Храня твои осколки

  Мы стояли перед дверьми большого амбара. Вокруг — бескрайние кукурузные поля, простирающиеся до самого горизонта. Никаких звуков, никаких признаков жизни — лишь золотистое солнце медленно клонилось к закату. Мы прибыли ближе к вечеру, поэтому Алекс и Луцилла спокойно могли находиться на улице — дневной свет уже не причинял им дискомфорт.

 Луцилла, хоть и ехала сюда воодушевлённая возможности расправы над своим врагом, тем не менее, вдруг стала нервничать. Она держалась немного позади, словно старалась оставаться незаметной. Это не ускользнуло от внимания Алекса. Он подошёл к ней, мягко взял за руку. Луцилла ответила — сжала его ладонь, и выражение её лица изменилось.

  Решимость.

  Ратмир сделал шаг вперёд и трижды постучал в дверь. В створке послышался щелчок — в небольшом проёме показалось чьё-то лицо. Кто бы это ни был, он узнал Ратмира, створка закрылась, щёлкнуло. Дверь медленно распахнулась.

  Внутри амбар оказался совсем не таким, каким казался снаружи. Вместо пустоты — лабиринт стеклянных коридоров и камер. Почти в каждой комнате — заключённые вампиры. Изолированные, одинокие. Каждый выглядел по-своему: кто-то метался, словно безумец, кто-то спокойно читал, кто-то просто смотрел на нас — молча, неотрывно, с холодным интересом.

— Кто они? — спросила я.

— Узники. Каждый из них совершил преступление. Это своеобразная тюрьма, — спокойно ответил Ратмир.

  Мы продвигались вдоль камер, и наблюдать их становилось всё тяжелее. До сих пор я вспоминала собственное заточение с брезгливостью и страхом. Некоторые заключённые казались уже едва живыми, скорее — существами, чьи души выжгло время. Безумие, пустота, смирение — каждый был своей отдельной историей.

  «Что будет с ними, когда Ратмир бросит клан?» — вдруг промелькнула мысль. Я прикусила губу, но не сказала вслух.

  Где-то впереди был и Филипп. Неужели мы просто положим конец его существованию? Я желала этого ради друзей, но не ради себя. Я знала его историю. Понимала, почему Ратмир так долго закрывал глаза на его поступки. Эта мысль вызывала во мне стыд — за собственное желание причинить ему зло. Но был ли у нас другой выход? Сомневаюсь. И в любом случае — не мне судить. Не беря во внимания последние события, все эти годы он причинял боль не мне, а другим.

   Внимание привлекла крыша амбара. Потолок оказался двойным. Я всматривалась в его конструкцию, пока мы шли, и Ратмир заметил это.

— Он двойной, чтобы пропускать солнечный свет. Камеры устроены так, что могут активировать заслон. Это система безопасности.

— И если заслон не включен, солнце просто попадает прямо на узника?

— Именно. Поверь, многие становятся куда сговорчивее после этого.

— Пытки стали гуманнее? Разочаровываешь, — вдруг бросил Алекс с холодной усмешкой.

— Прости, что не соответствую твоим ожиданиям, — спокойно ответил Ратмир. — Пытки никогда не были для меня развлечением.

— Нет. Ты просто делал вид, что их не существует.

  Ратмир промолчал.

  Мы почти пересекли здание и подошли к узкому проходу в самом конце. У входа стояли двое охранников. Завидев нас, они склонились перед Ратмиром и жестом пригласили пройти внутрь.

  Мы вошли. Узкий проход оказался коротким, и, пройдя его, очутились в светлой комнате со стеклянной перегородкой посередине. За ней стоял Филипп — закованный в кандалы на руках и ногах.

  Он стоял с опущенной головой, будто отрешённый, не замечая нашего появления. Но когда мы подошли ближе, он резко поднял взгляд — и внезапно рассмеялся. В этом смехе не было ни радости, ни иронии — только ярость, отчаяние и что-то иное, пугающее. Я невольно напряглась: от него исходила такая мрачная, тяжелая аура, что сомневаться больше не приходилось — он не изменится. К великому сожалению.

— Ты гляди-ка, все в сборе, — проговорил он, растягивая слова. — Пришли навестить своего верного друга Филиппа? Какая честь!

  И вдруг его взгляд впился в меня. Он застыл, глядя на меня как на привидение.

— Ты! — вскрикнул он с надрывом, цепи зазвенели. — Что ТЫ здесь делаешь?! Я ведь убил тебя! Точно ведь, не иначе! — Его голос взвился. Казалось, он вот-вот потеряет контроль над собой.

  Все, кроме Ратмира, обернулись на меня.

— Что значит убил? — нахмурившись, спросил Алекс.

— А то и значит, любезный мой! — выкрикнул Филипп. — Я проткнул этой суке сердце! Деревом!

  Он трясся — от чего именно, понять было невозможно: удовольствия, страха, отчаяния? Я сделала шаг ближе. Он не сводил с меня глаз, мысленно проверяя — настоящая ли я.

— А знаешь, дорогуша, — протянул он, облизывая пересохшие губы, — я даже рад, что ты каким-то образом уцелела. Уж прости, я вспыльчив. Тогда я едва ли почувствовал сожаление, убивая тебя. Но теперь ты стоишь передо мной — целая, вполне себе живая. Это любопытно.

— Элли, о чём он говорит? — Алекс подошёл ближе, настойчиво вглядываясь в меня. — Что произошло, когда ты исчезла?

— Он говорит правду, — выдохнула я.

  Филипп издал низкий хриплый звук — то ли смех, то ли стон наслаждения — и, кажется, упивался всей этой сценой.

— Я всегда знал, что ты недалёкий, Александр, — процедил он.

— Захлопнись! — Алекс взорвался, потеряв самообладание. Он схватил меня за руку, желая вытрясти правду.

   Ратмир тут же перехватил его. Их взгляды встретились, обстановка накалилась.

— Остынь, — произнёс он глухо, — ты забываешься.

  Холодок пробежал по коже, словно ветром сорванное тепло перед бурей. Я хорошо знала Ратмира и то, что его терпение вполне себе хрупкое, когда дело касается меня.

— Прекратите, — сказала я, повернувшись к нему, — всё хорошо. Отпусти его.

  Они так и играли в гляделки, пока я громко не выдохнула, шагнув вперёд. Нехотя, он всё же отпустил руку.

— Алекс, это правда. Всё, что он сказал, — правда. Я ведь говорила, что попала в плен. Он собирался убить меня, причинив этим боль вам обоим, и так вышло, что сумел. Проткнул сердце стрелой.

  Алекс пытался осознать сказанное, но его взгляд был красноречивее любых слов.

— Но я ведь умею делать фокусы, — слабо улыбнулась я.

  Луцилла прервала нас:

— Хватит разговоров. Мы пришли, чтобы закончить это, — она повернулась к Ратмиру. — Открой камеру.

  Он молча подошёл к пульту, нажал кнопку, и стеклянная дверь с шипением распахнулась, предоставляя Луцилле путь к узнику.

  Она вошла.

  Филипп тут же заворочался, дёргая руками, пытаясь вырваться из цепей. Лоб покрылся испариной. Глаза налились бешенством и страхом.

— Нет! — заорал он. — Я не согласен! Не она! Если уж принимать смерть, то от тебя, Соломон! Только ты! Соломон! Убей меня, прошу! Не уходи! Не отворачивайся! СОЛОМОН!!

  Он надрывался, кричал до хрипоты. Мы молча наблюдали. Даже Луцилла стояла неподвижно, со сжатыми кулаками. Одна-единственная слеза скатилась по её щеке.

— Посмотри на меня, Соломон! Посмотри! — продолжал он. — Я не согласен! Кто она такая?! Она никто! Она не имеет права! ТОЛЬКО ТЫ! Ты — мой господин! Ты! Только ТЫ!!!

   Ратмир молча наблюдал за ним. Испытывал ли он грусть или сожаление — не знаю. Забрав его к себе мальчишкой, он хотел помочь, но в итоге мальчик так и не смог избавиться от тьмы в своём сердце. Печальный, но справедливый конец.

— Прощай, — сказал он наконец, разворачиваясь.

   Мельком я взглянула последний раз на Филиппа и вместо привычной улыбки увидела даже не страх, а горькую печаль. Бледный, словно вся кровь покинула его тело и полное смирение с неминуемым.

  Мы развернулись, чтобы уйти и оставить Луциллу наедине со своим мучителем. Она приблизилась к нему. Он не издал ни звука. Краем глаза заметила, как Луцилла подняла руку, готовясь нанести удар.

  Я отвернулась. Мы покинули зал. Вдали слышалось хриплое дыхание, надломленный стон и приторный запах свежей крови.

  Вот и всё. Я выдохнула.

  Изи машинально взяла меня за руку — и не смогла сдержать слёз. Это были слёзы облегчения и надежды. Я остановилась, обняла её, крепко прижав к себе. Девушка зарыдала — тихо, судорожно, с надрывом, позволяя себе эту слабость. Я гладила её по спине, не торопя, не говоря лишнего. Пусть выплачет. Пусть освободится.

— Поплачь, дорогая. Это поможет, — говорила ей.

  Мои слова стали последней каплей — словно прорвалась внутренняя плотина, и всё, что она держала в себе, хлынуло наружу. А затем вышла Лу.

  Её правая рука была по локоть в крови, а взгляд — пустой. Как будто душа застряла где-то в том зале, возле пустого трупа, что когда-то лишил её всего.

  Изи увидела мать и бросилась к ней. Луцилла, отрешённая, стояла неподвижно, не замечая ни нас, ни пространства вокруг. Но Изи прижалась к ней — трепетно, нежно, словно напоминая: «Ты здесь. Я с тобой».

  И тогда руки Лу медленно поднялись и обвили дочь в ответ. Она вернулась. Немного отстранившись, она посмотрела на Изи, и с такой осторожностью и нежностью большим пальцем смахнула слезинку с её щеки.

  В тот момент они действительно вернули друг друга. Мать и дочь. Не слова, а прикосновения и слёзы сказали всё. Умиротворение. Спокойствие после бури.

  Я взглянула на мужчин, и коротким кивком дала понять — сейчас лучше оставить их вдвоём. Те поняли. Мы двинулись к выходу.

  У дверей я остановила Ратмира лёгким прикосновением. Он всё понял без слов.

— Вы идите. Мне нужно тут кое-что закончить, — тихо произнёс он и, не оглядываясь, повернул обратно.

  Я благодарна ему за это. Ведь впереди меня ждал разговор, на который до сих было трудно решиться. Словно кто-то сжимал горло, мешая выговориться, мешая дышать. Сердце колотилось, вырываясь из груди. Я сделала глубокий вдох.

  Мы вышли.

  Стояла ночь. Кругом — бескрайние поля кукурузы, шуршащие под лёгким ветром, как шёпот прежних воспоминаний. Наших с ним.

  Алекс прошёл вперёд несколько шагов, но я остановилась. Он заметил это и замер, не оборачиваясь.

— Знаешь, — тихо произнёс он, — а ведь мы впервые встретились в похожем месте. Помнишь?

Как же это забыть.

  Мне хотелось кричать. От грусти, от разрыва между прошлым и настоящим. Чувство вины разъедало изнутри.

— Ты тогда была такой отчаянной, такой храброй.

  «Я была трусихой, которая сдалась и пошла умирать», — внутри всё сжималось от стыда за что он видел во мне свет, когда я сама видела лишь мрак.

— Я был заинтригован с первого взгляда. Следил за тобой, как сталкер, — он иронично усмехнулся. — А потом я увидел приближающийся поезд. Всё изменилось. Я не мог просто уйти, не узнав тебя ближе.

— Алекс...

  Он перебил, повернувшись. Его голос был мягким, но взгляд — ясным, до боли честным:

— Всё хорошо, Элли. Не нужно мне ничего объяснять. Ты всё вспомнила. Я осознаю, какие чувства были между вами. Я ведь тоже был рядом с ним однажды.

   Алекс вложил руки в карманы брюк, вскинул голову, выдыхая. Слова ему давались тоже не без труда.

— Он никогда не рассказывал о тебе какие-то конкретные вещи,  но я видел эти чувства. Видел, как важен ему тот человек, которого он хранил в своём сердце все эти годы. Так же, как вижу теперь, насколько он важен тебе.

  Я медленно подошла ближе. Он стоял, не двигаясь, с доброй, почти беззаботной улыбкой. Но глаза не могли лгать. В них пряталась боль, слишком глубокая, чтобы выразить словами.

— Алекс, я люблю тебя, — сказала я. — Всё, что было между нами, — это не ложь. Я действительно счастлива рядом с тобой. Ты спас меня. Я благодарна тебе всей душой.

— Знаю. Жаль, что этого недостаточно, — горько ответил он.

  Он сделал шаг навстречу, и мы оказались совсем близко.

— Сейчас, — тихо продолжил он, — я позволяю себе глупые мечты. Где ты не вспоминаешь. Где мы только вдвоём. Как же мне этого хочется.

  Он снова улыбнулся, но моё сердце сжалось. Такая улыбка может убить.

— Я хочу быть честной. С тобой. С собой. Разве могу я притворяться и врать? Это больно.

— Ты ничего мне не должна, Элли. Я злился, ненавидел его. Даже тебя пытался ненавидеть, зная, что предпочла своё прошлое настоящему.  Даже сейчас всё ещё пытаюсь, но как я могу? Разве я могу...

  Он вздохнул, тяжело.

— Я бы предал мир огню, если бы это позволило мне быть с тобой, но я сдаюсь. Так нельзя. Я люблю тебя, и мне остаётся только знать, что ты обрела себя и где-то там ты счастлива.

  Он замолчал, глядя в темноту над полем.

— Если ради этого нужно отпустить — я отпущу.

  Я подошла ближе, и руки сами потянулись к нему. Он не отстранился.

  Это были прощальные объятия — крепкие, жадные, пронизанные горечью. Он склонился, мы соприкоснулись лбами. Его ладони на моей шее, пальцы, касающиеся щек. Его губы в опасной близости к моим, тёплое дыхание. Я закрыла глаза, желая его оттолкнуть, но не смогла сделать это.

— Как вовремя, — вдруг сказал Алекс, и я обернулась.

  Позади стоял Ратмир.

  На мгновение внутри всё напряглось, но я быстро поняла — в Алексe больше не было гнева. Только принятие. Он был спокоен.

  Мы разомкнули объятия.

— Мне нужно остаться здесь ещё ненадолго. Завершить дела, — спокойно сказал Ратмир, словно и не стал свидетелем той сцены, что произошла на его глазах.

  Я подошла к нему. Он взглянул на меня — с теплотой, с любовью. Ни осуждения, ни упрёка. Только понимание.

  Из амбара вышли Лу и Изи. Они шли рядом, о чём-то тихо перешёптываясь и смеясь.  Увидев это, я невольно улыбнулась.

  Наконец-то...

— Алекс, — позвала Лу, — не хочу больше здесь задерживаться. Давай вернёмся домой.

— С удовольствием. Попрощайтесь пока, я заведу машину, — отозвался он небрежно, почти буднично.

  Но, пройдя пару шагов, остановился и оглянулся.

— Береги её, — бросил он, глядя на Ратмира.

  Тот молча кивнул.

  Алекс усмехнулся и отправился к машине.

  Изи и Лу переглянулись. Между ними, казалось, пролетела безмолвная искра — словно обе понимали, что момент прощания наступил.

— Что ж, Элли, — первой нарушила тишину Луцилла. Она говорила без привычной резкости, и оттого её голос прозвучал особенно искренне. — Ты мне не особо нравилась, если честно. Такая уж я. Но ты хороший человек. Правда. Мне жаль, что мой дорогой друг был отвергнут.

  На её губах мелькнула знакомая усмешка — чуть насмешливая, колкая, но уже не ядовитая.

— Скучать не буду, — добавила она с ленивым смешком, — но, ах, к чёрту всё это! Хватит с меня сентиментальных соплей. Просто проживи хорошую жизнь, ладно? Ты заслуживаешь.

  Я была удивлена — от неё я ожидала чего угодно, но не заботы. А она была. Скрытая, сдержанная, но самая настоящая. Это отозвалось в сердце тихим, тёплым эхом.

  Я сделала шаг и обняла её. Не притворно — искренне.

— И ты будь счастлива, Лу. Присматривай за ним, хорошо?

— Всегда, — коротко ответила она, но голос дрогнул, выдав нежность, которую пыталась спрятать.

  Я перевела взгляд на Изи — и та, не удержавшись, налетела на меня с такой силой, что я едва устояла на ногах. Я рассмеялась, подхватила её и мы обнялись — по-детски крепко, трогательно.

— А я буду скучать! Очень и очень! — всхлипнула она.

— Изи, ну что ты. Нам ведь не обязательно прощаться навсегда. Сейчас век интернета, телефонов, — я подмигнула ей сквозь улыбку.

  Её лицо мгновенно озарилось.

— Так и сделаем! Я тебе оставлю свой номер, а ты обязательно свяжись! Обещай!

— Обещаю.

  Она повернулась к Ратмиру.

— Пожалуйста, сохраните мой номер у себя. Ну вдруг она забудет!

— Конечно, — мягко ответил он, уже вытаскивая телефон.

  Я рассмеялась, наблюдая за этим. Изи в последний раз помахала мне рукой, всплеснула ею в воздухе с особым детским порывом, и они обе направились к машине. Через пару минут их свет мигнул вдали, и они исчезли за поворотом.

  Мы остались вдвоём.

  «Вот и всё», — подумала я, и внутри что-то дрогнуло. Перед глазами встали эти прошедшие месяцы. Все встречи. Страхи. Надежды. Потери.

  Ратмир молча взял меня за руку. Я обвила его пальцы своими. Так просто, так естественно — словно мы всегда были вместе. Мы обернулись друг к другу, и в его взгляде я увидела то, что ждала, жаждала и боялась потерять.

— Что теперь ждёт нас? — спросила я.

  Он не колебался ни секунды:

— Всё, что мы пожелаем.

  Кивнула. Я знала: он не просто верит в это. Он сделает всё, чтобы это стало правдой. Мы сделаем.

  Наше прошлое, наше настоящее, наше будущее — теперь всё было в наших руках. И я не хотела менять ничего. Больше не буду бороться с собой, прятаться и бояться.

  Лишь пройдя этот путь — с уверенностью и без тени сомнения — я смогу по-настоящему стать счастливой.