Scarlet Torment

11 марта 1457. Валахия.

В этом году весна в Валахии выдалась очень холодной. В марте всё ещё лежали высокие сугробы снега, реки стояли под толстым льдом, а в высоких дворцах знати каменные стены до сих пор покрывались инеем и окна леденели и звенели от порывов холодного горного ветра. Именно в этот период организм графини Аннабель дал сбой...

В ночь с десятого на одиннадцатое марта тысяча четыреста пятьдесят седьмого года тогда ещё юная графиня корчилась и проклинала мир за столь мучительные роды. Вокруг вертелись слуги, повитуха и за дверью покоев нервно расхаживал муж – молодой Владислав Дракула, обеспокоенный воплями жены до тряски в теле. Владислав помнил её первые роды и все наказы ведьм и знахарок о том, что роды, у вампиров происходят куда мучительнее и вероятность смерти матери намного выше, чем, если бы она была живой женщиной. Это, конечно, было связано и с тем, что иметь потомство могут лишь сильные и в большинстве своём древние вампиры. Остальным же подобного было не видать по случаю полной бесплодности. Но то, что сегодня граф слышал из покоев жены, было для него ужасом. Первый ребёнок родился с трудом, но не с таким... Дракула остановился у стены, напряженно вздохнул, потирая виски и оттягивая чёрные волосы от беспокойства.
Аннабель откидывала голову назад и сжимала простыни, вопила от боли и ужаса, который её окутывал. Она не понимала, почему ей это даётся так тяжело, ведь с рождения первого ребёнка прошёл год и, по словам повитух, вторые роды должны были пройти легче. Но всё обернулась куда хуже, чем было впервые... Слуга складировала кровавые простыни, повитуха помогала графине рожать, заливаясь потом, и одновременно боялась того, что с её человечьим телом сделает граф, не роди Анна дитя. Свечи в покоях содрогались от рёва графини и молодые служанки, нанятые Элизабет в помощь, содрогались от судорог графини и её аметистовых глаз, сверкающих в полутьме комнаты. Она рычала, как разъярённая дикая кошка, извивалась и плакала, пришёптывая старую мантру на немецком языке, которую ей зачастую повторяла сестра. Бледные руки вампирессы покрывались сеткой чёрных вен, а острые зубы пугались своим видом всех вокруг, включая взволнованную повитуху, пытающуюся облегчить роды.

В покои вбежала высокая прислуга с французской внешностью и, закатав рукава строгого чёрного платья, кинулась к хозяйке, она прижала плечи той к постели и, взглянув в дрожащие фиолетовые глаза, начала балботать, но Анна ничего из её слов не понимала и лишь заливалась слезами, пытаясь вытолкать из себя дитя.

— Хозяин! — завопила Элизабет, увидев в очередной раз острые клыки графини и кидая в сторону повитухи многозначительный взгляд. — Граф! Нужна ваша помощь!
В покои влетел перепуганный Владислав, и его передёрнуло от вида мук его жены. Он приблизился к постели и, увидев её искажённое лицо, закатал рукав и протянул жене свою руку. Ждать не пришлось, Аннабель пронзила клыками холодную плоть Дракулы и, закрыв глаза, начала пить и умеренно дышать, одновременно тужась. Ледяная кровь древнего вампира ослабила боль от родов и дала силы женщине довести это дело до конца. Элизабет потёрла лицо, отпрянула от хозяйки и снова удалилась из покоев, оставив молоденьких служанок прибираться.

К четырем часам утра по покоям разошёлся детский плачь, сопровождаемый хрипами и взвизгами. Владислав сидел на полу у кровати и поглаживал руку жены, которая без сил лежала на кровавых простынях. Повитуха укутывала новорождённое дитя после мытья, и Дракула слышал, как колотится её маленькое человеческое сердце. Он был взволнован, боялся, что с ребёнком что-то не так. Он не увидел дитя, поскольку уже сам был изнеможён.

— Господин... — послышался певчий молодой голосок повитухи, и черноголовый граф обернулся на её зов. Он увидел на её руках сверток ткани, из которого виднелись малюсенькие ручки младенца. Граф ужаснулся. Мужчина поднялся, ступил к девушке и принял дитя на руки. Новорожденный умещался на одной руке и по ощущениям весил меньше двух фунтов. Малюсенькое дитя смотрело на графа большими тёмными глазами, и мужчина стиснул челюсть, смотря на то, насколько новорождённый слаб и мелок. Он поднял глаза на прислугу и нервно вздёрнул бровь.

— Почему дитя такое крошечное? — напористо спросил он у повитухи и та, наверняка, забыв, как дышать, опустила глаза. — Отвечай, женщина.

— Малышка родилась раньше срока... — она мельком взглянула на высокого мужчину и снова спрятала глаза под козырьком чепчика. — Потому слабая и такая малюсенькая.
Малышка в руках отца громко чихнула и снова разревелась, отчего лицо Дракулы исказилось злостью и нервозностью. Он взглянул на жену, уснувшую скрестив руки на груди, а после на прислугу, принимающую роды.

— Такое слабое дитя не годится мне в наследники, — возвращая новорождённого ребёнка в горячие руки повитухи, он направился к выходу. — Покажи его матери, как проснётся, а после передай мои слова.


Когда Аннабель проснулась, то в холодной комнате заметила лишь молоденькую повитуху, которая покачивала маленькое дитя на руках. Женщина, с рыком и роняя слезу, присела и, подбирая края багряной от крови рубашки, шустро попыталась сползти с кровати и кинуться к новорождённому ребёнку, которого она ждала так же сильно, как и своего голубоглазого первенца.

Но, к сожалению, ей не удалось провернуть всё задуманное быстро. На средине постели живот свело ужасной колкой болью и блондинка села, раскинув ноги и пытаясь успокоиться от резкой боли. Молоденькая человеческая девушка поднялась с кресла, поправила пелёнку на малютке и остановилась у кровати. Только сейчас Аннабель заметила, что васильковые глаза девчонки красные, опухшие, что ручки её дрожат, а воротник платья влажный. В нос ударил запах соли — девушка плакала. Запах слёз смешался с ароматом новорождённого ребёнка, и Анна расслабилась — он выжил.

— Можно мне? — блондинка, словно в молитве, протянула руки к молодой девчонке. Та вздрогнула, опуская глаза на дитя и поджимая губы. Графиня насторожилась.

— Конечно, госпожа... — прошептала девчонка с васильковыми глазами и аккуратно, дрожащими руками отдала ребёнка матери. Анна прижала малютку к груди и с широкой улыбкой от уха до уха откинула пелёнку и взглянула на маленькое личико. Головку чуть покрывали чёрные волосы — снова в отца. Когда малыш открыл большие блестящие глаза, Анна ахнула, целуя ребёнка в пухлую малюсенькую щёчку. Глаза были карие, медовые, такие же красивые, как глаза Серафимы или матери самой Анны. В этом ребёнке уже было гораздо больше от матери, чем у первенца.

— Он прекрасен... — подымая восторженные блестящие глаза на прислугу, прошептала Аннабель, поглаживая крошечное создание по щёчке.

— Это девочка, госпожа, — немедленно поправила графиню девушка и стыдливо опускает глаза. Аннабель продолжает широко улыбается, чуть приподымая дитя и ещё раз целуя. Но в какой-то момент выражение её лица становится испуганным, тревожным. Девушка с васильковыми глазами замечает тревогу графини и ещё более виновато опускает взгляд, вжимая голову в плечи. Анна прикрыла лицо ребёнка краешком пелёнки и на ватных ногах всё-таки встала с постели. Она поплелась к двери, крепко прижимая дитя к себе. — Нет! Вам нельзя...

Прислуга не успела закончить. Женщина покинула покои, оставив за собой открытую дверь. Несколько секунд служанка думала, стоит ли бежать за графиней, но после решила, что нет, она не должна. Да и нет у неё никакого мнения относительно самой сильной вампирессы.

Аннабель ворвалась в гостиную и уже шла уверенно, топала ногами и зло фыркала. В гостиной любил проводить время муж. Он любил разваливаться на тахте напротив горящего камина и читать старые записи, которые почему-то вызывали у него некий больной интерес. На этот раз он измерял шагами просторную комнату, погрузившись в свои мысли и даже не сразу понял, что в гостиной он не один. Ребёнок на руках матери лежал спокойно, что очень удивило мать — первенец орал несколько суток, даже когда, казалось, плохо и быть не может.

— Ты... — прошептала она, стреляя взглядом в застывшего у стены высокого брюнета. Мужчина повёл бровью, но желваки на его скулах энергично затанцевали, выдав его беспокойство. — Ты действительно собираешься так обойтись с дочерью?!

— Она не выживет, Анна... — надломанным голосом произнёс Дракула, опуская руки и горбатясь. Он был высокий и порой, в моменты особо тяжкие, ровная осанка портилась, и брюнет напоминал некого злодея из детских сказок. — Она крошечная, недоношенная.

— Это наш ребёнок! Вероятно последний наш ребёнок, Владислав! — Аннабель прижала малышку к груди и слёзно выкрикивала слова, скалясь и чувствуя, как паника и боль сковывают её движения. — Ты убьёшь её лишь потому, что она родилась раньше? Потому что она слабая!?

— Аннабель! — голос графа стал более серьезным, и он выпрямился, расправив плечи и стрельнув в жену серьёзным взглядом. — Мы не можем растить слабое дитя! Нам нужен сильный наследник...

— Тебе нужен! — Аннабель взмахнула рукой, рассекая воздух, и тут ребёнок расплакался, барахтаясь в пелёнке. Женщина быстро переключилась на дочь, а граф застыл на одном месте, бегая глазами по комнате, он сжимал и разжимал кулаки.

Анна успокаивала девочку, улыбаясь ей, поглаживая нежные светлые щёки. Медленными, но большими шагами к ней подобрался муж, остановился пред женой в метре и опустил взгляд небесно-голубых глаз на новорождённую дочь.

— Я не могу оставить её... — с хрипотцой выдавливает из себя мужчина, но Анна видела, как дрожали его губы и руки.

— Я не позволю тебе убить то, что я вынашивала так долго и рожала в адских муках! — прошипела в ответ блондинка, глядя на мужа исподлобья. Он дёрнулся, но не двинулся вперёд.

Владислав приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но не успел. Предусмотрительная и настойчивая жена не позволила ему и звука издать.

— Заткнись, Влад! — рыкнула она, впившись в него таким взглядом, что у другого бы все внутренности связались в тугой узел, но Владислав пытался устоять. Он любил свою жену. Очень сильно любил. Но и в какой-то степени боялся её. За её плечами была очень красочная история, которая часто заставляла Владислава задуматься: а правильно ли он сделал, женившись на такой женщине?

— Заткнись, слышишь меня! — повторила она, показывая острые белые зубы. — Если ты хоть пальцем тронешь дочь, я вырву тебе руки! Ты можешь убить её, чтобы почтить старые порядки, но ты убьёшь дочь только через мой труп! Понятно тебе, дорогой!?

— Ты же знаешь, что от меня это не зависит...

— Зависит! Это твой ребёнок! Наш с тобой! Ничей больше! Никто! Ни правитель, ни другие кланы, никто либо ещё не имеет права отобрать его у нас! Это — наша плоть и кровь, Влад. Наша маленькая копия, неужели это для тебя ничего не значит... Неужели наши дети для тебя — это лишь строгая установка: «будущий наследник»?

Мужчина ничего не ответил, лишь гордо поднял голову, осматривая жену таким взглядом, отчего Анне стало ещё больнее. Она развернулась к нему спиной, обняла дитя на руках и быстрыми шагами удалилась из комнаты. Её горло жгли слёзы, а со щёк стекали солёные ручейки, спадая на бледную пелёнку мелкими каплями.

Владислав смотрел на шустрый силуэт жены и обмозговывал всё, что она только что ему наговорила. Он любил свою жену. Он слушал её. Он был зависим от неё — в хорошем смысле этого слова. Он сделал правильный выбор.


28 мая 1475.


Восемнадцатилетняя Мирослава из гадкого и немощного утёнка превратилась в прекрасного Мотылька. Красивого, но хрупкого. Мотыльком её называл Кир Фрау, который очень любил проводить время с младшей дочерью своей старой подруги. Слава аналогично любила находится в компании Сайруса. Она считала это времяпрепровождение очень полезным для неё и занимательным. Сайрус был интересным мужчиной, знающим толк во многих вещах. Он научил её ездить на лошади, научил ухаживать за ней, обучил двум языкам, показал несколько удачных приёмов фехтования и обучил простым техникам рисунка. Он стал первым человеком, заметившим в юной Славе художественный талант.

В горячий майский день юная графиня так же прогуливалась по благоухающей аллее черёмухи в компании дядюшки Сайруса, который в очередной раз рассказывал ей увлекательную историю о своей родине. О стране, где очень тепло и цвет кожи у людей тёмный. О стране, где почитали другого Бога и говорили на другом языке. Слава любила слушать истории Сайруса, в каждой из них была какая-то важная вещь... Но в этот день она не смогла дослушать его рассказ.

В окружении зеленеющих лип возникла тёмная фигура, которую сложно было не заметить. Молодой человек был высок, хорошо сложен. Его точёный профиль Мирослава различила бы в полнейшей темноте и смогла бы запечатлеть его в рисунке во всё том же мраке. Её старший брат, который являлся для самой Мирославы светочем. Лучшим, что могло достаться ей в жизни. Этот человек был богоподобен в её глазах. Иногда она действительно приравнивала брата к более высокому существу, недели обычному человеку. Они были знатны, но этот факт трескался, стоило этим двоим остаться наедине и разговаривать о простых вещах. Знатность, статус, богатства — ничто в сравнении с нерушимой связью между братом и сестрой. О них говорили все: бедные, богатые, знатные, неизвестные. Трубадуры писали баллады о том, как нежно брат любит сестру и всегда подкрепляли текст песни тем, что любовь их чиста и нет в ней ничего срамного, нет инцеста. Гости в замке шептались, стоило двум детям Дракулы появится. Старший брат всегда сопровождал сестру на балах, танцевал с ней, вежливо ухаживал и в большинстве своём лишь с ней и болтал.

— Макс! — радостно выкрикнула девушка, подняв руку в приветствующем жесте. Брюнет медленно повернулся к ней и Слава собиралась подбежать к нему, обнять. Но в его взгляде что-то изменилось. Девушка шагнула вперёд, но её локоть охватила крепкая мужская рука, на пальцах которой сверкали кольца, а сама кожа в сравнении со Славой казалась тёмно-коричневой. Она вздрогнула и перевела взгляд на мужчину, который всё это время был рядом с ней. Он помотал головой, намекая на то, что не нужно делать задуманного. Слава повела бровью, растерянно разводя руками и пытаясь сделать хотя бы маленький шажок навстречу брату.

— Девочка моя, — прошептал Кир, прижимая к себе юную графиню и устремляя взгляд изумрудных глаз на застывшего в аллеях брюнета. — Они его обратили. Его время пришло. Теперь он такой же, как и все мы. Твой брат отныне вампир, Мирослава. И он пришёл сюда, что бы сделать тоже самое с тобой. Он пришёл подарить тебе вечную жизнь, дорогая... Не тревожь его, подожди. Он сам подойдёт. Ему нужно набраться смелости.

— Что?..— выдавила из себя графиня, растерянно сверля взглядом старшего брата, кожа которая побледнела, стала словно молоко. Не было того приятного сливочного оттенка, который отличал его от её аристократичной немецкой бледности. Его чёрные волосы, спадающие за спину в тугом хвосте, казались ей не такими яркими, блестящими и живыми. Они стали сухие, тусклые, мёртвые. Небесно-голубые глаза мутные, потерянные.

Сайрус грустно вздохнул, отпуская девушку и закрывая глаза. Он смиренно отошёл в сторону, дав волю её действиям.

— Брат... — прошептала Слава, рванув вперёд. Конечно, она не послушалась Сайруса. Она никого не слушалась. Девушка остановилась подле него и обняла ладонями худое бледное лицо. Она заметила блеск слёз на густых ресницах, заметила дорожки на щеках и почувствовала дрожь во всём теле брата. — Зачем ты... Мы же... хотели... с тобой... Не вечно. Вместе до смерти, разве ты не помнишь... Разве...

— Прости меня, родная... — прошептали его посиневшие губы, а голос был таким знакомым и незнакомым одновременно. Он был такой же, как и того Максима, которого Слава любила слушать, но в ту же секунду он был глухой, далёкий, чужой. — Прости меня, прости-прости!

Слава тряслась, держалась за его лицо и слёзы катились по её щекам быстрыми ручьями, обжигая бледную кожу. В груди разгорелась невыносимая боль. Не от того, что он стал живым мертвецом. Не от того, что их детская мечта была разрушена. Одежда казалась мокрой и тёплой. Слава продолжала смотреть на него, продолжала плакать. Её пальцы ослабли, упали вниз, касаясь мужской груди. Она отшатнулась, закрыла глаза и поддалась всему этому. Она упала на тропу, раскинувшись в неестественной позе. Чёрные волны густых волос распластались по изумрудной траве, они переливались на солнце серебреными бликами. Её волосы были прекрасны. Её профиль, подавленный, отчаянный выглядел восхитительно. Изогнутая кисть худой руки, окаймлённая помятой травой была превосходна.

Но из груди хлестала горячая кровь, растекающееся по светлому платью и падая каплями на травинки. Узорчатая рукоять кинжала торчала из груди младшей сестры, который новорожденный вампир воткнул почти сразу же. Он не мог полностью контролировать себя, он был подавлен, разбит. Уничтожен собственным отцом, который исполнил свой долг — превратил сына в такое же существо, как и сам. Чтобы его отпрыск смог жить вечно, чтобы мог занять место отца когда настанет такой момент. Древний когда-нибудь ушёл бы в отставку...

Брюнет упал на колени над бездыханным телом сестры и не моргая смотрел на неё, выжидая, когда она очнётся. Когда посмотрит на него своими медовыми глазами. Ждал, когда снова увидел блеск её глаз. Но вот... её кожа будто бы выцветала, становилась синевато-белой, а сетки вен на худых руках и лице просвечивались сквозь белую кожу, словно ужасные когтистые лапы лысых деревьев. Её чёрные блестящие волосы тускнели, становясь словно бы блеклыми, мёртвыми, тёмно-серыми. Бледные пальцы дёрнулись...

Когда девушка открыла глаза, то старший брат увидел то, чего вовсе не ожил. Он считал, что они с ней похожи во всём и ожила увидеть голубой оттенок её глаз. Но этого не было. Глаза были фиолетовые, сияющие как подсвеченный аметист. Он рывком снял с себя чёрный плащ и накинул его на голову сестры, только она поднялась. Ещё бы мгновение и её кожа запузырилась бы от лучей солнца, словно раскалённая на огне. Девушка резко вытащила из себя кинжал, не проронив ни слова. Она забрала братский плащ и прихрамывая, отправилась в сторону родного замка.

Её мечта была уничтожена. Её жизнь была окончена. Сердце больше не билось. Кровь больше не кипела в жилах от прикосновения брата, больше не было того приятного трепета от вида его лица. Не было ничего. Было пусто. Совсем пусто. Не было больно, не было страшно. Не было. Ничего не было.

Она мертва, но ходила по земле.

Она мертва и она знала об этом.

Она мертва и её жизнь разбита на миллион мелких осколков.

Нет смысла в жизни, где нет мечты. Не смысла в жизни, где тебе подвластно всё. Абсолютно нет смысла в вечности...



Октябрь. 1528 год.


Всё такая же юная Мирослава жила своей жизнью, почти перевалив за отметку в пятьдесят пять лет. Она с трудом мирилась с тем, кем теперь являлась. С трудом переживала свою глупую прихоть, которая превратилась в холодную войну между двумя мужчинами, которые были для неё слишком дороги. Она отдала приказ брату, словно тот был её слугой, сказала, нет, потребовала обратить Кая. Она хотела, что бы он так же был вечен. Хотела, что бы он был с ними. Её брат не должен оставаться без друга. Но всё вышло совсем не так, как думала Мирослава. Всегда всё выходило не так, как она хотела... Кай пережил ад, ещё более жуткий, чем она с братом. Из-за его превращения вся его семья стёрла себя с лица земли. Остался лишь он. Одинокий, потерянный, бессмертный сирота... Мирослава хотела бы как-то обсудить это с ним. Но не знала как. Их отношения всегда были сложными, натянутыми. Не было идиллии. Она была между братом и Каем, но о Славе таком можно было лишь мечтать... В какой-то степени она попросила брата обратить Кая лишь из-за самого Максима. Она не хотела...для него вечной одинокой жизни. Что бы делал её брат, когда пережил бы своего лучшего друга, с которым они вместе с тех пор, как им исполнилось по девять лет. Как бы она пережила это?..

Друг остался жить. Трудной жизнью, но он остался... Но Слава всё равно не смогла уберечь брата от разбитого сердца. В сентябре прошлого года он похоронил свою невесту — Марию. Он не успел обратить её в бессмертное дитя ночи. Опоздал лишь на пару часов... Она умерла от падучей болезни* прямо в их спальне во дворце. Забилась в конвульсиях и хладным трупом распласталась на полу, где пролежала без малого пять часов, до тех пор пока её возлюбленный жених не вернулся их недолгой поездки. Таким разбитым Мира своего брата никогда не видела... Ни-ко-гда. Уже год прошёл, а он до сих пор не мог оправится после случившегося... Винил себя, винил всех... Но всё равно больше всего корил себя за это. В порыве гнева, когда церковные служители обвинили уже почившую Марию в том, что она отреклась от Бога и оттого умерла от одержимости демонами, брат убил нескольких церковников. За это на него объявила охота инквизиция и обозлилась вся католическая церковь. Его и до этого обвиняли в том, что он одержим, он исчадие Ада, но теперь... Теперь он был окончательно забитым, замкнутым, молчаливым и очень грустным. Когда в последний раз Мирослава видела его — не поверила своим глазам. Тощий, посиневший... Близкий к ещё одной смерти...


Сама Слава жила отдельно от родителей и дорогого брата, который не искал поддержки даже в ней. Он был один. Совсем один и не принимал никаких знаков внимания... У Славы был милый молодой мужчина — Кристофер, в которого она влюбилась пару лет назад и вот они уже жили вместе... У Кристофера была маленькая сестричка, которую они воспитывали вместе, как семья. Мирослава души не чаяла в своём любимом мужчине и каждый раз грустила, вспоминая, что он смертен. Кристофер отказывался от обращения, он не хотел вечности... Даже вечности с ней. Он был глубоко верующим человеком и оттого порой Славе было очень тяжело... Она часто думала о том, что вот, в какой-то момент он покинет её, умрёт, а после умрёт и малышка, которую она любила как свою дочь. Было слишком тяжело на душе от этого... Помимо всего Кай, который не так давно начал оказывать знаки внимания девушке, обосновался под крылом Агаты Миронии, которая всею своей чёрной душой ненавидела весь род Дракулы. Славе было горестно от того, что её друг детства прильнул не к ним, а к ней. Но она видела, что дружба с её братом всё так же была важна для него, даже после всего, что произошло... Каждый раз она хотела сказать, что это она вынудила брата превратить Кая в вампира, но каждый раз язык заворачивался в узел, стоило ей только подумать об этом.

В холодный октябрьский день Мирослава вернулась в милый дом с обеда в родовом гнезде и застыла ещё в проходе, роняя корзину с некоторыми вкусностями, которые взяла с графской кухни. В небольшом домике гулял ветер. На ступеньках багровели следы от сапог. Кровавые следы... Она сдавила рот ладонью, прыгнула в сторону детской кроватки и застала там лишь изуродованное маленькое дитя, вырезанное, словно это был не ребёнок, а свинья. Бортики кровати выпачканы в кровь, уже подсохшую, скудно воняющую. Слава чувствовала знакомый прилив рвоты, но знала, что вряд ли её вырвет. Обойдя детскую кровать, она пробралась в веранду, и увиденное заставило её упасть на колени и беззвучно открывать и закрывать рот, роняя горькие слёзы на окровавленный пол. Её возлюбленный был приколочен обломками стула в стене. Такой же изуродованный, порезанный и...мёртвый. Его глаза были открыты. В окровавленных очах девушка заметила лишь резкую алую вспышку, быстро исчезнувшую...

Слава поднялась на ноги и в туже секунду была впечатала в стену крепкой ледяной рукой. Заскулив от боли, она распахнула и увидела перед собою бледную, словно фарфоровая кукла, женщину. Её волосы были огненно красные, удивительно алые! Широко распахнутые очи горели изумрудным огнём, выжигая в Славе дыру. Она знала эти глаза. Ни единожды видела их у своей тётки и у Сайруса. Эта женщина принадлежит его клану, не иначе...

В следующую секунду Мирослава вылетала на улицу через разломанную дверь и проехалась лицом по окаменелой от холода земле. Женщина вышла следом, встав над ней, как ужасающий ангел правосудия. Мире думалось, будь у этой незнакомки огромные крылья, она была бы точной копией Наказания. Бледная рука сжимала рукоять вытянутого тонкого меча, лезвие которого было темно-серым и его покрывали странные искры, вспыхивающие на свету. Слава беспомощно подалась назад, собирая юбкой всю грязь и царапая о твёрдую землю ладошки.

— Славная доченька Дракулы! — издевательски прошептала незнакомка, встряхивая меч и направляя его прямо на девушку. — Не зря говорили, что ты ничтожество...

Слава ловила воздух губами, сама не понимала, зачем она это делает, но не могла остановиться. Страх окутывал её грубыми верёвками и не давал пошевелится, встать и ответить на побои этой женщине. Но она не могла. Испугалась, струсила... Она была слишком слабой, что бы противостоять...

— Зачем ты... — одними губами прошептала брюнетка, захлёбываясь в слезах горя и ужаса.

— Просто так, — женщина с алыми волосами усмехнулась и взмахнув рукой, пробила перепуганную Мирославу острием тёмного меча.

Мира была слишком слаба...



Январь. 1530 год.


Мирослава дотошно изучила старые писания о таких особенных существах, как нейтралы. Сосуды демонов. Узнала так же, что и та женщина, уничтожившая её счастье, являлась таким существом. Так же нападение Силиции Аркан на Мирославу послужило раздором между Дракулой и Фрау. Отныне это больше не было дружбой двух домов, это была холодная скрытая вражда. Недоверие, излишняя подозрительность и порой открытая ненависть... Она не хотела этого, но другого не стоило ожидать. Подчинённая Сайруса вырезала её семью и сильно ранила саму Славу. По другому бы ничего не сложилось...

В январскую ночь Слава пробиралась по сугробам к маленькой лачуге одной ведьмы, которая пообещала ей, что сможет организовать обряд совмещения сосуда и демона. Слава узнала достаточно много о таких ритуалах и прекрасно знала, чем это чревато... Но она не хотела и дальше оставаться слабой. Она хотела большего! Её измученный даже после смерти организм был ничтожен, не был способен постоять за себя. Она была ничтожна по сравнению со своим братом, по сравнению с Силицией. Она хотела стать сильнее...

Полчаса и она уже лежала на колдовском алтаре в окружении пучков ароматных сушёных трав и странных эликсиров. Женщина преклонных лет пела на незнакомом языке, обходя алтарь по кругу и каждый раз на новом круге осыпая вампирессу неким порошком. От порошка воняло гарью, но Слава терпела. Всё терпела.

Вспышка яркого фиолетового света над девушкой заставила Славу подскочить, но она не успела слететь с алтаря. Длинная человеческая рука возникшая из воздуха прижала её к камню. Рука была человеческой, но тёмно-фиолетовой, с чёрными извилистыми узорами по всей коже. Длинные пальцы оканчивались острыми чёрными коготками, которые слегка расцарапали девушке ключицы. Фиолетовый свет превращался в густое облако дыма, и постепенно оттуда проявлялись остальные части тела. Сначала это были длинные руки, украшенные на предплечьях чёрными блестящими браслетами. После появилось женское тело, окутанное точно такими же, как и браслеты, чёрными доспехами. Длинные ноги, повисшие в воздухе. На пальцах ног так же были острые чёрные когти. Дым рассосался, показалась рогатая голова женщины. Изогнутые рога уходили назад и заканчивались у затылка. Чёрные волосы, парящие в воздухе были густыми и не блестящими. Они были угольно-чёрные, без бликов. Фиолетовые лицо, напоминающее лица людей, живущих на далёком востоке, было приятным, с улыбкой. Дьявольски приятно улыбкой. Глаза были глубоко-чёрные, с неким лиловым блеском где-то в области, где должен был быть зрачок.

— Какая прелесть... — прошептало существо, касаясь длинными пальцами бледной щеки. Слава не могла ничего выдавить из себя. Над ней нависла настоящая дьяволица. Не такая, как она себе представляла слушая россказни Святого отца в церкви. Она не была уродлива и из неё не вытекал дьявольский ихор. Была она по своему прекрасна. Необычна, чужда, но Слава видела в ней нечто изумительное, как и дьяволица в девушке...

— Кто ты?.. — сумела произнести Мира, потянувшись рукой к фиолетовому лицу. Она коснулась причудливой кожи и почувствовала, как её собственные пальцы плавятся от жара.

— Лилит, — ответила демонесса, улыбаясь тонкими фиолетовыми губами. — Первая жена Адама, матерь демонов и нынешняя супруга Самаэля. А кто ты?

— Мирослава, — одними губами ответила девушка, рассматривая лицо, стараясь запомнить каждый его сантиметр. — Дочь Владислава Дракулы...

— Вампир! — восхищённо констатировала женщина и её губы снова тянулись в улыбке. — Ты станешь моим уникальным ребёнком. Ребёнком Хаоса! Ты станешь моей маленькой дьявольской девочкой...

Следующее, что помнила Слава с того ритуала — это жгучую боль в районе живота, где после появилась пятиконечная звезда обрамлённая кругом, как символ того, с кем она теперь связана. Слава была горда. Слишком горда. Её выбрала сильнейшая демонесса. Её выбрала Лилит, мать демонов, греховная женщина, способная сразить любого мужчину одним лишь вздохом. Суккуб, играющий сознанием людей, как кукловод.

Спустя долгие годы тренировок и медитаций Слава сама стала тем кукловодом. Она сама смогла управлять людьми, вертеть ими и довольствоваться своим результатом. Стала другим человеком, нет, она не была человеком уже очень давно. Она стала сосудом. Стала нейтралом. Стала выше на ступень практически всех себе подобных. Стала идеальным оружием, способным восстанавливать себя быстрее, чем любой вампир. Стала сильной и выносливой, преодолев столько трудностей, что никому не снилось. Она добилась гармонии между собой и своим демоном. Она была слишком тесно связана с Лилит, что эта связь стала прочнее стального каната. Эта связь была даже сильнее, чем между Мирой и её братом. Они стали одним целым.

Слава была кукловодом, но её саму дёргала за ниточки более могущественная сущность, носящая имя Лилит.

Слава была всесильна, но так и не смогла одолеть Силицию ни в одной из схваток.

Она была непобедима, но разбита...

Падучая болезнь(стар.) — эпилепсия.