Глава 20. Берега
Его пальцы коснулись подбородка. Медленно, аккуратно, будто боясь перегнуть палку, Оуэн повернул моё лицо к себе.
Мне казалось, что я безмолвно понимаю людей — зачастую они читались открытой книгой, только перелистывай одну за одной страницы. Но с ним всё было иначе — сколько не смотри в подёрнутые ночной чернотой глаза, в них не найдёшь ответов.
Буду честной — за последнее время я устала что-либо искать.
Большой палец чуть требовательнее поманил за собой. На мгновение грудь перестала заходиться всхлипами, я боялась сделать даже короткий вздох, не успев осознать, что произойдёт дальше.
На его губах я почувствовала собственные слёзы. Оуэн целовал меня чутко, мягко, словно опасался разрушить хрупкую грань происходящего. Было ли это реально? Не знаю. Но что страшило меня больше прежнего — почему так хотелось, чтобы он не заканчивал?
Я шумно выдохнула, отстранившись на несколько сантиметров. Успела поймать лишь отблеск взгляда. Ингрем смотрел куда-то в сторону бара. До нас донёсся звук с силой захлопнувшейся двери. Нутро разделилось на две части — первая желала, чтобы то, что случилось, не увидел Картер. Вторая же — чтобы наоборот стал свидетелем.
Я поднялась с колен, качнувшись и плотнее закутавшись в куртку. Оуэн не спускал с меня глаз. Вытер высохшие дорожки влаги с щёк, легко задержавшись большим пальцем на нижней губе. Вальяжно опёрся на багажник автомобиля, не тушуясь о его владельце, и достал из джинсов пачку красного Мальборо. Щёлкнуло кремниевое колёсико зажигалки, приветливо мигнула искорка, встретившись с белёсой обёрткой сигареты. Потянуло приятным табачным дымом.
Он выглядел озорным школьником, которого не успели поймать за очередной выходкой. Мне же хотелось провалиться под землю от того испытанного минутой назад диапазона эмоций. Голова не выдерживала внутреннего напряжения и отказывалась здраво функционировать. Следы пережитой истерики /но не пережитой боли/ давали о себе знать, накрыв ощутимой поволокой — тянуло спрятаться от остальных, отдохнуть, отдышаться, дать себе волю выстрадать всё до последней капли, чтобы нутро иссохло до трещин, чтобы не хотелось ровным счётом ничего. Только перевернуть страницу и начать всё заново.
Когда-то у меня это блестяще получалось. Может, это как езда на велосипеде?..
— Зачем ты это сделал? — Вопрос не давал покоя, хотя ответь Оуэн или нет, облегчение бы не пришло. Но мне нужно было знать. В конце концов, вечер не станет хуже, потому что хуже уже некуда.
— Сделал что? — Ингрем будто бы игрался, филигранно подняв бровь, пальцами передвигая зажигалку между костяшек. Это монотонное движение действовало практически гипнотично. Хоть что-то в этой жизни могло быть размеренным и постоянным.
— Не заставляй меня произносить это вслух.
— Сделал что, Лайза? Поцеловал тебя?
Собственное имя, обёрнутое в его тембр голоса звучало упоительно приятно, как если бы он перебирал каждую букву словно языком катал конфету во рту. Я была готова поклясться, что Оуэна забавляла складывающаяся ситуация. Ему это наверняка ничего не стоило, он вынуждал меня саму отвечать на его вопросы, как провинившегося перед родителями ребёнка. Терпеть подобное не хотелось — не то состояние, не та ночь, не тот год. Испытаний уже хватило.
Я развернулась и собиралась было уходить, совершенно не считаясь с обстоятельствами — на дворе почти за полночь, а город если и маленький, то далеко не всегда такой безобидный. А с моим обворожительным талантом влипать в неприятности — так и вовсе рискованно опасный.
Его рука сжалась вокруг запястья чуть крепче нужного, однако он не заставил меня развернуться — просто держал и ждал, пока я оглянусь на него сама. Под рёбрами мигом забилась тревога, но постепенно утекла, когда в глазах Оуэна я не нашла угрозы. В его глазах тлели бедовые мрачные огоньки, пугающе органично сочетаясь с пристальной внимательностью.
— Куда ты собралась?
— Праздник как-то не удался, — я решилась ёрничать, но выходило, откровенно говоря, жалко. Льстило, что он не собирался отпускать меня одну, но так бы сделал на его месте любой. По крайней мере, в это хотелось верить.
Наступила долгая неуклюжая пауза. Нависали тёмно-фиолетовые, почти что чёрные тяжёлые тучи. Тянуло грозой и озоном, воздух становился удушливее, но холоднее, статично замирая. Ночь предвкушала удар молнии.
— Я хотел, чтобы ему тоже было больно.
Дождь ещё не пошёл, но меня окатило ледяной волной гнева. Тело загорелось от возмущения — пламенеющие смущённым румянцем щёки теперь топились злостью. Оставалось лишь догадываться, откуда во мне ещё брались силы на хоть какие-то эмоции.
— Значит, это всё специально? Лишь бы Картер увидел? Ты просто хотел его взбесить, Оуэн? Спасибо, получилось блестяще, вот только не его!
Связки срывало на крик. Да и пусть — нет никакой разницы в том, останется ли это между нами или меня услышит весь квартал. То, что за дверью тогда стоял Картер, теперь не подвергалось никаким сомнениям. Возможно, какая-то моя часть была благодарна Ингрему за то, что тот сделал. Может быть, так я смогла задеть того, кого хотела бы обидеть меньше всего на свете.
Но если задела — значило ли это, что его раны тоже до сих пор кровоточили?
Вариантов отступления не оставалось. Изначально безобидный вечер обернулся глупой трагикомедией, где я снова не герой зрительских симпатий. Судьба не уставала сардонически усмехаться. Буфером между сторонами стала Миста, словно почувствовавшая, что стоило появиться перед нами именно сейчас. Несуразность произошедшей ситуации затмевал только громкий воодушевлённый спор Руби и Джека, точный предмет которого на слух определить так и не удалось — мысли витали всё ещё где-то не здесь. Мне хотелось как можно быстрее попасть домой, чтобы не видеть лица ребят, отражающие широкую шкалу от беспокойства до нездорового любопытства.
Холод прокрадывался под кожу, не спасла даже куртка Оуэна. Никто больше не пытался разрядить обстановку или вернуться назад в бар — попытки безвозвратно утеряны, спектакль окончен. Братья и Руби разбрелись по домам, обещав дать знать о себе с утра. На парковке остались мы с Мистой, Оуэн и Картер с Кэтрин. Что ж, труппа на подбор. Вот только спектакль весьма претензионный.
Грейвс то и дело смотрел то на меня, то на Ингрема. Я даже на почтительном расстоянии чувствовала, как клокотало у него в груди. Под острыми точёными скулами заходили желваки. Чудно было понимать, что ожесточение ему к лицу — сперва пугающая, ставшая завораживающей синева взора держала в липком напряжении. Готова поклясться — ещё немножко, и эти двое перегрызли бы друг другу глотки. Сложись этот вечер, эта осень, эта жизнь иначе — и мне бы это польстило. Но я не могла перестать чувствовать горечь и... стыд?
В чём я виновата перед ним? Кроме того, что разрушила наши и без того немногочисленные шансы на счастье год назад?
В родные пенаты добирались в стоящей столбом тишине — вместе с Мистой и Оуэном. К просьбе завезти меня первой на мою отраду прислушались и посему не пришлось искать способы поддерживать разговор.
До смерти устав, в сон я при этом провалилась ещё не скоро, удивившись бы на утро, что вообще смогла уснуть. Но стоило за окном задребезжать первому отсвету рассвета — тот размывал акварельными красками розовый смог на небосклоне — как телефон ядовито разразился надоедливым звонком. Это был Майкл.
— Прости за такую рань, мартышка. Случилось кое-что очень плохое.