24. Встреча с Борисом Романовичем
Я и мои бывшие однокашники, а теперь сотрудники нашей лаборатории и преподаватели кафедры, после напряженного трудового дня уходили домой теплым июльским вечером вместе с Будником и Ампировым. Еще жарко пекло летнее солнце и едва начала спадать липкая жара. Асфальт был мягкий, как мох на болоте, и источал характерный запах. Сразу за воротами института мы встретили Бориса Романовича Манойленко, который когда-то, еще на первом курсе читал нашему потоку химию.
Первым поздоровался я. Остальные меня поддержали.
— Здравствуйте, Борис Романович!
— Привет, привет, крестники! Как жизнь молодая?
— Спасибо, Борис Романович! Трудимся, как можем, — ответил я.
— И где же ты, парень, трудишься? — продолжил он.
— На кафедре основ радиотехники.
— В какой роли, дружок?
— Старпрепом, Борис Романович.
— Не в отпуске?
— В отпуске, но по науке еще продолжаем трудиться.
— Энтузиасты, значит?! Отдыхать тоже надо, друзья мои.
Как и следовало ожидать, Ампирову это пришлось явно не по вкусу. И он не замедлил высказаться в своем репертуаре:
— Лучший отдых — любимое занятие, Борис Романович.
— Так, дружок, может осточертеть все на свете, даже самое, что ни на есть любимое занятие.
От такой фамильярности Ампирова передернуло.
— Вы считаете, что мы с Вами уже успели подружиться? — с вызовом спросил шеф.
— А я, братец, со всеми дружу, — спокойно ответил Борис Романович.
Пытаясь разрядить неловкую обстановку, вмешался Мотыльков:
— Обязательно отдохнем, Борис Романович.
Ампиров не мог не воспользоваться случаем, чтобы не вставить свою ядовитую реплику:
— Кое-кто и на работе неплохо отдыхает. Верно, Геннадий Алексеевич.
— Не то, что на работе, дружок, а даже если ты только числишься на ней и при этом дома сидишь — никогда не отдохнешь! Нервы, братец, у всех есть, — пришел мне на выручку Борис Романович.
— Кому что, — Ампиров потянул за рукав Будника. — Миша, пойдем.
Но к Буднику уже успел обратиться Борис Романович:
— А ты кем трудишься, малый?
— Заведующий Проблемной научно-исследовательской лабораторией, кандидат технических наук, старший научный сотрудник Михаил Всеволодович Будник, — опережая Мишу, поспешил отрекомендовать его Ампиров.
— Ого! Молодец, парень. А ты, пигалица, что? Тоже преподаватель? — обратился он ухажерским тоном к Булановой, словно забыв, что ему уже за восемьдесят.
Она неподдельно расхохоталась:
— Ха-ха-ха... Да, Борис Романович! При всей своей, как вы говорите, «пигаличности» я тоже преподаватель. И тоже старший, как и Гена.
— Шустрая ты, пигалица! Молодец. А детей уже нарожала?
— Двоих: сына и дочку.
— Ну, ты не пропадешь на старости лет. Будет куда голову приклонить. А кем же ты, очкарик, трудишься? — спросил он, глядя со святой непосредственностью в лицо Ампирову.
— Борис Романович, я заведующий кафедрой основ радиотехники, доктор технических наук, профессор Ампиров Валентин Аркадьевич! Слышали?
— Слышал, дружок, слышал! Кто же о тебе не слышал? Да ты ведь из нас ближе всех к Господу Богу!
— А почему вы тогда со мной «на ты» разговариваете? Я же не мальчик!
— Для меня, братец, ты еще мальчик. Как и вот эти птенцы, — он указал на нас с Будником и Мотыльковым. — Тебе-то ведь даже и до пятидесяти, как от Казани до Бреста, верно?
— Так, Миша, я пошел! — Ампиров вприпрыжку зашагал в сторону Пушкинской. За ним, словно на поводке, нехотя засеменил Будник.
— Ишь, не нравится! — сказал Борис Романович, провожая Ампирова насмешливым взглядом. — Знаю я его, как облупленного. Чванливый уж больно. Зазнался. Пусть немного поскачет. А то уж очень на него люди жалуются. Людей нужно любить. А если Бог не дал, то хотя бы уважать, — лицо Бориса Романовича, несмотря на преклонный возраст, сияло задорной юношеской улыбкой.
И мы, сердечно попрощавшись с ним, хохоча, пошли к трамвайной остановке.
На другой день было воскресенье. С утра я отправился в магазин за мясом. Очередь была часа на полтора, но впереди я увидел улыбающуюся Шорину. Она помахала мне свернутой газетой, и я подошел.
— Привет! Я думала, что ты уже не придешь! Сколько можно держать для тебя очередь?
— Прости за опоздание, — подыграл я ей, — с детьми завозились.
— Ну, вот еще! Он с детьми забавляется, а я ему очередь держи! Становись, пока еще нас обоих не выгнали! — сказала Элеонора, отступая на полшага назад, чтобы освободить для меня место.
Я стал впереди нее. Люди покосились на нас, но никто не сказал ни слова. Я тихонько толкнул Элеонору локтем в бок — спасибо, мол. В ответ она ухмыльнулась, и в ее глазах заиграли, забегали, запрыгали так хорошо знакомые задорные шоринские огоньки — знай, мол, наших!
— Вчера вечером я видела, как ты с портфелем шел домой. Ты что, работаешь?
— Да, Элла. Шеф просил фоторегистратор закончить.
— Нужно закончить. Он говорит, что ты умница.
— А мне он только гадости говорит.
— Ты что, не знаешь стиль шефа? Он же считает, что хвалить людей нельзя, иначе они распустятся и перестанут работать.
— Порочная метода, между прочим, — с горечью констатировал я.
— Согласна. Но в этом весь шеф. Его не переубедишь. Зато если кто-нибудь со стороны посмеет обидеть тебя или еще кого из наших, он ему глотку перегрызет! Он умеет ценить людей и защищать их. Ты бы слышал, как он раньше Будника ругал! Мишка даже увольняться думал. На полном серьезе со мной этот вопрос обсуждал. Еле его переубедила. А потом, после сдачи темы, шеф сказал мне: «Все-таки Миша умеет работать»! И вот видишь — кандидатом его сделал! Так, твоя очередь подходит. Бери, что тебе надо.
В плотной тени раскидистого клена я подождал, пока Элеонора скупится.
— Ты домой? — спросил я.
— Нет, я пришла к родителям. Они здесь за углом живут. Дети сейчас у них; мама готовит, а я снабжением занимаюсь. Мне еще на базар предстоит ехать, — сказала Шорина и посмотрела на часы.
— Выходит, твои родители — мои соседи. Пойдем, я тебя провожу. Хочется поболтать. Заодно узнаю, где живут твои старички, — предложил я.
— С удовольствием. Что там еще нового в лаборатории? В Африку готовятся?
— Наши «африканцы» все сейчас на полигоне. Аппаратуру испытывают. А здесь основные усилия брошены на сличение шкал времени. В конце сентября сдача очередного этапа.
— Шеф не дурак. Подключил тебя к временным делам. Сегодня это самая перспективная работа в лаборатории. Он сам мне об этом сказал.
Немного помолчав, она добавила:
— Если не во всем институте. Увидишь, после завершения работы он предложит тебе защиту по этой тематике. Какие там еще новости?
— Пожалуй, только одна.
Я рассказал о вчерашней встрече с Борисом Романовичем. Выслушав, она резко бросила:
— Дурак!
— Спасибо, Элла. И за что ж это я дурак? — с обидой спросил я.
— Не ты, а этот идиот — твой Борис Романович. Ты ему сказал, что он дурак?
— Нет, разумеется.
— Зря. Надо было сказать, что ты — старый дурак. Шефа знают и у нас, и за границей. И так уважают! А тут — на тебе — какой умный нашелся! Имей в виду — шеф тебе этого не простит. И всем остальным тоже.
— Чего не простит, Элла?
— Того, что вы слышали, как его громогласно унизили. Он такого не прощает. Даже если бы ты его поддержал. А ты даже на это не решился.
— Моя совесть чиста.
— Наивный. Это еще ничего не значит. Шеф очень тщеславен и мучительно переживает такие унижения. Тем более — в присутствии группы подчиненных.
Юлий Гарбузов.
27 октября 2001 года, суббота.
Харьков, Украина.