Глава 56
Song: Way Down we go – KALEO
Тео Диас
Я натянул черную толстовку и накинул капюшон на голову. На улице начал моросить легкий дождь, а небо затянулось пасмурностью. Маленькие быстрые капли стали касаться кожи лица и головы. Холодный ветер ударил по телу. Я сел на мотоцикл и поехал.
Мимо проносился весь город. Печальные улицы, тусклые листья, одинокие деревья. Людей практически не было, все успели спрятаться внутри зданий. Лишь несколько мужчин стояли под навесом и курили.
Я остановился напротив белого большого дома и заглушил мотор. Большая часть моего детства и юности прошла именно здесь. Какие-то моменты я отчаянно пытался забыть, даже забыть это место, но всё же оно хранит большую часть моей жизни. Как же раньше я ненавидел быть здесь. А всё из-за одного человека.
— Здравствуй, отец. — Сказал я, зайдя в дом.
Передо мной стоял мужчина пятидесяти пяти лет. Высокий, статный, с округлым животом, но сохранивший юношескую стройность, с уже видневшейся проседью и голубыми чистыми глазами. Серьезность, скрытая злость, чистый гнев.
— Здравствуй, проходи, — он указал рукой в гостиную.
Внутри дом был всё такой же. Ничего лишнего, консерватизм, отголоски старины. Не то, чтобы отец не признавал новых технологий, он скорее не видел в них смысла по большей части. Машины, телефоны, ноутбук, телевизор – всё таки имели место быть. Скорее он не был ценителем и не использовал то, что заменяет рабочий труд. Посудомойка – нет, робот-пылесос – нет, говорящий помощник – что только за чертовщину не придумают! Картины, скульптуры, особые интерьеры, книги были не пусты для него. Я бы сказал, духовная деградация в перемешку с физическим здравием, по-моему, однажды, я ему так и сказал.
Практически во всём у нас были противоположные взгляды. Он хотел совершенно не такого сына. Упрямый, непримиримый, агрессивный, патриархальный. Однако, нельзя судить лишь с одной стороны. Думаю, и я – не подарок для него. Мы не сходимся во взглядах, а он не хочет уступать.
— Мать ушла на рынок. — Сказал тот, садясь на кресло.
— Да, наверное. — Небрежно сказал я. К горлу подкатывала обида и боль. — Мы давно не общались с тобой.
— Да. — Кивнул тот. — Как ты, сын?
Я поднял глаза на него. Его взгляд был не привычен для меня. Он смотрел на меня с заботой и любовью. Я впервые в осознанном возрасте увидел такой его взгляд. Отец сожалел. Он извинялся передо мной за все эти годы.
На глаза навернулись слёзы. Я подошел к нему и обнял. Отец обхватил мою спину и крепко сжал. Он нуждался в этом также как и я. Слёзы навернулись на глаза.
— О Боже, отец, прости... Мне так жаль.
Я начал всхлипывать. Отец похлопал меня по спине и вытер слёзы с лица. Говорят, мужчины не плачут. Но ведь мы все – люди, и мы все имеем право на эмоции. И неважно, мужчина ты или женщина. В первую очередь ты – человек. Можно мы, наконец-то, перестанем соответствовать чужим ожиданиям, чьим-то правилам, установках о людях, которые придумали, чтобы нам жизнь медом не казалась.
Если задуматься, то вся наша жизнь предрешена ещё задолго до нашего рождения. Ведь как мы рождаемся, нам сразу же твердят о том, что мы должны. Создай семью, роди детей, построй карьеру, добейся успеха. Говорят, что жизнь – это чистый лист, а мы в ней художники, сами решаем, какую картину создать. Но на деле это не так. В этой жизни всё решено за нас. Даже если нам кажется, что мы сами выбрали такой путь, на самом же деле туда нас направило давление общества. Ведь всё в этой жизни навязано, всё схвачено не нами. Не рождаемся же мы с желанием заводить семью, строить отношения, добиваться успеха. Этого от нас ожидает общество. А мы стараемся соответствовать их требованиям. Разобраться в том, чего хотим именно мы, мы, а никто другой, на самом-то деле очень сложно. Многие люди порой за всю свою жизнь не могут разобраться в этом, так и живут по тому плану, что предписало им общество.
Люди говорят, что мы – самые разумные, умные, великие. Homo sapiens – человек разумный. Но что на деле? Иногда,.. зачастую, кажется, что люди ничтожны. Сами создают правила, чтобы им же подчиняться. Перед нами открыты все двери, но мы продолжаем следовать плану, который придумали не мы, да нам он и не сдался, если разобраться. Боже, есть много «но», зачем, почему, что если. На всё один ответ – это жизнь. И нам в ней не разобраться.
— Ты всё ещё играешь в бильярд? — Спросил отец с горькой улыбкой.
Так странно, что отец с сыном стали так далеко друг от друга. Неужели нам прийдется заново узнавать друг друга? Как когда-то отец помогал мне познать мир, теперь он хочет открыть этот мир во мне.
— Да. — Пожал плечами я и сел на коричневый замшевый диван. — Иногда с парнями мы собираемся, но.. не часто.
Было конфузно. Я чувствовал это стеснение между нами. Сразу же вспомнилась наша последняя игра в бильярд. Отец научил меня ей. Мы смеялись, папа учил меня новым приемам. Помню, тогда я впервые выиграл его.
— Мы можем поиграть на выходных. — Но он осекся и растеряно посмотрел на меня, почесав затылок. — Ну, если ты не занят. Можешь позвать своих друзей, а я познакомлю тебя со своей компанией.
Я тряхнул головой и улыбнулся.
— Нет, конечно, давай соберемся и поиграем.
— Как дела на работе?
Сердце заныло от боли. Отец впервые спросил о моей работе без злости или ярости. Он впервые повёл себя как достойный отец, которому интересны увлечения сына. Я всю жизнь нуждался в этом.
— Всё хорошо. Через четыре недели я еду в Лондон на обучение.
Отец кивнул. Уверен, мать не раз рассказывала ему об этом.
— Мама сказала, что у тебя появилась девушка. — Он посмеялся в ладонь. — Хотя ты её знаешь, она только об этом и говорит.
— Да. У нас всё сложно.. Мы расстались.
Я не познакомил отца с ней.
Что лучше смирение или борьба? Когда человек борется за лучшие условия твоей жизни, по его мнению. Думает, что направляет тебя на верный путь. Но в то же время вступает с тобой в борьбу. Потому что он считает, что может помочь сделать твою жизнь лучшей. Или ситуация, когда он по всем смирился, предоставил тебе право выбрать самому. Когда уступил, перестал бороться.
Я много лет не общался с ним. Но все эти годы знал, что он меня любит. И для меня не могло существовать отца лучше него. Да, было много всего плохого, ужасного, злого, обидного, больного. Но я никогда не скажу ему, что он – плохой отец, это не так. Даже дело не в том, что бывают люди хуже него, пьяницы, наркоманы, те, кто бросил своего ребёнка. А в том, что если бы не он, я бы не вырос собой, не имел бы эту жизнь. Я бы, наверное, не был счастлив, не нашел покой.
— Ты говоришь о себе и ней, как об едином. Это значит, что всё не так сложно. — Он улыбнулся.
Я увидел на его лице глубокие морщины. И впервые осознал, как отец постарел. Годы шли сокрушительно быстро.
— Мы расстались. — Повторил я, будто отец не услышал или не понял в первый раз.
— Я тебя умоляю. Это дело пяти минут. Если люди любят друг друга, то ничто не способно остановить их. Я бы сказал, что влюбленные люди – самые опасные. Никогда не знаешь, на что они способны.
Опора отца в жизни дает сильную уверенность. Сколько бы тебе ни было лет, он всегда останется твоей силой, которая защитит тебя. Когда он поддерживает тебя, ты чувствуешь себя такой же силой, которой для тебя является отец.
— Не спорю, что мы сами усложняем себе жизнь. Но без трудностей было бы всё ужасно скучно.
Он рассмеялся низким баритоном. От его смеха на душе сразу потеплело. Вот он – опять мой активный отец, а я – шестнадцатилетний парнишка.
— Точно. Кто стал бы читать книгу, в которой не встретилось бы ни одной трудности? Люди бы умерли со скуки и нудности.
Может быть он и прав. То, с какой легкостью и уверенностью отец произнес это, заставило и меня поверить в смысл его слов.
В прихожей послышались звуки, и я услышал открытие и закрытие двери. Через минуту к нам зашла мама с пакетами продуктов. Она радостно оглядела нас, явно прийдя в шок. Я взял пакеты и поцеловал её, почувствовав приятный уличный холодок от лица.
Мать приготовила нам на скорую руку франсезинью, сэндвич с большим количеством мяса, поверх него два тоста, покрытых толстым слоем сыра, а по краям мясной соус.
— Это божественно, мам. Лет сто уже не ел франсезинью! — Сказал я, закатывая глаза от удовольствия.
— Почаще приходи к нам, мать будет готовить лучшие блюда. — Подмигнул мне папа.
Женщина закатила глаза, а мы с отцом рассмеялись. На ужин она пообещала приготовить мой любимый рис с уткой, а пока отправила нас куда подальше с "зоны своего управления". Нам с отцом осталось лишь подчиниться. На кухне, безоговорочно, главная – она.
— Сыграем в футбол? — Спросил отец, а я засмеялся и пожал плечами.
Мы вышли во двор и прошли к небольшому подобию футбольного поля. На улице совсем похолодало, мурашки прошлись по телу. Почти все желтые, яркие листья опали с деревьев, оставив лишь голые стволы. Трава поредела и прижалась к земле. Но в ясном небе всё ещё светило незаменимое солнце. Единственное, что согревало холодную землю и грело душу.
Папа взял футбольный мяч и опустил на центр площадки. Мы подбросили монетку. Его всегда – орел, моя всегда – решка. Орел. Отец улыбнулся и обвел мяч вокруг меня. Я отобрал его у самых своих ворот и начал двигаться в противоположном направлении.
— Гол! — Закричал я и начал радостно бегать по площадке.
Отец в это время завладел мячом, я попытался отобрать его, но он пропустил его между моими ногами и попал прямо в ворота.
— Учись, пока я жив! — Кричал тот.
Игра окончилась ничьей. Хоть отец и говорит, что последний год был за ним, я не могу признать его. Я отвлекся в этот момент! Мать как раз позвала на ужин. Как тут устоять?!
— Ну что, спортсмены, как игра? — Спросила мама, накладывая порцию риса с индейкой.
— Ничья, мам.
— Я победил, Амара! — Запротестовал отец.
— Ох-ох-ох, победа для каждого. Как вам еда? — Спросила радостная мама, махая деревянной ложечкой с рисом.
— Очень вкусно, мам!
После ужина мы все сели напротив камина. До сих пор помню, как мы покупали его. Отец был против, но мать настояла на своём. Они всегда были очень разные. Отец любил простоту, строгость, отсутствие лишнего. Мать же наоборот, обожала всякие побрякушки, мелочи, в общем-то то, что создает уют. Дом, по большей части, был выполнен в традициях отца, но мать смогла "отвоевать" некоторые мелочи, например, как этот камин.
— Тео, сынок, что-то случилось? — Тревожным голосом спросила мать, взяв меня за руку.
Я промолчал. Да многое случилось. Но я не хочу вовлекать тебя в свои проблемы. Мы переглянулись с отцом.
— Почему, мам?
— Ты приехал к нам с отцом, ведешь себя как ни в чем ни бывало. Я тревожусь о тебе, Тео!
— Всё в порядке, мам. Не волнуйся, хорошо? — Я поцеловал её в щеку, и она улыбнулась, поверь моим словам. — Как бизнес, пап?
Я не так часто называю его папой, по крайней мерк в сравнении с мамой. Мам, мам, мам – по пятьдесят раз за день.
— Всё хорошо, сынок. Кстати об этом. После моей смерти единственным наследником всего моего состояния будешь ты. Ну, и мама если продержится дольше меня. — Тот посмеялся, а мать толкнула его в бок.
— Пап, давай не будем об этом. Ты проживешь как минимум до ста. Сейчас только самый расцвет жизни.
Он посмеялся и отмахнулся от меня.
— Я хочу, чтобы ты знал. Не захочешь вести бизнес – продай всё к чертовой бабушке, захочешь вести, но разоришься – так плевать. Не буду просить тебя быть благоразумным, я и так знаю, что ты сделаешь всё с умой.
— По-моему, ты только что сказал, что я всё просру.
Отец громко рассмеялся, а я – следом за ним. Он одобрительно похлопал меня по спине, так и говоря «мой сын, мои гены».
— Тео, позови Алю к нам в гости. Давайте посидим все вместе, вчетвером. — Сказала мать, а я вздохнул.
— Посмотрим, мам.
Она выдохнула со словами «что там смотреть». Я тихо посмеялся.