Pomme de Sang

– Я не могу сидеть дома неделю, – упрямо поджимает губы Тэхён, удобнее устраиваясь на больничной кушетке, куда его разместили после наложения гипса. Чонгук устало вздыхает и раздраженно зачесывает волосы с лица, мысленно считая до пяти, чтобы успокоиться. Это поначалу он задыхался от паники и не сразу сообразил, что делать, а теперь, когда руки перестали трястись, есть возможность мыслить трезво. Кричать сейчас и читать нотации нет никакого смысла. Они оба взрослые люди, пусть и ведут себя зачастую как дети.

– Тэхён, ты не можешь ходить, – словно маленькому объясняет Чон, а сам дрожит от едва сдерживаемого гнева. Холодная война между Кимом и остальными поклонниками Чонгука перешла ту тонкую грань дозволенного, после которой он уже не мог терпеливо закрывать глаза на происходящее из-за просьб все того же Тэхёна.

Это поначалу только казалось чем-то несущественным и не стоящим внимания. Мимолетные склоки, оскорбления в спину, иногда записки с угрозами или пустые слова, которые никогда не подкреплялись действиями. Но теперь... теперь это был уже другой уровень, и он напрямую затрагивал обоих. Тэхёна просто взяли и столкнули с лестницы. Никто не видел, как это произошло или кто именно сделал это, потому что толпа, давка, но факт оставался фактом.

У Тэхёна была сломана нога.

Чонгук не успел поймать его и теперь сжирает себя чувством вины за происходящее. И дело вовсе не в скорости реакции, нет. Он отворачивается, не в силах посмотреть Тэхёну в глаза. Если бы не Гук, его бы вообще никто и пальцем не тронул. Эта дурацкая женская ревность к объекту любви, который им не принадлежит, обоим портила жизнь. И ни одной из этих глупых девиц даже не приходило в голову, что дело не в Тэхёне, дело в Чонгуке. Он сделал свой выбор, точка.

– Плевать, возьму костыли, – у Кима в жизни все просто. Он ни на кого не держит зла, никого не винит в своих бедах, хотя имеет на это полное право. Тэхён просто не такой. Ему проще отпустить, закрыть на что-то глаза, мило улыбнуться, ведь иначе последствия могут сильно усложнить жизнь.

Дело не в благородном всепрощении, а в том, что они здесь обучались на разных условиях. Тэхён не мог себе позволить такую роскошь, как дерзость в сторону богатых детишек. Наверное, поэтому Чонгук так сильно погряз в нем, пропал с головой и не жалел ни секунды. Ему было плевать на деньги и статус, плевать на все, кроме самого парня, что дарил Гуку самые яркие улыбки в его жизни, дарил свою любовь, заботу, тепло, не требуя ничего взамен.

– Тэхён, на улице гололед, это опасно, – как маленькому объясняет он. Чонгук сжимает его узкую тонкую ладонь в своей и прижимается к ней губами бережно, осторожно, словно боится сломать и без того хрупкое тело. Вот только Тэхён не хрупкий и не беззащитный. Он только кажется таким и позволяет о себе заботиться, потому что Гук это любит, потому что это им обоим нравится. Чон вздрагивает, когда ощущает пальцы в своих волосах, и мгновенно поднимает голову, заглядывая Тэхёну в глаза.

– Чонгук, я не могу пропустить занятия, пойми, – мягко возражает он, и от теплоты в его взгляде собственное сердце готово пробить грудную клетку, оставшись лежать у ног того, кому оно принадлежит без остатка. – От этого будет зависеть моя успеваемость и стипендия, а ее мне терять нельзя ни в коем случае, иначе я сразу потеряю свое место.

– Выпей моей крови, – срывается с губ прежде, чем кто-то из них успевает осознать смысл сказанного. Рука в волосах замирает, а после и вовсе безвольно опускается вдоль тела. Тэхён весь словно превращается в окаменевшую статую, бледную и безжизненную, даже не скрывая испуга, заполнившего его глаза.

Кровь ламии – это великий дар, в котором содержится огромная сила, а потому делиться ей позволено только со своим партнером, что выбирается один раз и на всю жизнь. Но дело даже не в особых свойствах крови, а в том, что происходит в процессе обмена ей. Между вампирами создается метафизическая связь, благодаря которой пара способна делиться сокровенными мыслями и воспоминаниями. Слишком интимно для обычного кормления. Неудивительно, что предложение повергает Кима в ужас. Это не просто огромная ответственность или что-то грешное – обмен кровью между чистокровными, не состоящими в законных отношениях. Среди ламий это практически преступление. Неофициальное, конечно же, но достойное порицания в их обществе, если вдруг кто-то узнает о подобном.

– Что?

– Это ведь поможет, не так ли? – нервно облизав губы, быстро тараторит Чонгук, опускаясь на край кушетки. Он сильнее сжимает чужую ладонь, не позволяя вырваться из цепкой хватки или отодвинуться, и сам наклоняется ближе, чувствуя, как горят в смущении собственные щеки.

На самом деле, эта мысль приходила ему и раньше. Собственные клыки иногда дико чесались, а рот наполнялся слюной, когда взгляд цеплялся за жилку пульса на чужой изящной шее. Чонгук каждый раз тяжело сглатывал и отворачивался, беспомощно хватая ртом воздух. Собственное влечение было настолько очевидным и сильным, что иногда даже пугало. И он стискивал зубы, сжимал кулаки и молчал. Молчал, потому что понимал, насколько его мысли грязны и неправильны, насколько нехорошо думать в таком ключе о Тэхёне. Нехорошо хотеть прокусить кожу, слизать языком выступившие рубиновые капли, опьянеть от вкуса, вгрызться в шею клыками и оглохнуть от низких стонов. Но Чонгук хотел, ужасно сильно хотел Тэхёна во всех смыслах и одновременно стыдился и пугался своих желаний. Но если все сделать наоборот... Если...

– Чонгук, – Ким тяжело сглатывает, отводя глаза, не в силах выдержать чужой потемневший взгляд, полный решимости. Чон давит на него своей близостью, обжигает дыханием ладони и смотрит чересчур внимательно, пристально, не позволяя спрятаться за глупыми оправданиями.

– Нет, не спорь со мной. Твоя нога исцелится, если ты получишь нужное количество крови, – Тэхён тяжело вздыхает, не находя слов, и беспомощно облизывает потрескавшиеся губы. Как будто Чонгук не осознает, что именно он ему предлагает и насколько огромна эта жертва. Но Гук знает и хочет этого так же сильно, как впиться в чужую шею клыками самому, чтобы стать с Тэ единым целым, как ни с кем и никогда ни до него, ни после. Только он. Точка.

– Это неправильно, – Тэхён пытается воззвать к голосу его разума, но все тщетно. Чон недовольно фыркает и сводит брови к переносице, явно не разделяя беспокойства Кима. У него было довольно много времени, чтобы все обдумать, взвесить и прийти к решению. Просто не удавалось найти повод, дабы озвучить свои соображения. Тот факт, что это будет не просто обмен кровью, а еще и помощь, унимает беспокойство, царапающееся под ребрами. Чонгук поднимается с кушетки и идет к двери, чтобы повернуть ключ в замке, так им точно никто не помешает. Этого времени оказывается достаточно, чтобы собраться с мыслями и решить для себя все окончательно.

– Неправильно отдавать кровь кому попало, – тихо говорит он, держась за дверную ручку как за спасательный круг. Прикосновение к ней будто помогает сконцентрироваться на словах, что ему хочется донести до Тэхёна, дать понять, что это не какая-то мимолетная блажь, не прихоть и не каприз избалованного ребенка. – Но нет ничего зазорного, чтобы разделить ее с любимым, – на этих словах Чонгук оборачивается, жадна ловя быстро сменяющие друг друга эмоции на чужом лице: растерянность, неверие, смущение, радость.

– Чт... – Тэхён запинается, беспомощно закусывает губу, глядя на Чона в ответ. Тот в считанные секунды сокращает расстояние между ними, присаживается рядом, накрывая худую ладонь своей и крепко сжимая. Та немного холодная, Тэхён всегда сильно мерз, поэтому и любил многослойность в одежде, хотя оба понимали, что за всем этим скрывалось чувство голода. Он частенько не доедал, это сказывалось на его самочувствии, поэтому Гук постоянно подкармливал парня, делясь своими обедами и завтраками и не принимая отказов.

– Пожалуйста, не отталкивай меня, – собственный голос меняется до неузнаваемости и дрожит. Чонгуку страшно предлагать, страшно думать, что его могут оттолкнуть, ведь, если подумать, Тэхён имеет на это полное право. Они могут по-разному ощущать себя в этих отношениях. Что для одного потребность в близости, для другого просто приятное тепло и нежелание сближаться настолько сильно. Но Чон смеет надеяться, что их взгляды и чувства совпадают, что Тэхён хочет этого не меньше, что нуждается в этом так же сильно, что не может и дня прожить без мыслей о нем, о его прикосновениях, смехе, поцелуях, улыбке, объятиях, всем том, что день ото дня делает счастливым и заставляет просыпаться по утрам.

– Чонгук, – Ким прижимает руку Чонгука к своей щеке и целует внутреннюю сторону ладони. Это прикосновение обжигает нежностью, глубиной скрываемых за этим невинным жестом чувств. – Я люблю тебя, – заполошно шепчет Тэхён, и грудная клетка Гука вспыхивает огнем от этого признания. – Но это очень огромная жертва. Ты ведь знаешь, – это не «нет». Это буквально просьба все обдумать, предупреждение, что обратной дороги не будет, что для Тэхёна этот ритуал так же священен, как для Чонгука, что это не то, чем стоит разбрасываться, если ты не уверен. Но он, черт побери, уверен на все сто процентов. Да, да и еще раз да.

– Знаю, – Чонгук рассеянно гладит большим пальцем мягкую кожу щеки, и Тэхён прикрывает глаза, ластясь к его ладони как большой кот. – И я не предлагал бы, если бы не был уверен, – Гук делает глубокий вдох, чувствуя, как горит в смущении собственное лицо, уши, шея. – Это мое решение. Я доверяю тебе, и я хочу, чтобы это был ты. Всегда только ты, – Тэхён жмурится, закусывает губу наверняка до боли и задушено всхлипывает, подаваясь всем корпусом вперед, чтобы обнять Чонгука за плечи и спрятать лицо в изгибе его шеи.

– Чонгук... – обжигает кожу сбитый шепот. – Не нужно так рисковать из-за меня. Мы из разных слоев, и я...

– Мне плевать, что они о нас думают, – тут же перебивает его Чонгук, чувствуя, как снова вспыхивает в нем ярость от упоминания разницы в сословиях.

О, как же он ненавидел все эти правила, классы и прочую ерунду. Ему так хотелось убежать. Бросить все, взять Тэхёна и уехать далеко-далеко, туда, где никто не будет о них знать, где всем будет плевать, из какого они рода, сколько у них денег и кем они друг другу приходятся. Но приходилось стискивать зубы и ждать окончания университета, чтобы перестать быть зависимым от родителей и их денег.

– Ты моя пара, и я не позволю этим заносчивым ублюдкам причинить тебе вред, даже если придется попрощаться со своим статусом. И это не обсуждается, Тэхён, – Чонгук крепко сжимает его в своих объятиях, утыкаясь носом ему в волосы, и жадно вдыхает аромат, исходящий от них. Тэхён в руках Гука весь обмякает, расслабляется и нехотя отстраняется, но лишь для того, чтобы прошептать:

– Пожалуйста, поцелуй меня, – и все внутри Чонгука начинает петь от этих простых слов. Он без тени сомнений тянется вперед и накрывает губы Тэхёна своими. Целует бережно, неторопливо, вдумчиво, слизывает языком с них сладковатый привкус карамели, которую парень грыз буквально час назад, крадет сорванные вздохи и совершенно теряет счет времени, полностью отдаваясь во власть чувств.

– Шея, – шепчет Чонгук в перерывах между короткими чмоками. Одна из ладоней крепче сжимается на чужой талии, а вторая успокаивающе гладит по лопаткам. Тэхён сам льнет ближе, обнимает за плечи, целует отчаянно и жадно, со всем присущим ему трепетом и отчаянием. – Я хочу, чтобы ты укусил меня в шею, – от этих слов тело Кима бьет мелкая дрожь.

Он понимает огромную ценность того, куда именно Чонгук просит укусить себя. В самое уязвимое место. Гук доверяет ему настолько, что готов подставить шею. И этот жест красноречивее любых слов дает понять, насколько велика и безумна его любовь к Тэхёну. И глуп будет тот, кто скажет, что это не взаимно. Ким оставляет поцелуй на подбородке, вырисовывает цепочку из смазанных поцелуев ниже, лижет кожу шеи и слегка прикусывает, срывая с губ низкий короткий стон, а после наконец вонзает клыки, чувствуя, как взрываются в его голове яркие вспышки чужого наслаждения, как пенится в груди восторг и как пальцы зарываются в его волосы, притягивая ближе.

– Да, вот так, – шелестом силы проносится среди мыслей голос Чонгука, и Ким наконец решается на то, чего никогда не смог бы сделать прежде. Делится с ним воспоминаниями. Каждым из воспоминаний, связанным с Чонгуком.

Их первая встреча, каким Гук тогда казался напыщенным, нелепым и смешным, как хотелось над ним подтрунивать, наслаждаясь легкой паникой на красивом лице, как сердце билось плененной птичкой в груди от одного только взгляда на него. Их первый разговор, узнавание друг друга, долгие беседы ни о чем, шутки, понятные только им. Первое прикосновение, волнительное и желанное, от которого кожу прошило миллионом мурашек и волоски на теле встали дыбом, как перехватило дыхание и закололи кончики пальцев в желании большего. Их первый поцелуй, трепетный, нежный, головокружительный, совершенный вдали от любопытных глаз. Все то, что было так дорого сердцу Тэхёна. Все то, что он навеки сохранит, с трепетом пронеся сквозь года.

– Я люблю тебя, я так сильно тебя люблю, – шепчет неразборчиво Чонгук в губы Тэхёна, когда тот отстраняется, опьяненный, зализав аккуратные проколы на шее. Он целует его долго и вдумчиво, сжимает в своих руках до боли и отчаянно молится всем богам, чтобы это мгновение длилось вечно, чтобы никто не смел покушаться на дорогого ему человека, чтобы судьба не разлучала их, чтобы хотя бы один раз в жизни им обоим повезло, и они смогли остаться вместе.

Навсегда.

🍎

Тэхён просыпается от щемящего чувства нежности, которое растекается под кожей подобно сладкой неге. Он очень давно не чувствовал себя таким отдохнувшим и одновременно измотанным. Парень поднимает голову от подушки и тут же стонет от прострелившей шею боли, а после морщится, когда дискомфорт расползается по всему телу, отдаваясь спазмом в поясницу. Марево приснившегося сна потихоньку исчезает, возвращая в реальность. Тэхён падает обратно на подушку и закрывает глаза, кутаясь в одеяло с головой.

Он не знает, чьи это воспоминания, которые с таким упорством вспыхивают в его снах каждый раз после общения с пугающим Чонгуком. Не знает, почему видит их, ведь они никакого отношения к нему не имеют. Но вопреки этому до боли в сердце кажутся знакомыми, оттого так сильно скребется на душе тоска каждый раз после пробуждения. Словно сознание не хочет просыпаться, хочет остаться там, где тому Тэхёну из снов было хорошо и спокойно.

Он закрывает глаза, и под сомкнутыми веками снова начинают мелькать размытые картинки, береговая линия, шелест волн, мрачные каменные стены незнакомого дома, пугающего, жуткого. Ведомый порывом, Ким поднимается с кровати, морщась от боли во всем теле, и прямо так, босиком шлепает к мольберту с загрунтованным холстом, как будто в забытьи беря в руки краски и кисти. Все его естество кричит о том, что эти расплывчатые образы нужно запечатлеть, оставить на потом, чтобы попытаться вспомнить, и Тэхён выбирает единственно доступный ему способ это сделать. Он рисует, ведет пальцами по холсту, мажется весь в краске, пачкает руки, лицо, одежду, погружается в процесс с головой. Теряется в пространстве и времени, пока не оседает обессиленной массой на пол перед готовой картиной, темной, мрачной и полной тоски.

Ким вскидывает на нее потерянный взгляд и смотрит будто сквозь нее. У него в голове полная каша из обрывков воспоминаний, своих или чужих – не разобрать. Все едино. Виски простреливает боль, отдаваясь импульсом в поясницу. Тэхён стонет и закрывает ладонями лицо. В горлу подкатывает тошнота и он, путаясь в собственных ногах, кое-как добирается до уборной, чтобы извергнуть в унитаз рвотные массы желчи. Желудок скручивает судорогой, Ким захлебывается кашлем, цепляясь пальцами за ободок унитаза, и понимает, что плачет, когда ощущает на щеках влагу.

Он растерянно стирает ее тыльной стороной ладони, хмурится озадаченно, не понимая причин своего состояния, и кое-как поднимается на ноги, чувствуя, как дрожат колени. В груди поселяется странное чувство тревоги, которому нет никакого объяснения. Тело пробивает ознобом, и Тэхён спешит сбросить с себя футболку с бельем и забирается в душевую кабинку. Пальцы не слушаются, задевают однообразные флаконы с шампунями и гелями для душа, роняя те на пол с грохотом, а затем, наконец-то поворачивают краны с водой.

Ким встает под обжигающе-горячие струи и опирается ладонями о ледяную плитку на стене, пытаясь собрать себя заново в пространстве и времени. Затылок вспыхивает тупой болью, а голова начинает кружиться. Тэхён ежится от воспоминаний, которые неожиданно подкидывает ему сознание. Те вспыхивают за сомкнутыми веками ослепительно-яркими вспышками, короткие и пугающе четкие, как стоп-кадры в фотопленке. Вечер, ужин, вампиры, кровь в бокале, Чимин, осколки стекла, боль в запястье, а потом лицо Чонгука, странная жидкость в бокале, поцелуй...

Под кожей начинает зудеть отвращение, желание содрать ее, чтобы избавиться от него, становится настолько нестерпимым, что парень сжимает ладони в кулаки. От фантомных прикосновений к своей коже, от поцелуев, которые не захотел бы, если бы так прикоснулись к нему сейчас, от ощущения заполненности ему становится дурно. Он сгибается пополам прямо в душевой, и его снова выворачивает прямо там на кафель.

Теперь у воспоминаний есть лицо, есть голос и имя. Тэхён упрямо трясет головой и хватается за нее руками, сдавливая виски. Ему хочется думать, что все случившееся – это один огромный дурной сон, очередной кошмар по типу тех, что не дают покоя после встреч. Он выбирается из душа, хватает полотенце и застывает перед зеркалом, с нарастающим ужасом разглядывая собственное отражение в нем. Искусанные губы, следы от укусов на шее, плечах, груди. Тело прошивает судорогой удовольствия, и Тэхён отводит взгляд. Вчера ночью произошло что-то странное, и ему нужно как можно быстрее выяснить, что именно. Потому что уверен лишь в одном.

Он не хотел этого.

К тому времени, как Тэхён заканчивает с водными процедурами и приводит себя в порядок, на улице уже темнеет. Ким не знает, сколько спал, а после рисовал. Его вообще сейчас мало что волнует, даже урчащий от голода желудок отходит на второй план, поддаваясь сметающей все на своем пути волне ярости. Он даже подумать не мог, что когда-нибудь будет испытывать столь сильные негативные эмоции. Тэхён всегда предпочитал мирно решать конфликты, не любил грубить и никогда не проявлял агрессию, но сейчас... сейчас будто кардинально меняется. В нем буквально клокочет злость, которая придает ему смелости.

Он врывается в чужой кабинет без стука, даже не сомневаясь, что найдет Чонгука там. Интуиция ли это или просто наивность, неизвестно. Дверь распахивается с ужасным грохотом, ударясь ручкой о стену – наверняка слышно на этаже. Но Тэхёну плевать. Он учащенно дышит и смотрит только на Чонгука, застывшего неподвижной фигурой у окна. Тот безупречен как всегда, строгий, темно-синий деловой костюм подчеркивает статность фигуры, небрежно уложенные волосы зачесаны со лба, классическая рубашка с идеально выглаженным воротником настолько белая, что больно глазам. Тэхён с вьющимся гнездом на голове, в мятой толстовке и джинсах на фоне мужчины наверняка кажется гадким утенком, но собственный внешний вид волнует уж точно в последнюю очередь. Чонгук окидывает его равнодушным взглядом, скрещивает руки на груди и вопросительно вскидывает бровь.

– Ты взял меня силой, – неформально обращение срывается с губ само собой. Оно словно еще один способ задеть, показать, насколько сильно Тэ сейчас зол и презирает Чона.

– Давно мы перешли на ты?

– Отвечай, – игнорируя холод в чужом голосе, требует Тэхён. Краем глаза он замечает какое-то серое пятно на кресле и с ужасом узнает в нем свою собственную картину, которую в порыве сонной полудремы нарисовал буквально сегодня. – Это моя картина? Что она здесь делает? – по коже прокатывается холодок ужаса от мысли, что, пока Ким мылся, кто-то заходил в его комнату, рылся в его вещах и забрал картину. Вот так просто зашел и забрал, даже не спросив разрешения. Будто Тэхёну в этом доме ничего не принадлежит, будто его мнение и не требуется вовсе.

– Я не брал тебя силой, – с губ Чонгука срывается тихий смешок, от которого шевелятся волосы на затылке, потому что взгляд вампира остается все таким же холодным и цепким, будто пронзает насквозь, проникая в самые потаенные уголки сознания. – Ты отдался мне добровольно.

– Ложь, – щеки заливает жаром от кривой усмешки. Тэхён тушуется, чувствуя, как на смену злости приходит стыд и смущение. – Ты лжешь. Я не стал бы отдаваться тебе добровольно, я даже тебя не знаю, – но это звучит уже не столь уверенно, как должно было звучать. Словно сам Ким сомневается в своих словах, словно что-то в глубине его души противится такой формулировке.

– Но ты стал и ты отдался, – жестоко припечатывает Чонгук, медленно сокращая расстояние между ними, пока не останавливается напротив, щекоча своим дыханием чужое лицо. Он склоняет голову на бок, наслаждаясь растерянностью Тэхёна, и протягивает руку, желая прикоснуться. – Как и любой другой купленный мной сосуд крови, ты позволил мне все, что я попросил. Всего-то надо было немного напоить тебя, – Ким отталкивает Чонгука от себя, не позволяя прикоснуться, и глаза того недобро темнеют. Он поджимает губы и опускает руку, глядя в ответ с недовольством.

– Я хочу, чтобы ты обращался ко мне по-нормальному, я не вещь, – упрямо вздергивает подбородок Тэхён, чувствуя, как подбирается к сердцу страх, который так долго удавалось гнать прочь. Сейчас, глядя в глаза своему ночному кошмару, он уже не испытывает былой ярости и уверенности, как до прихода сюда. Словно все его естество кричит об опасности. Осознав, что этот хищник куда опаснее и сильнее, чем Ким способен потянуть.

– А я хочу, чтобы ты закрыл свой рот, – бьет хлесткими словами в ответ Чонгук, окидывая парня холодным презрительным взглядом, будто тот грязь под ногтями, а не живой человек. Его глаза чернеют еще больше, наполняются тьмой, становясь бездонными затягивающими омутами без дна, дегтярный мрак, в котором легко захлебнуться. Лицо превращается в ледяную маску равнодушия, пугающе-пустую, отталкивающую, звериную. – Я купил тебя, для меня ты вещь, сосуд с кровью, который я буду смаковать столько, сколько пожелаю. Захочу, убью тебя завтра же, захочу растяну удовольствие на пару месяцев, пока ты мне не надоешь.

– Ты отвратителен, – выпаливает Тэхён, глядя на вампира с брезгливым отвращением.

– Меня мало волнует, что ты обо мне думаешь, – Чонгук отходит от него и садится на диван, широко расставив ноги. Он расстегивает полы пиджака, небрежным движением руки отбрасывая те в стороны, и поднимает взгляд на Тэхёна. – А теперь на колени, – тот растерянно застывает, не сдвинувшись с места, настолько пораженный неожиданным приказом, что даже теряет дар речи. Сердце в груди ускоряет бег, начиная биться быстро и встревоженно, а внутренности сжимаются от нехорошего предчувствия. – Я сказал, – свистящим шепотом разносится низкий голос по комнате, ударяя плетью по нервным окончаниям, – на колени.

Колючая волна силы, настолько ошеломительная и мощная, что перехватывает дыхание, сбивает Тэхёна с ног. Он против своей воли падает, не чувствуя собственного тела, лишь онемение, которое распространяется ужасно быстро, будто какой-то коварный кукловод перерезал все ниточки. Ким только успевает набрать в легкие воздух, а в следующий миг понимает, что послушно стоит на коленях. Парень поднимает глаза на Чонгука и чувствует, как стайки мурашек разлетаются по коже под этим холодным изучающим взглядом.

– Иди сюда, – Тэхён хочет возразить, отказаться, но он в своему ужасу послушно ползет, не в силах сопротивляться. Медленно, преодолевая внутренне сопротивление, ползет по ковру, ощущая ладонями мягкий ворс, хотя внутри все кричит от нежелания подчиняться.

Все происходит как в тумане. Как будто и ни с ним, а с кем-то другим, даром что от первого лица. Он захлебывается страхом, возмущением, гневом, Чонгук ухмыляется, замечая его смятение, упивается им, наслаждаясь собственным триумфом и чужой беспомощностью. Сейчас Тэхён в его власти, покорный и почти что ласковый, только глаза сверкают ненавистью и гневом. Но это мало волнует Чона. Он подцепляет пальцами чужой подбородок, когда Тэхён оказывается у его ног и кладет ладони на бедра для опоры.

– А теперь соси, – губы расползаются в широкой усмешке, когда глаза Кима расширяются от страха. Тот весь подбирается тут же и каменеет, впиваясь пальцами в мышцы на ногах.

– Не буду, – кое-как выдавливает из себя непослушными губами Тэхён, отворачивая голову, хватка на подбородке становится болезненной.

– Я сказал соси, – звучит очередной приказ, ломающий крохи сопротивления с ужасающей легкостью. Ким как в замедленной съемке наблюдает за тем, как собственные руки тянутся к чужой ширинке, как освобождают пока еще мягкий член из белья, как скользят по стволу, даря ему ласку, и не может поверить, что это делает он.

– Нет, – шепчет Тэхён, чувствуя, как становится тверже под прикосновениями орган. – Нет, – бормочет, подаваясь вперед против своей воли. – Нет, – обжигает дыханием чувствительную головку, задевая ту губами.

– И не вздумай кусаться, – обжигает сознание очередной приказ, и это словно выбрасывает Тэхёна из реальности.

Он будто попадает в один из собственных ночных кошмаров, где ты не можешь ничего сделать, не можешь убежать или защититься, твое тело становится твоим врагом, такое ватное, непослушное, тяжелое. Тэхён послушно сосет, шире раскрывает рот, когда Чонгук просит, жмурится до пляшущих за веками мушек и ежится от отвращения в ответ на ласковые поощрения и мягкое поглаживание по волосам. Ким хочет увернуться от прикосновений, хочет сбежать. Но не делает ничего. Только продолжает сосать, помогает себе языком, насаживается глубже, давясь членом, и тихо всхлипывает, когда Чонгук нетерпеливо вскидывает бедра навстречу.

Это длится, кажется, целую вечность. По щекам текут слезы, хватка на волосах становится нестерпимой, грубой. Чонгук использует их как рычаг, чтобы удобнее было толкаться в рот, самому руководить процессом. Тэхён давится, дышит судорожно носом. Ему трудно дышать, кислорода не хватает. Он пытается глотать, чтобы хоть чуть-чуть облегчить давление, и Чонгук над ним довольно стонет, откидывая голову. Вампир кончает ему глубоко в рот, струя спермы ударяет в заднюю стенку горла. Тэхён давится, кашляет и обессиленной сломанной куклой оседает на пол, когда магия подчинения ослабевает.

Он жадно хватает ртом воздух в попытке восстановить дыхание, когда его снова вздергивают за волосы вверх под задушенный крик и впивается в шею клыками. Ким мучительно стонет и хрипит от боли. Тэхён пытается кричать, но из натруженного горла вырываются только сиплые еле слышные звуки. Он цепляется за чужие плечи, руки, пытается оттолкнуть от себя, бьется беспомощной бабочкой, угодившей в паучью сеть. Но Чонгук только сильнее вгрызается в шею, погружая клыки в плоть. Боль становится невыносимой, она все нарастает и нарастает, пока агония не достигает своего пика, застилая глаза пеленой черноты и слез.

А потом все так же резко заканчивается. Чонгук отталкивает его от себя и встает с дивана. Тэхён падает на ковер, приподнимается на непослушных руках, чувствуя, как те трясутся от перенапряжения, и смотрит в пол, даже не пытаясь сдержать своих рыданий, зажимая ладонью рану на шее. Кровь еще немного сочится, стекает по коже, а голова кружится, мешая сконцентрироваться на ворохе мыслей. У него нет сил встать, ноги все еще ватные и онемевшие. Он чувствует себя униженным, втоптанным в грязь, беспомощным и слабым, ничтожным перед всесильным вампиром, для которого убить его не составит особого труда. Тэхён жмурится и напрягается, слыша шаги неподалеку. Весь обращается в слух в ожидании приговора. Стук каблуков теперь точно будет сниться ему в кошмарах, как и весь сегодняшний сеанс демонстрации превосходства. Чонгук останавливается рядом с ним и долго молчит, наверняка любуясь сломленным парнем.

– Не смей мне больше перечить, иначе будет хуже, – холодно бросает он и отходит к двери. Краем сознания Тэхён понимает, что так и не закрыл ее, а значит, все в доме наверняка уже в курсе его унижения. – Картину, так и быть, можешь забрать, – добавляет Чонгук, а потом уходит, закрыв за собой дверь.

🍎

Юнги возвращается домой с нехорошим предчувствием. Оно скребется под ребрами, тянет в груди где-то в районе солнечного сплетения и путает мысли. Он бросает короткий взгляд на окна в спальню Тэхёна, видит в них свет и прислушивается: неровное дыхание, быстрое биение сердца, тихие всхлипы, злобное пыхтение. Облегчение настолько ошеломительное, что Мин ловит себя на том, как шумно выдыхает. Взгляд цепляется за едва уловимое движение в окне с противоположной стороны дома, и Юнги щурится, делая мысленно пометки. Чонгук тоже на месте. Сложить два и два довольно просто.

Мин заглядывает на кухню с просьбой подать в спальню яблока крови ужин, забегает к себе за мазью, а после стучится в дверь к Тэхёну. Тот бессвязно мычит что-то, чертыхается, и Юнги решает счесть это за согласие. Он заходит в комнату и оценивает масштабы катастрофы. Большой пластырь на покрывале, перекись, бинты со следами крови и Тэхён, что смотрит в ответ волком, хмуро сверлит взглядом исподлобья и отворачивается, пытаясь трясущимися руками наощупь обработать укус.

– Дай помогу, – устало вздохнув, предлагает Юнги, опускаясь на кровать рядом. Ким напрягается и застывает изваянием, косясь на него с опаской. Вампир бросает короткий взгляд на шею и мысленно чертыхается, видя наливающиеся кровоподтеками следы от укуса. Чертов Чон Чонгук со своей несдержанностью. Юнги достает из кармана мазь и подносит к глазам Тэхёна, демонстрируя, что пришел с миром и желанием помочь. – Не нужно их обрабатывать, наша слюна стерильна, – поясняет он. – А вот нанести мазь для быстрого заживления стоит, – Ким немного колеблется, переводя взгляд с его лица на тюбик с мазью, закусывает губу до красноты и, наконец, коротко кивает, убирая собственные руки от шеи. Юнги улыбается ему уголком губ, отвинчивает крышку и выдавливает на пальцы немного мази, а затем подносит к следам от укуса. Тэхён тут же дергается и недовольно шипит от боли. Спасибо. Что не бьет. – Терпи, – коротко приказывает Мин, осторожным движениями втирая мазь вокруг ранок. Когда лекарство впитывается, он тянется за пластырем и аккуратно заклеивает им следы от чужих клыков. Ему хочется пошутить про то, что теперь Тэхён будет как новенький, но, зная вспыльчивый нрав Чонгука, гарантий у него нет никаких для таких обещаний.

– Почему это всегда так больно? – после продолжительного молчания подает голос Ким, глядя на свои руки. Те уже больше не дрожат, но выглядят ужасно худыми и бледными, нити синих вед выделяются на них с ужасной четкостью.

– Потому что ты сопротивляешься, – а еще потому что Чонгук чудовище, но об этом нет смысла говорить, они оба это прекрасно знают и без напоминаний.

– Мне страшно, – честно признается Тэхён, и эта смелая искренность вызывает у Юнги восхищение. Немногие люди были способны признаться в собственных слабостях. Но немногие бы и могли пережить то, что пережил сегодня Ким. Вампир не знал, что между ним и Чонгуком произошло, но был уверен, что приятного там точно было мало.

– Ты боишься Чонгука или того, что он может причинить тебе боль?

– А разве это не одно и то же? – безрадостно хмыкает Тэхён, пряча ладони в длинных рукавах толстовки. Он ежится, как от порывов холодного ветра, под глазами у него залегли глубокие тени, и Юнги невольно задается вопросом, а ел ли парень сегодня хоть что-нибудь? – Разве питье крови может быть безболезненным? – прежде чем ответить, Мин немного колеблется. Ему не хочется обнадеживать Тэхёна, как и обманывать, впрочем.

– Все зависит от восприятия и от вампира. Иногда внушение работает так, что жертва испытывает наслаждение от процесса. Никакой боли, никакого дискомфорта. Чем больше человек расслаблен, тем легче перенести передачу крови. Но если вампир не хочет этого, то он делает все возможное, чтобы яблоко крови испытывало как можно больше боли, – не стоит упоминать, к какому из типов вампиров относился Чон Чонгук. Они замолкают на долгое время, пока в дверь снова не стучат. Тэхён в удивлении оборачивается, а затем переводит вопросительный взгляд на Юнги. – Я попросил, чтобы тебе принесли поесть. Тебе нужно набираться сил и больше спать. А еще как можно меньше попадаться на глаза Чонгуку в ближайшие дни, – на последних словах Ким безрадостно улыбается ему обескровленными губами и коротко кивает, соглашаясь с таким планом.

Юнги уходит, чтобы навестить еще одного виновника пугающей тишины в доме. Он врывается к нему в кабинет, с грохотом распахивая дверь. Чонгук, застывший у окна, невольно смеется с этого, и Мин недовольно хмурится, не понимая причин чужого веселья. Взгляд невольно цепляется за картину на кресле, и внутри все сжимается от нехорошего предчувствия. Знакомые мрачные оттенки, большой дом, даже дерево во дворе то же самое. Как будто фотография из прошлого, и даже не надо голову ломать над тем, откуда она здесь взялась. Юнги тяжело сглатывает, понимая, что этот пейзаж не несет в себе ничего хорошего, а еще догадывается о причинах возможной ссоры между Тэхёном и Чонгуком.

– Зачем ты причиняешь ему боль? – он не называет имен, все понятно и без них.

– Потому что он не имеет права быть настолько похожим на моего Тэхёна, – Чонгук тоже смотрит на картину и хмурится, поджимая губы так, что в уголках образуются складки.

– И поэтому ты из раза в раз причиняешь боль тому, кто не выбирал, каким ему родиться? – раздраженно фыркает Юнги, закрывая за собой дверь и проходя в кабинет. – Что если это твой Тэхён? – озвучивает он вслух то, что уже давно не дает ему покоя. Что не дает покоя им всем. Просто Мин единственный, кто пока готов говорить об этом. – Ты сможешь смотреть ему в глаза, если он вспомнит свою прошлую жизнь? Сможешь смотреть на него после того, как из раза в раз вгрызался в его шею, наплевав на столь необходимый дурман человеческого сознания? – продолжает давить на больное Юнги, и Чонгук бросает в его сторону недовольный мрачный взгляд, однако возражений не высказывает. – Ты хоть осознаешь, что такое физическая память? Сможешь жить с мыслью, что ты не только потерял его однажды, но и подвёл к точке невозврата снова? А я более чем уверен, что так оно и будет. И знаешь, так тебе и надо, – устало трет переносицу Мин, чувствуя тошнотворную горечь на языке. – Ты упрямый идиот, и я с удовольствием посмотрю на то, как Тэхён будет бояться каждого твоего прикосновения и жеста в его сторону.

Чонгук так ничего и не отвечает. Он возвращает взгляд на картину и снова погружается в воспоминания.

🍎

Новолуние для вампиров всегда ощущалось особенно остро. Не потому, что в эту фазу цикла происходило что-то нехорошее, нет, как раз наоборот, это было самое благоприятное время для создания пар, для продолжения рода и заключения браков. Обострялись все органы чувств, любые слова и действия воспринимались лучше, а потом те, кто мог, уединялись в своих домах и проводили пару дней наедине с самим собой или со своим партнером.

Чонгук не выдерживает уже на второй день. Без Тэхёна его ломает очень сильно, и то, что новолуние выпадает на выходные, ни черта не делает ситуацию легче. Поначалу он думал просто посидеть в машине возле дома Кима, такая иллюзия близости хотя бы немного унимала зуд под кожей. Но план раскрылся довольно быстро. Тэхён отругал его за беспечность, затащил в дом и заставил пить горячий чай, чтобы не заболеть. Чонгук придумал куда более приятный способ согреться, когда утянул парня на свои колени, вовлекая в поцелуй. И то, что поначалу казалось чем-то невинным и милым, под конец вечера принимает совершенно другой оборот. Чон тяжело вздыхает и выпутывается из объятий, понимая, что еще минута наедине с Тэхёном, и он не сможет себя сдерживать. А ему совершенно не хочется, чтобы их первый раз был таким – под властью гормонов и без взаимного согласия.

– Я лучше пойду, – Ким не позволяет уйти. Ловит за руку, мягко оборачивая пальцы вокруг запястья, и поднимается следом. Тэхён нервно зачесывает волосы со лба, закусывает губу и неуверенно переминается с ноги на ногу. Они застывают в гостиной двумя неловкими смущенными мальчишками, глядя друг другу в глаза в поисках ответов. Чонгук вздрагивает и опускает взгляд на руку, что держит его запястье. Собственная ладонь увлажняется от волнения, и вампир тяжело сглатывает ком в горле. Из рукава большой для Тэхёна толстовки выглядывает тонкая косточка кисти, длинные музыкальные пальцы – красиво. Он скользит взглядом выше, заглядывая Киму в глаза

– Останься, – просит Тэхён. Сердце сжимается и пропускает удар, а потом начинает биться так быстро и так громко, что на секунду оглушает. К голове приливает жар, и Чонгук растерянно облизывается, думая о том, что ему, наверное, послышалось. Слуховые галлюцинации из-за долгой разлуки.

– Что? – пересохшими губами хрипит он, не узнавая собственный голос.

– Останься, – повторяет Тэхён, краснея щеками. Уши Чонгука тоже горят в смущении, а во рту настоящая пустыня от волнения.

– Тэхён, я не могу, – начинает Гук, но его тут же перебивают.

– Можешь, и ты останешься, – уверенно заявляет Тэхён, беря руки Чона в свои и осторожно сжимая. – Потому что я говорю тебе «да», потому что я хочу, чтобы это был ты, – краска смущения заливает все лицо и спускается на шею. Чонгук понимает, что в гостиной вдруг становится ужасно жарко, а собственное сердце норовит пробить грудную клетку.

– Ты уверен? – уточняет он, чувствуя, как начинают дрожать колени. Черт, они правда собираются это сделать? Это кажется еще страшнее, чем обмениваться кровью. Не потому что Чонгук никогда не занимался сексом, а потому что это Тэхён. И у него это первый раз. Все куда сложнее, чем кажется на первый взгляд, потому что Ким, он... Он принадлежит именно тому редкому виду ламий, которые способны выносить потомство, организм которых несколько отличается от мужского. Нет, первичные половые признаки те же, но вот внутренне все одновременно проще и сложнее. Когда Чонгук впервые пытался в этом разобраться, у него заболела голова.

– Я ни в чем так не уверен, как в том, что хочу провести это новолуние с тобой, – тихо говорит Тэхён. Гук выдыхает воздух судорожно, даже не заметив, что задержал дыхание, прижимается своим лбом ко лбу Кима, кладет руки тому на талию и притягивает к себе осторожно, бережно.

– Да? – шепчет он ему в самые губы, которые растягиваются в робкой, но искренней улыбке.

«Да, ты правда хочешь провести его со мной?»

«Да, ты хочешь этого так же сильно, как и я?»

«Да, ты любишь меня? Ведь любишь же?»

– Да, – тоже шепчет Тэхён. Чонгук трется кончиком носа о нос Тэ, тот приоткрывает губы в нетерпении, смотрит на него своими блестящими глазами с близкого расстояния, и Гук тонет в этом взгляде, сдаваясь окончательно.

Первый поцелуй выходит робким и мимолетным, почти смазанным. Легкое невесомое касание, от которого обоих бросает в дрожь, а кожа покрывается мурашками. Они просто лениво целуются, стоя в полумраке гостиной, по-прежнему держась за руки. Им совершенно некуда спешить, можно продвигаться в том темпе, который удобен обоим. Через поцелуи хочется передать все чувства, что бурлят сейчас внутри, донести всю нежность и любовь, которые мечтали разделить друг с другом.

Где-то в горле пузырится восторг, мешаясь с трепетом. Тела становятся ближе, а поцелуи глубже, дыхание сбивается, и кислород заканчивается слишком быстро. Тэхён нехотя отрывается первым и тянет Чонгука за руку за собой наверх. По ступенькам поднимаются ужасно долго. Они то и дело останавливаются и целуются, глупо смеясь друг другу в губы, касаются лица, гладят плечи, руки, помогая стащить с себя верхнюю одежду. Та падает на пол бесформенными горстями, оставляя за ними след их нетерпения. До кровати добираются уже почти раздетыми, остается лишь самая малость. От белья избавляются медленно, стягивают друг с друга, трогают обнаженную кожу осторожно, впервые открывая себя друг другу, и с замиранием сердца смотрят, запоминая, кажется, навсегда.

Комната погружена в полумрак, матрас прогибается под телами мягко, слегка скрипят пружины кровати. Глаза быстро привыкают к темноте, Чонгук нависает сверху, опираясь на руки, любуется зацелованными губами, слышит сбитое дыхание, у самого оно точно такое же, и улыбается. Тэхён улыбается тоже и прикрывает глаза, чувствуя нежное прикосновение пальцев к своей щеке.

– Ты очень красивый, – шепчет Чон ему в губы и целует. В этот поцелуй он вкладывает всего себя и свои чувства, оттого оба так быстро задыхаются и теряют связь с реальностью, жадно прикасаясь друг к другу.

Чонгук спускается поцелуями вниз по подбородку, прихватывает кожу на шее зубами, вырывая из Кима судорожный всхлип. Ласкает подушечками больших пальцев соски, а потом подключает язык, отчего Тэхён цепляется за его плечи руками, сжимает бока своими худыми коленями, гнется навстречу ласке, подставляется, сладко вздыхая и жмуря от удовольствия глаза. Грудь быстро вздымается и опускается, живот поджимается, когда его касаются губы.

– Ты такой красивый сейчас, – Чонгук щекочет дыханием истекающий смазкой член. Он целует в головку и берет в рот, выбивая из Кима первый мелодичный низкий стон.

Тэхён путает пальцы в его волосах, сжимает те до легкой боли, больше приятной, чем болезненной, и жалобно хнычет, чувствуя, как чужой язык играется с чувствительной плотью, вырисовывая на ней узоры. Бедра мелко дрожат под прикосновениями. Чонгук пальцами осторожно скользит по ним, щекоча шероховатыми подушечками. Любуется медовой кожей, гладит успокаивающе, слегка сжимает, давая время привыкнуть, расслабиться. А после ведет ими дальше, замирает между ног, касаясь влажных от смазки тугих мышц. Он поднимает глаза, смотря прямо на Тэхёна, пытаясь понять его реакцию. Тот быстро-быстро кивает, облизывается в нетерпении и откидывает голову на подушки.

– Давай, – шепчет Ким и коротко стонет, чувствуя язык Чонгука у себя между ног.

Он готовит его долго, осторожно, растягивает бережно, следя за реакциями тела. Вводит один палец, ощущая, насколько Тэхён внутри тугой и зажатый, целует кожу бедер, рисуя языком на ней узоры. Медленно двигает пальцем внутри, а когда Ким достаточно расслабляется, добавляет второй. Эта растяжка для обоих становится тем еще испытанием. К ее концу они оба уже взмыленные, распаленные и возбужденные. Члены болезненно ноют, требуя к себе внимания и скорейшей разрядки, а простыня под ними превращается в непонятное смятое нечто.

Нетерпение давит на нервные окончания, воздух душный и густой. Они целуются бесконечно долго, Чонгук ласкает Тэхёна пальцами, пока тот не начинает нетерпеливо стонать в поцелуи, толкаться им навстречу, шире разводя ноги, и течь сильнее. Гук нашаривает рукой презервативы и надрывает один из них, раскатывая по члену. После короткого кивка он располагается между чужих ног и, помогая себе рукой, осторожно толкается внутрь.

Тэхён цепляется за его плечи, болезненно заламывает брови, но отстраниться не дает, шипит возмущенно, требуя, чтобы Гук продолжал. Тот смеется ему в губы и осторожно целует, накрывая рукой истекающий смазкой член. С дополнительной лаской процесс начинает идти быстрее. Тэхён ужасно тугой, и им обоим тяжко поначалу. Но ровно до тех пор, пока Ким не расслабляется и не пропускает Чонгука в себя до конца.

Все дальнейшее превращается в какое-то сумасшедшее душное марево. Тэхён привыкает к размерам Чона постепенно, заставляет двигаться быстрее и стонет невыносимо громко от каждого нового толчка каждый раз, когда головка задевает внутри него чувствительную простату. От этих стонов тело прошивает дрожью возбуждения. Гука бросает в жар, и он жадно целует Кима, чтобы хоть как-то заглушить его и не кончить самому раньше времени. Чонгук знает, что не продержится долго, что Тэхён не продержится тоже. Тот уже дышит быстро и отрывисто, когда толчки усиливаются. Грудь вздымается и опускается, на коже выступает испарина, которую вампир жадно слизывает языком. Он наклоняется ниже, почти ложится на Тэхёна, что обнимает в ответ руками, заставляя прижаться теснее, и шепчет тому на ухо сбитую просьбу:

– Укуси меня. Давай сейчас, Гуки, давай, – Чонгук обреченно стонет и подчиняется. Он оставляет на коже смазанный поцелуй и жадно вгрызается в доверчиво подставленную шею, содрогаясь от охватившего обоих оргазма, разделенного на двоих через этот укус метафизической связью.

Тэхён громко стонет, открывает для него свое сознание и сильнее прижимает голову к своей шее, прикрывая глаза. Их обоих затапливает эйфорией, сладкой негой, в которой они тонут, захлебываясь эмоциями и чувствами, воспоминаниями и мыслями. Чонгук находит его руку и переплетает пальцы. Он отрывается от шеи Тэхёна, бережно зализывает ранки от укуса, целует их сцепленные в замок руки и тянется к губам, делясь с парнем кровью.

Внутри него все трепещет от восторга и ликует, потому что это буквально обещание. То, что они делают, это обещание, нерушимая и прочная клятва, как и те чувства, что они испытывают друг к другу. И от подобных мыслей в груди у Чонгука расцветает подобно самым прекрасным на свете цветам любовь.