
- Что же надобно моему старому другу? - пролепетал вампир, складывая руки в замок. Отродье пожало плечами; разумеется, никто не будет докладывать ничтожной слуге важные известия. Астарион молча пересёк комнату, торопясь к своему гостю вниз, в зал приемов.
Темные коридоры набитые пафосными картинами, казалось, содрогались при виде своего хозяина. Астарион пугал всех; своих слуг, гостей, и, казалось, его боялись даже стены. Когда же он прошел в зал, огромный, с окнами покрытыми плотными шторами из бархата, его взгляд тут же наткнулся на Уилла. Клинок Фронтира - все тот же, рогатый и одноглазый, сидел за накрытым до полна столом.
- Интересно, зачем столько угощений в доме вампира, - протянул Рейвенгвад, проходясь ладонями по штанинам, - и не одного графина с кровью...
- Какая честь, сын герцога соизволил навестить мою скромную обитель, - пропуская фразу Уилла пролепетал Астарион, а лицо его было каменным и мрачным. Уилл сощурился, вглядываясь в старого друга, и задумался: неужели в нем и правда не осталось и крупицы от прежнего Астариона?... Лишь гнев и жажда власти?...
- Я думал ты будешь более радостным, увидев меня, - хрипло посмеиваясь проговорил Уилл, мотая головой, - я поднялся из самого Ада, чтобы навестить тебя.
- И как тебе на службе у Мизоры? - Астарион сделал пару смелых шагов, а после с грохотом отодвинул стул, присев напротив друга.
- Славно, на удивление. В день, когда я отдал ей свою душу взамен на жизнь отца, я представлял себе более мрачную картину, - лицо Уилла было полно сомнений и печали - Астарион принял это как предостережение. Клинок Фронтира пришел не за жизнь трепаться.
- Что произошло на самом деле, Уилл? - красные глаза блеснули нетерпением. Астарион потерял умение слушать вместе с другими слабостями.
Уилл проводил в Аду много времени. Достаточно для того, чтобы быть вместилищем для дьявольских слухов и разговоров. Он впитывал их шепот, а после разбирал по частям и складывал свой пазл. Мизора, со временем, стала доверять ему гораздо больше, чем своим крылатым коллегам, и потому поведала ему славную историю: о том, как комбион Рафаил прознал о короне Карсуса, а больше о том, как та была похищена эльфийкой, некогда обещавшей ему корону взамен на молот. Молот Орфея, которым впоследствии воспользовалась Лаэзель, дабы освободить принца гитьянок от оков. Но вместо короны, Рафаил обнаружил на своих руках порванный и превращенный в пепел договор; Тав не просто осмелилась не дать дьяволу то, чего он желал, она посмела пробраться в его дом и уничтожить гарант их соглашения. А после выпархнуть оттуда незамеченной, как будто ее принес попутный ветер и с удовольствием вынес обратно.
И каково было удивление Уилла, который, узнав эту историю, обнаружил, что Тав сбежала вместе с короной. Когда не нашел ее подле Астариона и понял, в какую дьявольскую передрягу попала его старая подруга. Но сейчас, восседая напротив Астариона, поглощенного безумством, одержимым и жестоким, Уилл осознает кое-что ещё: побег Тав стал лучшим завершением их истории. Более того, кажется, ошибку совершил он сам, в момент, когда решил поделиться знаниями с Астарионом.
- Не думаю, что должен тебе это рассказывать, - Уилл потирает виски, и вампир буквально закипает от его медлительности. - и я бы ушел прямо сейчас из твоего гнезда раздора, ведь ты, Астарион, и правда превратился в чудовище, но... - он заглянул в его бордовые глаза и с сомнением нахмурил брови, - но несмотря на это, я все ещё чувствую, что Тав нужна тебе. Не из-за силы и не из-за мести. Просто нужна. И в этом стремлении мы снова сможем стать союзниками.
Астарион вспыхивает точно пламя и одним движением поднимает стол на воздух; Уилл не успел понять, как алые скатерти взмылись ввысь, а после, все подносы и щепки деревянного стола влетели в стену ярким брызгом. Сам Уилл был прижат к оконной раме. Он с ужасом смотрел в безумные глаза друга, не веря, что ледяные пыльцы сжимают его горло. Астарион давил его глодку с ощущением нескончаемого прилива бешенства. Одно упоминание Тав с чужих уст доводило его до агонии. Одно дело проклинать ее в своей голове, доводя себя до абсурда и веря в то, что ее не существует: умерла, испарилась, исчезла... Другое дело слышать о ней от других и понимать, что она все ещё жива, все ещё скрывается от него, прячется, бросает ему вызов. Что она правда предала его, предавала все эти дни, и каждый ее вздох полон этого гадкого предательства.
- Я найду ее и убью собственными руками, и ты скажешь мне все, что знаешь, - шипит Астарион, и Уилл тотчас падает в бездну отчания.
Он не должен был приходить сюда.