Полное собрание сочинений

— Геннадий Алексеевич! Ну пожалуйста, позвольте сдать экзамен досрочно! Ведь я готовилась! И еще буду готовиться. Неделя впереди!

Студентка улыбалась, обнажая роскошные белоснежные зубы. Я почему-то решил, будто только сейчас понял, что подразумевают, когда говорят «сахарная улыбка». Девушка старалась пустить в ход все козыри, все свое очарование и обаяние. Она бежала за мной, не отставая.

— Геннадий Алексеевич! Понимаете, мне очень нужно! Я Вас очень прошу. — Она остановилась, надеясь, что я сделаю то же самое. Но я продолжал идти. Девушка снова догнала меня.

— Ну разве можно быть таким бездушным? Неужели Вам трудно принять? Я же знаю! Я не отниму у Вас много времени!

— Послушайте, Клемина! Я не имею права это делать. Экзамен сдается только в сессию.

— Геннадий Алексеевич, один раз можно сделать исключение? Я же все лабораторки своевременно сдавала, и на практических оценки у меня были хорошие. Вы ведь хвалили меня, помните? Я тогда просто обалдела от счастья. А вся группа тайно умирала от зависти! Ей-Богу, Геннадий Алексеевич! Я же не буду из Вас веревки вить, как некоторые. Пожалуйста!

— Клемина! Да Вам только на подготовку я обязан два часа дать! Не могу я с каждым студентом столько времени возиться! Вы математику изучали? Посчитайте, сколько мне понадобится суток на одни только экзамены, если я с каждым буду сидеть более чем по два часа?

— А я могу и без подготовки! — выбила она у меня из рук последний козырь. — Вы беседуете со мной пять минут. И если выясняете, что я не готова, отправляете меня за дверь. Тогда я приду с группой. Ну Геннадий Алексеевич! — девушка скорчила деланно плаксивую физиономию, — Пожалуйста! Пять минут! — она опять обворожительно улыбнулась, почувствовав, что я в душе уже сдался.

— Ладно. Но только пять минут. Идите в эту лабораторию, пока я помою руки после лекции.

Она вбежала в лабораторию радиоизмерений, а я направился в преподавательскую. И только тут я увидел, что у двери своего кабинета стоит Ампиров, а рядом Анна Краус. Она держала папку, а профессор подписывал на ней какую-то бумагу.

— Все. Можете ехать. Я вечером позвоню в Москву, и Вас будут ждать. Геннадий Алексеевич! — обратился он ко мне на ходу, — Зайдите ко мне в кабинет. Неотложное дело есть.

«У него все дела неотложные, других просто не бывает», — подумал я, а вслух сказал:

— Это срочно?

— Не очень. Я здесь буду еще минут тридцать-сорок. Так что жду.

Я вымыл руки и вошел в лабораторию радиоизмерений, где меня с надеждой ожидала красавица Клемина.

— Ну что, вы действительно подготовились?

— Готовилась, Геннадий Алексеевич! Правда! — она игриво улыбнулась.

— Посмотрим как Вы подготовились. Готовилась — это несовершенный вид глагола, а я хотел бы слышать Ваш ответ в совершенном. Напишите мне, пожалуйста, — я на секунду задумался, — прямое преобразование Фурье.

— Пожалуйста.

Она открыла тетрадь и стала что-то писать.

— Клемина, чтобы записать преобразование Фурье, нужно пять секунд, не более.

— Я думаю. Вот. — Она повернула ко мне тетрадь.

— Не нужно поворачивать. Я так разберусь. Неверно, Клемина.

— Как это, неверно? — удивилась она и кокетливо надула губки.

— Так. Неверно — и все.

— Гм! — она скорчила капризную физиономию, — А что здесь неверно?

— В этой несчастной формуле, которую мы писали на каждой лекции раза по три, не меньше, вы сделали три ошибки. Подумайте.

Я посмотрел на часы.

— В Вашем распоряжении три минуты.

— Только три? Мы же договорились, что пять.

— Две Вы уже использовали.

— А-а-а, я поняла! Здесь два «пи» не нужно! — Она принялась интенсивно зачеркивать.

— Верно. А что еще здесь не так?

— Еще... — удивилась она и вздернула черные и тонкие, как шнурочки брови.

— Да. Что еще?

— Ну, наверное, здесь в показателе не плюс, а минус...

— Верно.

— Верно?! — ее милая мордашка засветилась радостью.

— А еще что? Я же сказал, что у Вас три ошибки.

— Три? — она всматривалась в формулу, как в китайский иероглиф невероятно сложного начертания. — По-моему, все верно, Геннадий Алексеевич.

— Вы уверены?

Она еще раз посмотрела на формулу.

— Да, уверена!

— Так вот, Вы интегрируете по частоте, а нужно по времени. Все! Беседа окончена.

Я встал из-за стола.

— Ах, да! Конечно же, по времени! Это я так, просто описалась! Вот, смотрите, я исправила!

— Поздно уже. Дорого яичко ко Дню Христову!

— Как? Я же все сама написала! Ну, подумаешь, в одном месте описалась! — она снова улыбнулась.

— Мы же договорились — пять минут. Все. Ваше время истекло. Я пошел. Меня заведующий кафедрой ждет.

— Геннадий Алексеевич! Миленький! Прошу Вас! Спросите еще что-нибудь! Я готовилась! Вы же видите! — Она заморгала часто-часто, и на ее ресницах заблестели слезинки.

«Ладно, Бог с ней, — подумал я, — пусть катится. Поставлю ей тройку!»

— Уговорили — тройка!

— Тройка? Только за одну букву?

— А остальные две ошибки?

— Но я же их сама исправила!

— Но одна формула — это еще не полноценный экзамен! Вы должны ответить на три вопроса и еще решить задачу! А Вы и с одной формулой не справились! Причем самой главной!

— Но мы же с Вами выработали условия! Пять минут — и все! А я готовилась! Вы же не станете отрицать? Ну, пожалуйста! Маленькую четверочку! Как Вы говорите, с сорока семью минусами! Пожалуйста! Я к Вам в следующем семестре приду! Вы мне на второй части зададите вопрос по первой! Геннадий Алексеевич! А сейчас авансом четверочку, мне больше не нужно!

Я посмотрел на часы. Шеф уже наверняка нервничает. Хитрая же чертовка эта Клемина!

— Ладно! С сорока семью минусами! Считайте, что ваша халтура на этот раз прошла. Давайте зачетку.

— Спасибо! Спасибо, Геннадий Алексеевич! Вы даже не представляете, какое доброе дело сделали! Вам сторицей воздастся! Вот увидите!

— Ладно. Все, идите.

Она схватила зачетку и пулей вылетела из лаборатории. А я пошел к шефу.

— Ну как, уломала Вас эта Клемина? Сколько Вы ей притулили?

«Чертов шеф! Как обычно — подслушивал!» — досадовал я.

— Четверочку, Валентин Аркадьевич. Пусть катится. Она неглупая девочка.

— Ну, Гена! Просто Вы не в состоянии устоять перед женщиной!

— Что значит, не в состоянии? Я же сказал — умная девочка. И на четверку знает.

— Еще бы! Ноги от шеи, юбка выше Петра Великого, декольте до пояса — конечно же, будет умная! Что Вам еще надо? А если бы к тому же и блузку расстегнула, Вы бы наверняка и на пятерку расщедрились! Так нельзя работать, Гена! Вы же кафедру дискредитируете! Она вот побежит к подружкам и скажет: вы ему только покажите, сами знаете что, и он готов!

— Валентин Аркадьевич! Я готов проверить ее перед любой комиссией, если Вы делаете такие намеки! Давайте сейчас, в Вашем присутствии! Она на четыре знает!

— Достаточно! Остановитесь, Геннадий Алексеевич! Только на будущее запомните, что на нашей кафедре критерием выставляемой оценки являются не женская красота, не длина юбки, не форма ножек, не глубина декольте, не размер сисек и не фютили-мютили! А знания, знания и только знания!

— Я отвечаю за ее знания!

— Я же сказал, хва-тит! Давайте работать, а не пререкаться!

«Теперь будет муссировать среди коллег во всех ракурсах! Лучше бы я ей на завтра назначил, когда на кафедре и духу его не будет!» — подумал я и, проклиная собственную мягкотелость, сел у его стола, всем своим видом показывая, что готов слушать указания хоть до вечера.

— Гена, радиозавод согласился делать нам платы для скоростных реверсивных счетчиков, — продолжил он абсолютно спокойным и доброжелательным голосом. Как будто полминуты тому назад вовсе и не орал.

— Вы мне уже говорили об этом. Еще вчера. Вы думаете, что я забыл? Или не понял?

— Не кипятитесь. Послушайте. Так вот, для металлизации отверстий они требуют от нас хлористый палладий в кристаллическом виде. Наш снабженец Матвейцев уже обзвонил все магазины. Хлористого палладия в готовом виде нет нигде. Но заказчик доставил нам металлическую ленту. Из нее нужно приготовить кристаллический хлористый. Я хочу, чтобы этим занялись Вы.

— Но я же не химик. Я понятия не имею, как это сделать.

— Да остыньте же вы, наконец. Дослушайте до конца. Вот я и хочу, чтобы Вы обратились к химикам и попросили их сделать нам это в порядке научно-технического сотрудничества. Мы имеем возможность зачислить на полставки одного-двух человек по этой теме. Скажем, на пару месяцев. Это, конечно, многовато. Но их нужно как-то прикормить, поняли? Нам наверняка еще придется к ним обращаться. А фактор материальной заинтересованности — весьма существенная вещь. Это вы знаете.

— Понял, Валентин Аркадьевич. Есть у меня связи с химиками. Сейчас попробую позвонить. Разрешите? — я протянул руку к телефону.

— Пожалуйста, — он пододвинул телефон и откинулся на спинку кресла.

Я набрал номер.

— Алло! Кафедра общей и неорганической химии? Бориса Романовича можно?

— Нет-нет! Только не Бориса Романовича! — Он надавил на кнопку отбоя, — Обойдемся без этого маразматика! У нас четыре кафедры химии, а мы будем обращаться к этому старому склочнику! К кому-нибудь другому!

— Почему склочнику? Кроме того, я не знаком ни с кем из других химиков.

— Если я говорю, что он склочник, значит, я знаю, что говорю, — шеф открыл свою пижонскую крупноформатную записную книжку в кожаном переплете, привезенную накануне из Сомали. — Поэтому обратимся на кафедру аналитической химии. Вот. Тридцативосьмилетний профессор Савчук Сергей Ильич. Заведующий кафедрой.

Он набрал номер.

— Никто не подходит! Разбежались уже! Вот дисциплина! Как шестнадцать ноль-ноль — в институте никого нет!

Он оторвал трубку от уха, готовясь положить, но в это время она хрюкнула, и оттуда послышался голос:

— Да!

— Это говорит профессор Ампиров Валентин Аркадьевич, завкафедрой основ радиотехники. С кем я говорю? Вы, Сергей Ильич? Мне повезло. У Вас что, после четырех кроме заведующего уже никто на кафедре не работает? Почти как у нас. Я по делу. Нам нужно приготовить хлористый палладий из металлического. Сможете кому-нибудь поручить? Металлический будет завтра. К Вам подойдет мой старший преподаватель. Очерет Геннадий Алексеевич. Завтра он получит палладиевую ленту и придет к Вам. Отлично. Мы Вас оформим на полставки по нашей теме на два месяца. И еще одного человека можем. Идет? Вы завтра когда сможете? Отлично.

Он прикрыл микрофон ладонью.

— Гена, как у Вас завтра с занятиями?

— Только первая пара.

— Сергей Ильич, после первой пары сможете? После третьей? Идет! Он будет у Вас. Все. До свидания.

Шеф положил трубку, потирая руки.

— Видите, на каком уровне мы решили вопрос! А Вы — Борис Романович. Самый большой химик, которого Вы знаете! Все. Вы мне сегодня больше не нужны. Хотя, постойте. Чем черт не шутит, может первый отдел еще и работает?

Он опять набрал номер. Ответили незамедлительно.

— Алло! Это Вы, Дмитрий Степанович? Валентин Аркадьевич. Как там наш палладий получить? Когда подойти? Да хоть сию минуту! Сейчас к Вам подойдет мой старший преподаватель. Запишите, Очерет Геннадий Алексеевич. Он все получит — нам нужно отдать его в работу завтра рано утром. Все. Он уже идет. Пока.

— Гена, нам повезло. Начальник первого отдела выдаст вам палладий самолично прямо сейчас. Ну, с Богом! Идите.

В первом отделе меня ждал не Дмитрий Степанович, а какой-то клерк. Он спросил у меня удостоверение и открыл сейф. Потом долго взвешивал, заполнял бумаги, заставил меня расписаться в нескольких местах, и я, наконец, получил палладиевую ленту и сопроводительный документ в придачу.

На другой день после второй пары я был в кабинете Савчука. Он оказался высоким шатеном с красивым лицом, в строго наглаженном костюме темно-стального цвета, ослепительно белой рубашке и при аккуратно завязанном сером галстуке в красную полоску. Приветливо поздоровавшись со мной за руку, он предложил сесть и позвонил по телефону.

— Людочка, зайди ко мне, пожалуйста.

Вошла миловидная блондинка лет двадцати трех - двадцати пяти и улыбнулась сначала Савчуку, а потом и мне.

— Это моя аспирантка. Людмила Сергеевна. Она приготовит вам хлористый палладий. Людочка, это старший преподаватель кафедры основ радиотехники. Геннадий Алексеевич. Он даст тебе палладиевую ленту. Приготовь, пожалуйста, поскорее. Вопросы есть?

— Нет, Сергей Ильич. Все ясно, — ответила аспирантка и встала, приглашая меня следовать за нею.

Мы вошли в довольно мрачное помещение, в котором стоял отвратительный запах каких-то химикатов.

— Ну, где Ваш палладий? — спросила аспирантка, — Геннадий..., простите, забыла отчество.

— Просто Гена.

— А я — Люся.

— Ваш шеф называл Вас Людой.

— Ему так больше нравится. Но все называют меня Люсей. Как мама дома.

— Отлично, Люсенька. Вот Вам палладий.

Я извлек из портфеля моток металлической ленты.

— Где Вы его хранили?

— В этом портфеле. А что?

— И ты не боялся?

— Чего?

— Что тебя могли ограбить. Ты знаешь, что он идет по цене платины? А здесь килограмма полтора, верно?

— Тысяча четыреста семьдесят восемь граммов с миллиграммами. Вот Документ.

— Тебя могли ограбить.

— Но кто знал, что я ношу в портфеле?

— Могли узнать.

Она взяла большой химический стакан и втиснула в него ленту. Потом поставила его в вытяжной шкаф и стала заливать какой-то жидкостью.

— Чем это ты его заливаешь?

— Царской водкой, Гена.

Я смотрел, как металл лежит в смеси кислот, словно в воде и ждал, когда же он начнет растворяться. А Люся достала новую школьную тетрадь и с серьезным видом принялась в ней что-то записывать. Закончив писать, она открыла вытяжной шкаф и поболтала в жидкости стеклянной палочкой.

— Ну как, Люся? Скоро мы получим хлористый палладий?

— Процесс растворения уже идет. Видишь, металл покрылся мелкими пузырьками?

— Вижу. А когда этот процесс закончится?

— Ну, через сутки, не раньше. Палладий реагирует медленно. Это же платиновый металл! Так что можешь идти. Придешь завтра. А еще лучше — послезавтра. Шкаф я закрою и опечатаю. Все, увидимся послезавтра, Гена. До свиданьица!

— Пока, Люся. Пойду проинформирую своего шефа. Преподам ему урок химии.

Но хлористого палладия очаровательная Люся не получила ни завтра, ни послезавтра. Даже после выходных в химическом стакане ничего не изменилось. Только металлическая лента покрылась едва заметным слоем мельчайших пузырьков. Как Люся ни болтала стеклянной палочкой, ничего существенного не происходило. Наконец она сказала:

— Ты знаешь, Гена, я подняла всю, какая у меня есть, литературу по этому поводу. Вроде все делаю верно. Но процесс идет крайне вяло. С такими темпами мы с тобой можем прождать не меньше года. Да и то я не уверена, что у нас что-нибудь получится. Вообще-то это далеко от того, чем я занимаюсь по линии аспирантуры.

— Что же будем делать, Люсенька?

— Не знаю. Доложи своему шефу. Пусть с моим свяжется, чтобы он перепоручил это кому-то другому.

Вид у нее был такой унылый, что мне ее стало жаль.

— Не переживай, Люсенька. Раз это не твое амплуа, то ничего не поделаешь. Ну, пока!

Через полчаса я докладывал ситуацию шефу. Ампиров был взбешен.

— Этого еще не хватало! Вторую неделю ни хрена не могут сделать! Посмотрим, что сейчас этот пижон Савчук скажет!

Ампиров несколько раз набирал номер, но было занято.

— Только болтать там умеют! Что можно говорить по телефону так долго! О чем? Эта ваша красотка, наверное, свои любовные разговоры разговаривает! Не иначе!

Мне стало немного жаль бедную Люсю, но я промолчал.

— Вот, наконец-то наговорились! Слава Богу! Гм! Теперь никто не подходит! Что за кафедра! То ли какой-то дом отдыха, то ли сумасшедший дом!

Минут через пятнадцать шефу удалось дозвониться.

— Алло, Сергея Ильича, пожалуйста! Это вы? Ну, к вам дозвониться, как в Совет Министров СССР! То занято, то никто не подходит. Что там с нашим заказом?

Мне было слышно, как Савчук оправдывается и что-то пытается разъяснить. Ампиров слушал, покусывая губу и время от времени исступленно возводя глаза к небу. Наконец у него терпение лопнуло, и он, перебив Савчука, заорал в трубку, что было сил:

— Ваша аспирантка ни хрена не может! У нее реакция, говорит, не идет! Мы вам доверили важное дело! Что будем делать? Правительственная тема стоит на месте! Мы завод держим! А она там умничает и отчеты составляет! Нам нужны не ее отчеты, которые не что иное, как пустая писанина! Перевод бумаги! Нам нужен хлористый палладий! Я же вам деньги плачу!

— Пусть ко мне приходят Ваши люди. Я все сам сделаю, — ответил Савчук.

— Спасибо, Сергей Ильич! А то поручили такое важное дело полуграмотной аспирантке — брызгалке, которая хорошо умеет только ногти чистить!

Он резко швырнул трубку.

— Вот так и у нас. Просто беда — все приходится делать самому! Никому ничего нельзя поручить!

Но у профессора Савчука реакция тоже не пошла. Он повел меня в ту же лабораторию, где в опечатанном вытяжном шкафу стояла посудина с нашим палладием все в том же состоянии.

— Подождите меня здесь, Геннадий Алексеевич. Сейчас я переоденусь, и мы с Вами попробуем разрубить этот гордиев узел.

Через десять минут Савчук вошел в лабораторию в заправском спецкостюме, кислотостойком фартуке, таких же перчатках и темных импортных защитных очках. Я был уверен, что при таком «зверском» снаряжении все пойдет, как по маслу.

— Людочка так старалась, что просто-напросто забыла подогреть раствор. Вот мы сейчас это сделаем, и Валентин Аркадьевич будет доволен, — пропел Савчук мягким бархатным баритоном.

«Красавец-мужчина, — подумал я, — женщины таких обожают. Люся, разумеется, тоже не исключение».

Он включил мощную электроплиту, и мы стали наблюдать за процессом. А Сергей Ильич деловито комментировал:

— Вот видите, реакция ускорилась. Пузырьки стали крупнее. Вот, отделяться начали.

Минут через пятнадцать жидкость закипела, вытяжка работала на полную мощность. Мы ждали и ждали, а металл все не растворялся. Наконец, Савчук не выдержал.

— Знаете, Геннадий Алексеевич, я должен проконсультироваться у коллег. Это не мой профиль. Но мне очень интересно. Все должно идти в нужном направлении, но что-то мы делаем не так. Отложим это до понедельника. Или, если хотите, обратитесь к кому-нибудь другому.

Я вышел из лаборатории и побрел к нашему корпусу в препаршивом настроении. Шефа на месте не было, но уйти я не мог. Нужно было доложить ситуацию, чтобы он потом не вылил все на меня. И тут опять я вспомнил о Борисе Романовиче Манойленко и решил ему позвонить, несмотря на недавние возражения шефа.

Борис Романович оказался на месте.

— Приходи, парень, приходи. Поможем, дорогой. Как же так — крестнику не помочь! Ты женат?

— Да, Борис Романович! Двое детей. А что?

— Жаль. А то бы мы тебя здесь засватали. Невест у нас — пруд пруди. Одна краше другой. Давай к нам. Хоть посмотришь на них. Неси все материалы и что там еще. Я здесь часа два буду. Не меньше.

Борис Романович внимательно просмотрел Люсины записи.

— Эта девица все делала правильно. Только вот незадача — сама по себе эта реакция не пойдет. Вернее, пойдет, но очень медленно. Вот мы сюда сейчас катализатора подбавим.

Он взял из стеклянного шкафа какой-то флакончик и хлюпнул из него в банку с реагентами. Жидкость в банке закипела, запыхтела, забулькала и начала окрашиваться в красно-коричневый цвет.

— Бач, яка бурхлива реакція!

Как и недавно Савчук, Борис Романович поставил банку в вытяжной шкаф на электропечку, опустил стеклянную шторку и включил подогрев. Реакция пошла еще веселее. Он улыбнулся своей добродушной юношеской улыбкой. И в свете солнечных лучей на его зубах засверкали золотые коронки.

— Подождем с полчасика, и все будет как в аптеке. А там выпарим, и ты уйдешь с готовым порошком. У тебя есть во что взять?

— Нет, Борис Романович. Я думал, это на несколько дней.

— Не беда, парень, не беда. Мы тебе вот коробочку дадим, шпагатиком перевяжем, а завтра на завод отнесешь.

— Спасибо, Борис Романович. А вот у профессора Савчука реакция тоже не пошла. Как и у его аспирантки.

— Это Сережа, что ли? Студентом у меня был. Очень толковый парень, между прочим.

Немного помолчав, он продолжил:

— Да... теория, дружок, это одно, а практика — это другое. Я, может быть, такой умопомрачительной теории не знаю, как наш Сережа Савчук. Но я знаю, что получится, если то-то и то-то налить в колбочку. И что надо делать, чтобы реакция пошла в нужном направлении.

Он подошел к шкафу.

— Все, парень, идет как надо. Нужно только время. А время сейчас активно работает на нас с тобой.

Юлий Гарбузов.

27 октября 2001 года, суббота.

Харьков, Украина.