Полное собрание сочинений

Войдя в преподавательскую, я увидел на фоне окна, залитого ярким зимним солнцем, нашего престарелого заведующего, который сидел за своим двухтумбовым столом и что-то писал. Он поднял голову и, взглянув на меня сквозь очки в старомодной оправе, добродушно улыбнулся.

— Здравствуйте, Дмитрий Кузьмич! — поздоровался я, небрежно бросив на стол папку с конспектом.

— Здравствуйте, Геннадий-свет-Алексеевич! Как здоровьице? — ответил он с интеллигентной улыбкой, откладывая авторучку.

— Спасибо. В порядке пока что. А Ваше?

— Как говорится, Вашими молитвами. Вам тут звонили из политехнического. Из Вашей альма-матер, так сказать. Телефончик я записал, только куда вот я задевал его...

Он порылся в бумагах на столе и выудил, наконец, нужную.

— Да вот же, — он протянул мне записку. — Звонивший назвал свою фамилию. Как же его, дай Бог памяти... Нет, не вспомню. Простите, записать не успел. А телефон здесь. Приятный такой молодой голос. Бархатный баритон с красивым украинским акцентом.

«Это, несомненно, Коротченко. Интересно, какие же там новости», — подумал я и, взглянув на стариковские каракули Дмитрия Кузьмича, понял, что не ошибся.

— Он кланялся Вам и просил позвонить ему, как только освободитесь. Ну, звоните. А я пойду, чтобы не мешать вашей беседе, — сказал Дмитрий Кузьмич и поднялся со стула.

— А у меня, Дмитрий Кузьмич, секретов нет, — слукавил я. — Так что уходить Вам, ей-Богу, не стоит.

— Я не люблю смущать людей своим присутствием. Звоните, а то он уже, наверное, заждался Вас.

Дмитрий Кузьмич вышел из преподавательской, а я набрал номер. Было занято. Я повторил. Опять занято. Где-то, наверное, с десятого или двадцатого раза ответил певучий голос ампировской секретарши:

— Кафедра.

— Здравствуйте. Коротченко Валентина Прокофьича можно?

— Здравствуйте. Сейчас. Подождите минуточку. А кто спрашивает?

— Однокурсник его, Очерет моя фамилия.

— Попробую его найти. Пожалуйста, не кладите трубочку.

Через пару минут в трубке послышался спокойный голос Коротченко:

— Алло. Коротченко у телефона.

— Валя, это я, Гена Очерет. Ты звонил?

— Да, Гена. Приходи. Кажется, твой вопрос решен положительно. Только прежде чем идти к шефу, найди, пожалуйста, меня. Ты когда сможешь, чтобы я шефа предупредил?

— Сегодня в шесть вечера. Раньше не получится. Он будет в это время?

— Годится. У него как раз в семнадцать сорок лекция заканчивается. Я буду в лаборатории. Спросишь — Лара меня позовет. Ты ведь ее уже знаешь?

— Да, в прошлый раз успел познакомиться.

— Ну, тогда до вечера.

— До вечера, Валюша. Будь здоров.

Я подошел к двери кабинета Ампирова и посмотрел на часы. Без пяти шесть. За дверью было темно, а возле нее стояло несколько человек. Я прошел дальше по коридору и остановился у стола секретарши. Она вопросительно подняла глаза, но, узнав меня, приветливо улыбнулась.

— Валентин Аркадьевич сейчас на лекции. Вот-вот будет здесь. Он помнит, что Вы должны прийти. Просил подождать его возле кабинета.

— Спасибо, Ларочка. А где я могу найти Коротченко?

— Минуточку. Сейчас я ему скажу.

Лара встала и, грациозно покачивая бедрами, пошла искать Коротченко. Через минуту он вышел из лаборатории и подошел ко мне. В его усталых глазах светились искренность и доброжелательность.

— Здоров, Гена.

— Привет, Валя.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Гена, шеф решил тебя брать старшим. Было заседание кафедры. Если он снова попытается уговорить тебя на ассистента, не соглашайся ни в коем случае. Смело отказывайся. Понял?

— Ясно, Валя. Да я и так не пойду. Я же говорил, что менять шило на мыло не собираюсь.

— Вот и хорошо. Он о тебе справки наводил. Говорит, все отзывы хорошие. Правда, в недисциплинированности кто-то там обвинил. Но шеф сказал, что это вполне исправимо и свойственно всем молодым людям. Будет тебя провоцировать — не поддавайся. От него чего угодно ожидать можно. Уж я его за четыре года со всех сторон изучил! Так. Вот он идет. Давай, — он дружески хлопнул меня по плечу. — Потом зайдешь — расскажешь как все было. Удачи.

— Спасибо, Валя. Пока.

— До встречи.

Я подошел к кабинету Ампирова, когда тот был в двух шагах от двери.

— Вы тоже к Валентину Аркадьевичу? — спросила белокурая женщина лет тридцати. «Блондинка не натуральная — крашеная», — отметил я про себя.

— Да, а что?

— За мной будете.

Ампиров, кивком поздоровавшись со всеми, протянул блондинке перепачканный мелом ключ. Его пиджак, руки и даже нос были тоже в мелу.

— Открывайте, Надя. Входите все, а я пойду, руки помою после лекции. Ужас, как не люблю ощущения мела на руках!

Мы вошли и сгрудились около стола. Все молчали в ожидании Ампирова. За дверью послышались шаги и громкий голос Шориной. Дверь распахнулась во всю ширь, и она по-хозяйски вошла в кабинет шефа. Высокая, статная, дородная, румяная, ни дать — ни взять кустодиевская красавица. А следом и хозяин кабинета — собственной персоной.

— Здравствуйте, кого не видела, — непринужденно сказала Шорина, заметно картавя. — О, да здесь старые знакомые! Ну как дела? — обратилась она ко мне.

— Как говорится, Вашими молитвами, Элеонора Спиридоновна, — ответил я, подражая своему заведующему.

— Что же, поговорим, — она посмотрела на часы.

Тем временем Ампиров, вытирая руки носовым платком, обратился к крашеной блондинке:

— Надя, что там у Вас?

— Вот. Требования подпишите, пожалуйста, Валентин Аркадьевич.

Вклинилась Шорина:

— Валентин Аркадьевич, Вы опять вытираете руки носовым платком? А где та беленькая тряпочка, которую я специально для Вас приготовила?

— Честное слово, Элеонора Спиридоновна, не помню, куда я ее задевал. Потом поищу.

— Зачем искать? Просто скажите — я Вам новую принесу. Надя, у тебя что, ветоши чистой нет? А вообще-то, надо будет Вам купить полотенце для рук.

— Есть, конечно, — оправдывалась блондинка. Вот, подпишет Валентин Аркадьевич — принесу целый ворох.

Ампиров взял из ее рук бумаги и стал читать.

— Это для кого?

— Для Стратонова, — ответила Надя.

— Зачем ему столько? Что он с ними делать собирается — торговать, что ли? Шести штук с него хватит, а то у каждого свой собственный склад, — он подписал одним росчерком. — А это что?

— Это для Матусенко.

Ампиров с минуту изучал список.

— Передайте Матусенко, что детали для телевизоров продаются в магазине на Горяинском. Пусть пойдет и купит за свои денежки, если ему так надо для его бизнеса. Нечего промышлять за счет кафедры, — он вернул ей бумагу без подписи. — У Вас все?

— Все, — ответила Надя и направилась к двери.

— А Вы с чем? — обратился он к мужчине лет сорока, который держал подмышкой толстую кожаную папку.

— На нашу стройку привезли трубы немножко не того типа, что мы заказывали.

— А чем эти хуже?

— Ничем, только лучше. Но они чуть дороже.

— А в смету укладываемся?

— Пока что резерв есть. Но если и дальше так пойдет...

— С этим — к прорабу. Тугун — специалист грамотный. Узнайте его мнение, потом мне скажете.

— Да я только от Тугуна. Он к Вам меня послал.

— Скажите — на его усмотрение. Теперь все?

— Все, Валентин Аркадьевич.

— Будьте здоровы. А Вы насчет чего? — спросил он высокого парня в очках с тонкой, почти невидимой оправой.

— Нам на полигон нужен сварочный аппарат. Вы в курсе?

— У вас же есть сварочный аппарат. Недавно получили. Чем он вас не устраивает?

— Он маломощный.

— Ну и что же?

— Ток слабоват. Медленно работает. Пока сделаешь один шов...

— Так! Работайте пока на том, что есть. Я постараюсь позаботиться насчет этого. После Нового года. Финансовый год кончился. Главбух никаких бумаг не подписывает. Не спорю — законы идиотские, но не я их писал. Я всегда и всем повторяю, что если бы я был министром, я бы это положение отменил. Но, видимо, только поэтому меня туда не назначают. Все. Езжайте немедленно на полигон. Продукты пока есть?

— С продуктами порядок. Но сварочный аппарат нам позарез нужен.

— Неужели я неясно выразился? Зачем Вы меня заставляете повторять только что сказанное? Я здесь не граммофоном работаю. Все! Завтра первой электричкой на полигон. И позаботьтесь о связи полигон — кафедра. Телефон ни к черту. Пусть там Збирный радиостанцию налаживает, а не отсыпается, как медведь в берлоге. Так ему и передайте дословно. До свидания!

— До свидания, Валентин Аркадьевич! — молодой человек вышел из кабинета.

Ампиров, наконец, уселся за свой стол.

— Так. Кажется, всех растолкал по своим углам. Детский сад, да и только! Всем нянька нужна! За каждым с ночным горшком ходить приходится! Когда они, наконец, повзрослеют? Садитесь, Элла. И Вы тоже, — кивнул он мне.

Мы послушно сели. В это время вошла Надя и положила в шкаф жмут белых тряпок.

— Вот — хватит пока что? — спросила она.

— Пока хватит. Спасибо, — поблагодарил Ампиров и, повернувшись в мою сторону, дал понять, что c Надей разговор закончен.

Шорина встала, по-хозяйски открыла шкаф и начала аккуратно укладывать на полочку лоскуты, принесенные Надей

— Элла, потом, пожалуйста. Давайте решим с Геннадием..., простите, как Ваше отчество?

— Алексеевич. Можно и без отчества. Не при студентах ведь.

— Спасибо, Геннадий Алексеевич. Но у нас так не принято.

— Вы разговаривайте, а я тем временем буду укладывать, — сказала Шорина.

— Так, Элла. Потом. Садитесь, пожалуйста, сюда. А то и Вы отвлечены, и мы концентрируем внимание на этих тряпках. А мне Ваше участие нужно. Не надо раздваиваться, — возразил Ампиров.

— Вы же сами нас всегда учите работать параллельно, — съязвила Шорина.

Положив на полку последний лоскут, Шорина закрыла шкаф и, самодовольно улыбаясь, села к столу.

— Вот и все. Слушаю Вас, Валентин Аркадьевич.

— Я очень рад, Элла. Геннадий Алексеевич, мы обсуждали на кафедре Вашу кандидатуру. По большинству голосов решено взять Вас старшим преподавателем. Так, Элеонора Спиридоновна?

— Так, — подтвердила Шорина и искоса взглянула на меня с ободряющей улыбкой.

Резкий телефонный звонок нарушил ход нашей беседы.

— Слушаю, — ответил Ампиров.

Он закрыл микрофон ладонью и, обращаясь к нам с Шориной, сказал с откровенным раздражением:

— Наш мудрейший декан. Очередная проверка кафедры...

Шорина демонстративно вздохнула, выражая полную солидарность с шефом. Ампиров молча слушал декана и морщился. Наконец, выждав паузу, он бесцеремонно вклинился:

— Уважаемый Антон Василич! Сколько можно устраивать проверок? Нет, Вы уже достаточно говорили — я слушал. Теперь, пожалуйста, послушайте Вы. С сентября месяца мы только и делаем, что готовимся к проверке за проверкой. То ректорат, то учебная часть, то партбюро, то партком, то обком, то райком, то еще какой-нибудь «ком», а теперь вот и Вы. И все отнимают у нас время. Когда ж это кончится? Работать некогда — понимаете?

Из трубки вновь затарахтели, как из пулемета. Ампиров заорал, не дожидаясь паузы:

— Антон Василич! Я понимаю, что заставляют. Но мы-то люди. И работать нам тоже нужно. Да напишите Вы в отчете, что проверяли нас, и все! И Вам проще, и нам работать легче, — он снова замолчал, а трубка возобновила словесный поток.

Лицо Ампирова покраснело от негодования, и он вновь перебил словоохотливого декана:

— Теперь послушайте меня. Мы же с Вами свои люди и должны понимать друг друга и помогать, чем можем. Напишите нам любые недостатки, я подпишу. Достоинства? Тоже любые — в допустимых пределах, разумеется. Вот, Элеонора Спиридоновна рядом — она Вам поможет, недавно участвовала в подобной акции со стороны профкома. У нее, кажется, и черновики сохранились. Тем лучше — обе проверки согласованы будут. Она зайдет к Вам минут через тридцать-сорок, — он вопросительно посмотрел на Шорину, и она кивнула в знак поддержки. — Договоритесь в рабочем порядке. Все. Извините, у меня здесь собеседование. С человеком, который дал согласие работать у нас старшим преподавателем по тридцать два «вэ», помните? До свидания.

Ампиров положил трубку и щелкнул тумблером, переключая телефон на секретаршу.

— Фу! Заморил своим многословием. Так о чем это я, простите, с Вами? Ах, да! О Вашей будущей нагрузке, Геннадий Алексеевич. Вам предлагаются два курса лекций: радиоизмерения и общая радиотехника для инженеров-физиков. И еще — курсовые, практические и лабораторные работы по этим же дисциплинам, а также по радиоцепям и сигналам. Вас устраивает?

— Устраивает, — ответил я, с трудом подавляя волнение.

— Отлично. И еще. Мы здесь прослышали о ваших нарушениях дисциплины. Надеюсь, что Вы за это время повзрослели, и у нас это будет исключено. Обсуждать не станем — это я для того, чтобы Вы знали, что мы тут в курсе всей Вашей биографии в период работы в авиационном. Мы интересовались Вами по неофициальной линии, прежде чем принять решение о том, чтобы взять Вас на должность старшего преподавателя. Сейчас от Вас требуется заявление на имя ректора, заполненный личный листок по учету кадров, автобиография и четыре фотокарточки «три на четыре», — перечислял он, загибая пальцы.

Он протянул мне бумаги.

— Вот бланки автобиографии и личного листка. Здесь и чистый лист для заявления. Я там уже подписался. Авансом. Фотографии — пока хрен с ним. Принесете потом, когда будут готовы, я договорился.

— Там, как мне сказали, еще характеристика требуется... — начал было я.

— Нет, характеристика не требуется. Мы берем Вас пока не по конкурсу, а по специальной научной статье тридцать два «вэ». По приказу — я Вам говорил уже. Только не пугайтесь — по этой статье у нас уже работают Анна Рольфовна Краус и Виталий Никитич Кусков. Вы с ними знакомы? Познакомитесь еще. Так что дерзайте. Согласие партбюро факультета уже имеется, я позаботился. Вас здесь помнят, как хорошего, скромного и порядочного студента. Заполняйте бумаги — и в отдел кадров. Если я что-то пропустил, там подскажут. Все. У Вас ко мне вопросы есть?

— Нет, Валентин Аркадьевич. Все ясно. Спасибо.

— Ну, тогда идите, а мы тут с Элеонорой Спиридоновной еще немного поговорим о наших текущих делах.

Я вышел из кабинета и направился в лабораторию, где за столом сидел Коротченко и что-то чертил на миллиметровке. По всей видимости, он ждал моего прихода, так как, увидев меня, сразу же начал сворачивать бумаги и прятать в стол. Собираясь, он все время молчал. Как видно, не хотел говорить в присутствии свидетелей.

— Как там, Гена, дела? — спросил он, когда взял в руки портфель, чтобы идти домой.

— По-моему, все в порядке. Только берут меня не по конкурсу, а по какой-то статье тридцать два «вэ». Не знаю, что и думать, Валя.

— Это как раз несущественно, а, возможно, и даже лучше. По этой статье ты имеешь право работать преподавателем с половинной учебной нагрузкой, чтобы в остальное время заниматься наукой. Согласно приказу министра по ней зачисляются преподаватели, работающие над диссертацией. У шефа это, конечно, непростой вопрос, но все же при таких условиях шансов защититься больше, чем на обычной ставке.

— Поживем, Валюша, увидим. Я бы, честно говоря, хотел по конкурсу, как все нормальные люди. Но Бог с ним — хочу в альма-матер.

— Тогда завтра обязательно сдай в кадры все документы на оформление. Ни в коем случае не тяни. Шеф этого ужасно не любит. А то, избави Бог, стукнет ему моча в голову, и останешься ни здесь, ни там. Если что не устраивает, лучше сразу откажись, — посоветовал Коротченко.

— Была — не была! — сказал я. — Так что, Валюша, зайдем в кафе — по бокальчику кокура по этому поводу выпьем?

— Потом, Гена, когда оформишься. С первой твоей зарплаты в альма-матер. А то я, вообще-то, человек суеверный.

— Суеверие — это, Валя, грех, как говорила моя ныне покойная бабушка. Но так и быть — с первой зарплаты, если, конечно, когда-нибудь получу ее.

Юлий Гарбузов.

3 января 2002 года, четверг.

Харьков, Украина.