По ту сторону

Именно когда прозвучали слова, которых я так вожделела и так боялась, тело застыло как вкопанное, наотрез отказавшись двигаться с места. 

Я подняла глаза на Картера. Лицо почти обжигало от его дыхания — тяжёлого, острого. Казалось, он пробежал марафон, прежде чем постучаться ко мне в дверь. От него пахло терпким мылом, зубной пастой, совсем немного оставшимся шлейфом выпитого накануне пива и... им самим. Этот запах ни с чем не спутать — он заставлял меня умирать от тоски последний год, мерещущийся на каждом шагу, снившийся каждую ночь. Теперь я могла до него дотронуться, протянуть руку к ещё влажным после душа тёмным кудрям, ладонью провести по точёным скулам. И, кажется, Грейвс умел читать мысли, потому что в следующую секунду сам растрепал волосы, тряхнув головой почти как пёс.

— Где здесь можно побыть вдвоём без риска попасть на взбучку от твоего дяди?

— Я бы на твоём месте скорее боялась Фриду. Вот кто — монстр во плоти, — я взяла Картера за руку, переплетя наши пальцы, и потянула к лестнице на мансарду, откуда без лишних усилий можно было выбраться на крышу через небольшое круглое окно, опрометчиво легко вынимающееся из деревянной рамы.

Мы выбрались на пологую черепицу, холодную от скрывшегося несколько часов назад солнца. Мысленно я поблагодарила себя за укутанные в носки ноги, иначе рисковала продрогнуть уже через пару минут.

С крыши открывался вид на задний двор — маленький и уютный, огороженный невысоким металлическим забором. Здесь же стоял переносной гриль, небольшой садовый зонт, сложенный за ненадобностью и крытые качели — излюбленное место сестёр, за которое однажды нам даже пришлось подраться. Я проиграла.

Где-то в стороне листвой шуршал ветер, принося с собой аромат высохшей зелени, потушенного костра, резиновых покрышек и поздних цветов с соседнего участка — запах жилого района в удалении от густо населённого центра. 

Поток воздуха растрепал мои волосы, разметавшиеся по плечам и предательски лезшие в лицо. Картер заправил одну из кудрявых прядей за ухо, как бы невзначай дотронувшись большим пальцем до щеки. С нежностью и почти что трепетом провёл по коже, что горела под его прикосновением. Кислород в лёгких кончился ещё когда мы вылезли из окна. 

Грейвс искал мой взгляд, а я боялась на него посмотреть, будто не этого момента хотела почти больше всего на свете.

Его ладони мягко легли на лицо, невесомо поглаживая пальцами. Губы нервно дрогнули, будто Картер тоже сдерживал слёзы.

— Знаешь, я ведь так злился на тебя, когда ты уехала. Ужасно злился.

— Ты имел полное право, я ведь тебя бросила, Карт...

— Нет, не из-за этого. Я был жутко зол, что ты уехала, убежала, а я не мог тебе помочь. Я даже не понимал, что мы расстались, потому что только мог представить, насколько вам с Ником чертовски плохо. Но ещё больше я боялся, что больше не увижу тебя. Что ты ушла так же, как родители.

Тогда мне показалось, что лучше сорваться со скалы, упасть с не раскрывшимся парашютом или всадить нож в сердце, чем заставлять Картера вспоминать, как поступили с ним мать и отец — бросили мальчишку, совсем ещё малыша, оставили с бабушкой, а потом и вовсе одного.

Я хотела разорвать на части кого угодно, посмевшего причинить ему боль. И тогда точно пригодились бы новоприобретённые клыки и когти.

«Я бы никогда тебя не бросила» — крутилось в голове, но хватило ума прикусить язык и не произнести слов, которые сама же не смогла сдержать. 

Бросила ведь. Бросила, решив, что так для всех будет лучше и что не буду вмешивать его в собственную боль. А в итоге готова хоть сколько замаливать грехи, а он стоял передо мной, такой родной и тёплый, и дрожал от чувств, не в силах выразить словами. 

— Мне не хватит наглости просить у тебя прощения. Я знаю, что не заслужила. Что даже сейчас подставляю тебя под удар и не даю спокойно жить. Всё это не стоит того, чтобы тебя так истязать. Ты не представляешь, сколько бы я отдала, чтобы никогда не уезжать, не потерять тебя, не потерять маму...

Слёзы брызнули из глаз вслед за резким всхлипом — надрывным, сворачивающим лёгкие. Вся не высказанная горечь и любовь текли из меня ручьём, норовя снести всё на своём пути. Падали последние шаткие преграды, что маленькая хрупкая Лайза возводила кирпич за кирпичиком, в надежде, что никогда не придётся повторять.

Картер обнял меня — крепко, до хруста костей, так, чтобы не осталось и капли воздуха — и я почувствовала, как его пальцы коснулись спины под футболкой, мягко опустившись по позвонкам. 

Я хваталась за него, почти скребла ногтями, не в силах остановиться — мне казалось, что в любой миг он пропадёт и этот момент растворится в воспалённом сознании, как утихает фантазия после слишком живого сна. 

Он же терпеливо ждал, пока мои истязания иссякнут, пока от истерики не останется лишь сбитое жадное дыхание и неравномерная дрожь.

Было одновременно холодно — от откровенности одежды и темноты октябрьской ночи — и жарко — от его тела, прижимавшегося к моему. 

Я слышала, как сбивчиво стучит сердце Картера, раз за разом врезается в грудную клетку, закладывает от напора уши.

Мне было так чертовски плевать, что полутора этажами ниже спит его девушка и парень, с чувствами к которому всё ещё придётся разобраться. Эгоизм брал верх над благоразумием — даже слёзы поджал под себя. Кажется, какой-то своей жуткой тёмной частью я понимала, к чему всё идёт, и надеялась как ребенок перед поездкой в Диснейлэнд.

Моя путёвка в сказку стояла прямо передо мной и от этой близости подкашивались ноги и сворачивалось от вожделения нутро.

— Что бы ты себе не придумала, я ни о чём не жалею.

— Это в тебе говорит глупость или ангельское терпение?

— Я ни о чём не жалею, потому что абсолютно всё в итоге привело к тебе.

Этот смех. Эта улыбка — мёртвого с могилы поднимет, светит, что июльское солнце в жаркий полдень. Открытый взгляд — сам он весь как открытая книга, но лишь немногим доводилось знать, что за этим слоем рубаха-парня живёт самый прекрасный в мире человек. 

И ради этого человека я разберусь со всем, что мне только предстоит пережить. Исправлю себя, брата, кого угодно — лишь бы он больше никогда не страдал. Тем более — из-за меня.

— Я сейчас кое-что сделаю, а ты постой смирно, пожалуйста. Понимаю, что просить бесполезно, но вдруг в этот раз получится без моего сломанного носа.

От шёпота Картера, коснувшегося уха, захватило дух.

Прошла ещё одна маленькая вечность, обернувшаяся секундой, прежде чем его губы соприкоснулись с моими. Едва-едва, словно собираясь с силами, словно спрашивая разрешения, а потом — всё крепче, захватывая и увлекая за собой полностью.

Это был способ выразить всё, что годами росло между нами, не облекая любовь в слова.

Я потянулась к нему ещё ближе, обняв за шею, чувствуя, как Картер тоже не может дышать и захлёбывается от эмоций. Он прервался на мгновение, чтобы заглянуть мне в глаза, убеждаясь, что я тоже хочу продолжения — хотя готова поклясться, что моё тело безмолвно отвечало лучше всего. 

Невольный, но такой вкусный стон сорвался с его губ прежде, чем поцелуй спустился к шее, к пульсирующей артерии. В висках стучало от возбуждения. Хотелось укусить Грейвса, причинить ему страсть и боль другого рода — словно в моих жилах текла не волчья, а вампирская кровь. 

Его щёки порозовели от холода, тёмные волосы взъерошились. Казалось, любить его ещё больше уже было нельзя — но всегда находились такие моменты, как этот, каждый раз переступая черту невозможности.

Глаза пытались ухватить малейшую деталь, запомнить всё до миллиметра — кобальтовый взгляд, подёрнутый тёмной поволокой; раскусанные почти до ран губы, припухшие от напористых поцелуев; улыбка — хищная, победоносная, словно на меня смотрел не долговязый смешной одноклассник, покоривший моё сердце, а взрослый, до одурения притягательный юноша, похитивший сердце у влюблённой наивной дурочки.

Только вот проблема в том, что то, что я чувствовала по отношению к нему, детской влюблённостью уже давно не ограничивалось. Это чувство росло и крепло годами, подпитываясь каждой встречей, каждый поступком. Оно набирало силы, ютилось в груди, грелось под сердцем как ласковый котёнок, однажды готовый порвать за своего хозяина.

В тот момент, когда Картер целовал меня на крыше, я поняла, что не смогу поделить его ни с кем. Я слишком жадна до него, даже если тогда он был со мной вместо той, с кем мне приходилось делить комнату.

И по тому, как его тело неистово жалось ко мне, сминало в ладонях, жгло влажными губами, можно было понять, что Грейвса тоже не интересовало ничего, кроме меня.

Господи, за этот миг можно было продать душу, если б она ещё у меня была.

— Надо идти внутрь, ты совсем продрогла, — Карту не меньше моего было трудно оторваться, но он проявил больше мужества и отстранился первый, продолжая держать в объятиях, успокаивая неистовствующее дыхание.

— Умеешь же ты испортить момент, — я усмехнулась, поведя плечами, и огляделась вокруг, проверяя, не застал ли нас кто-то из домашних.

Будто что-то нарочито тянуло меня посмотреть вниз, в дальний угол участка, где кончался свет фонаря. На белёсом кругу мелькнул рыжий всполох, слух резанул злой, почти отчаянный рык.

Хотелось верить, что его слышала лишь я, но вновь пустившееся в пятки сердце подсказывало, что я не права. 

Волшебство момента утекло как песок сквозь пальцы — быстро и безвозвратно. Но в груди всё ещё теплилось до неправильности приятное чувство. Чувство, что теперь всё наконец так, как должно быть.

С остальным придётся разбираться, когда наступит новый день.

Мы вернулись на чердак, ещё пуще прежнего осторожные, ступавшие по половицам в чёткой надежде, что старая древесина не выдаст секретов, произошедших под яркой луной. Неслышно закрылась дверь на мансарду, зашелестела поступь ног по ступеням.

Я лишь в последний момент успела увернуться от вихря белых волос, что летел навстречу, и кинулась к стене, сжав в кулаке ткань кофты в области сердца.

— Миста, умереть же со страху можно! — я возмущённо на неё шикнула, почти что подпрыгнув от неожиданности. Картер, казалось, замер даже не дыша, глядя то на меня, то на Мисту, появившуюся из ниоткуда. Из этого же "ниоткуда" спустя мгновение выплыл Джек, заспанный, но, что не могло не радовать, хотя бы немножко улыбающийся.

Малышка, обведя всех присутствующих пылающим гневом взглядом, насупилась, и протянула оппоненту банкноту — десятку, кажется. Нехитрый улов.

— Я же говорил, — хмыкнул Джек и так же быстро, как и появился, скрылся в комнате.

— Вы на нас спорили? — снял с языка мой вопрос Картер, состроив такую гримасу, что скисло бы молоко. 

Если бы во тьме можно было что-то разглядеть, то моё лицо впору было бы использовать вместо запрещающего сигнала светофора. Что ж, потом я вспомнила, что у оборотней незаконно хорошее зрение...

— Джек лучше меня в азартных играх.

— Спокойной ночи, Лайза, — Картер легко поцеловал меня в щеку и оставил нас вдвоём с Мистой в коридоре прежде, чем я успела отойти от оцепенения.

— Мальчишки, что с них взять, — хохотнула подруга и потащила в нашу спальню, — всё расскажешь, но позже.