40
Какой-то скрип. Рядом с ней, в кресле, кто-то сидел. Потом на губах оказалась прохладная влага — всего несколько капель, но ей тут же захотелось взять чашку самой и пить. Божественная вода. Она была вкуснее всего на свете. Плечо ужасно болело, но эту боль можно были и перетерпеть, лишь бы пить и пить, — по нет. Чашку отодвинули от ее губ. Она слабо попыталась ухватиться за нее, но она исчезла из пределов досягаемости.
Потом Елена попыталась дотронуться до своего плеча, но этого ей не позволили все те же осторожные невидимые руки, — пока они же не промыли ее ладони теплой водой. Потом они приложили к ней пакетики со льдом и завернули ее в простыню, как мумию. Холод снял поверхностную боль, хотя оставалось и много других болей, глубоко внутри.
Обо всем этом было слишком трудно думать. И когда руки убрали лед — к тому моменту она уже дрожала от холода — Елена позволила себе снова скользнуть в сои.
Дамон ухаживал за Еленой и усыплял ее, снова ухаживал и снова усыплял. В идеально обустроенной ванной он нашел черепаховую щетку для волос и расческу. Выглядели они вполне функционально. И еще кое-что Дамон знал точно — никогда в жизни — или не-жизни — волосы Елены не выглядели так, как сейчас. Он осторожно попытался пройтись щеткой по ее волосам и обнаружил, что там колтуны, справиться с которыми будет труднее, чем ему казалось. Когда он нажал посильнее, Елена зашевелилась и забормотала что-то на своем странном сонном языке.
В конце концов, все сделал именно процесс расчесывания. Не открывая глаз, Елена подняла руку, взяла щетку из его руки, а потом, когда она наткнулась на большой колтун, нахмурилась, подняла вторую руку, ухватила ею волосы и попыталась протолкнуть щетку через колтун. Дамон мог только посочувствовать. За свою многовековую жизнь он не раз отпускал длинные волосы — когда иначе было нельзя, и, хотя волосы у него были такими же хорошими, как и у Елены, ему было знакомо ощущение безнадежности, когда ты начинаешь рвать на себе волосы от самых корней. Дамон уже собирался отобрать у нее расческу, как вдруг она открыла глаза.
— Что?.. — начала она и заморгала.
Дамон напрягся, готовый, если понадобится, снова погрузить ее в ментальную темноту. Но она даже не попыталась ударить его расческой.
— Что... случилось?
Ее чувства читались легко. Ей не нравилось происходящее. Ей не понравилось снова просыпаться, имея лишь слабое представление о том, что с нею было, пока она спала.
Дамон смотрел на ее лицо, готовый кидаться в бой или улепетывать, а она начала медленно ставить на место кусочки произошедшего.
— Дамой? — Она окинула его взглядом своих лазуритовых глаз, который для Дамона был равносилен удару ниже пояса.
Этот взгляд говорил:
«Ты лечишь меня? Мучаешь? Или ты просто любопытный зритель, который, попивая коньяк, наблюдает за тем, как кому-то плохо?»
— Вампиры используют коньяк в кулинарии. Пьют они арманьяк. А я не пью... ни того ни другого, — сказал Дамон и тут же испортил весь эффект, добавив скороговоркой: — Я не угрожаю. Клянусь, Стефан оставил меня в качестве твоего телохранителя.
Строго говоря, если брать сухие факты, это было правдой. Стефан проорал: «Лучше позаботься о Елене, предатель и поддонок, или я найду способ вернуться и оторву тебе...» Шум драки заглушил остальные слова, но суть Дамон уловил. И был намерен отнестись к этому поручению предельно серьезно.
— Никто больше не сделает тебе ничего плохого, если ты позволишь мне присматривать за тобой, — добавил он, вступая в область вымыслов, потому что было очевидно: тот, кто напутал ее или вытолкнул из машины, сделал это, когда Дамон был рядом. Но больше ничего такого не случится, поклялся он. Как он ни опростоволосился в прошлый раз, отныне он гарантирует, что Елену Гилберт никто и пальцем не тронет, — а не то он умрет.
Он попытался залезть в ее мысли, но она долгим взглядом посмотрела в его глаза и передала ему слова — совершенно отчетливые и абсолютно непонятные: я знала, что была права. Все это время это был кто-то другой. И Дамон почувствовал, что, несмотря на боль, Елена испытывает глубокое удовлетворение.
— Я повредила плечо, — она подняла правую руку, чтобы потрогать его, но Дамон ее остановил.
— Оно было вывихнуто, — сказал он. — Какое-то время поболит.
— И еще лодыжку... Но кто-то... Я помню, что была в лесу, посмотрела вверх, и там был ты. Я не могла дышать, но ты порвал траву и взял меня на руки... — Она в изумлении уставилась на Дамона. — Ты спас мне жизнь?
Эта фраза прозвучала как вопрос, но на самом деле вопроса там не было. Она просто удивлялась тому, что казалось ей невероятным. А потом она заплакала.
Первая слезинка ребенка, впервые испытавшего страх одиночества. Чувства неверной жены в тот момент, когда муж застал ее с любовником.
А может быть, плач молоденькой девушки, которая узнала, что ее враг спас ее от смерти.
Дамон заскрежетал зубами в бессильной ярости. Мысль, что Шиничи, может быть, подсматривает за ними, ощущает чувства Елены, пожирает их... — она была невыносима. Шиничи сделает так, что Елена все вспомнит, в этом он не сомневался. Но так и тогда, чтобы это позабавило его больше всего.
— Это моя работа, — жестко сказал он. — Я дал клятву.
— Спасибо тебе, — всхлипывая, проговорила Елена, — Нет, пожалуйста, не отворачивайся. Я серьезно. Ойййй — тут есть бумажные салфетки — или хоть что-нибудь сухое? — Ее тело снова затряслось от рыданий.
В идеальной ванной оказалось множество бумажных салфеток. Дамон взял их и вернулся к Елене.
Он отвернулся, а она сморкалась, не переставая плакать. Не было зачарованного и чарующего духа, не было неумолимого и загадочного борца со злом, не было опасной кокетки. Была лишь истерзанная девушка, задыхающаяся, как раненая лань, и всхлипывающая. Как ребенок.
Его брат, разумеется, нашелся бы, что ей сказать. А он, Дамон, понятия не имел, что делать, — разве что он точно знал, что готов убить за это. Шиничи узнает, что это такое — связываться с Дамоном, если в дело вовлечена Елена.
— Как ты себя чувствуешь? — отрывисто спросил он. Никто не посмеет сказать, что он воспользовался ситуацией, — никто не посмеет сказать, что он сделал ей плохо только для того... чтобы использовать ее.
— Ты дал мне свою кровь? — недоуменно спросила Елена, а когда он бросил быстрый взгляд на руку с закатанным рукавом, добавила: — Нет-нет, просто я уже знаю это ощущение. Это было, когда я только... снова вернулась на землю после того, как была духом. Стефан давал мне свою кровь, и в конце концов я... запомнила это ощущение. Это очень тепло. И немного не по себе.
Дамон развернулся и посмотрел на нее.
— Не по себе?
— Ощущение переполненности — вот здесь, — она прикоснулась к шее. — Мы думаем, что это симбиотические штуки... для вампиров и людей, которые живут вместе.
— Ты хотела сказать, для вампира, который обращает людей в вампиров, — жестко сказал он.
— Да, только я не обратилась, когда еще была наполовину духом. Но потом... я опять стала человеком, — она икнула, изобразила жалкое подобие улыбки и снова принялась работать щеткой для волос. — Я могла бы попросить тебя посмотреть на меня и убедиться самому, что я не стала вампиром, но... — Она сделала легкое беспомощное движение.
Дамон сел и представил себе, что испытывал тот, кто ухаживал за Еленой, когда она была духом-ребенком. Образ казался мучительно заманчивым.
Он решился.
— Ты сказала, что тебе не по себе. Ты хотела сказать, что теперь я должен взять немного твоей крови?
Елена отвернулась, потом снова посмотрела на него.
— Я сказала, что я благодарна тебе. Я сказала, что у меня ощущение... переполненности. Просто я не знаю, как еще поблагодарить тебя.
Дамон учился владеть собой несколько столетий. В противном случае он сейчас бросил бы что-нибудь через всю комнату. Он не знал, что делать, — смеяться или плакать. Она предложила ему саму себя в благодарность за спасение от страданий, от которых он должен был избавить ее, но не смог.
Но он не был героем. Он не был таким, как святой Стефан и не собирался отказываться от главного из всех возможных вознаграждений, в каких бы условиях его ни предлагали.
Он хотел ее.