Глава шестнадцатая. Табачно-серая трагедия.
Поместье Мишеля — настоящая диковина острова, к которому, к тому же, не подобраться обычным людям. Это довольно странно — для чего такая серьезная охрана? Внимательная слежка проводится еще и по территориям, не огражденными забором дома, этот небольшой дворец даже издалека нельзя увидеть. А полюбоваться было на что.
Оливер просыпался в музее, в котором можно и сидеть на роскошных древних стульях, и пить из королевского сервиза, и валяться на узорчатых золотом диванах. Это было невероятным ощущением: просыпаться в комнате с огромными древними окнами, за которыми угрюмо качались деревья, пели птицы и лапами ломали упавшие ветки дикие звери.
Оливер чувствовал, как продает свою душу, рисуя портреты всем этим странным жильцам. Само поместье как-будто было чем-то между раем и адом, такое красивое, свежее и живое, одновременно таинственное, жуткое и табачно-серое. Может, потому что Мишель бесконечно курил, потому что близнецы вечно шептались или потому что Оливер не увидел ни одной фотографии? Впрочем, лучше бы он действительно не увидел ни одной фотографии. Лучше бы он не начинал шпионить.
Паркер решил начать исследовать те места, нахождение в которых будет легко оправдать. О том, чтобы лезть в спальни или закрытые помещения он даже не думал, планировал обойтись чем-то меньшим, но безопасным. К примеру, кухней. В обязанности горничных не входит готовка, но в основном у плиты стояла Люция, потому что она попросила больше работы, чтобы прокормить семью и больную мать. Хоть Мишель и проплатил комплексное лечение и, уверен, готов был сделать такие вложения несколько раз, девушка морально не могла смириться с тем, что ей просто жертвуют деньги. К тому же, Мишель сам был за то, чтобы Люция готовила, в таком случае не приходилось нанимать малознакомых вампиров. А Мишель чувствовал себя ужасно в присутствии незнакомцев в своем доме, которые не успели добиться его доверия, так еще и придирался к блюдам, если их готовил мужчина, даже если еда получалась великолепной. Единственный, кому он беспрекословно доверял, это Джеймс. Кстати, в выходные, когда Люция и Меделин уезжают, готовит именно он. Каким бы знаменитым и богатым Рамбелрейв ни был, вырос парень в бедности, многому научился с ранних лет. При этом готовить на кухне в поместье ему очень нравилось! Его забавляло вставать раньше всех, надевать фартук шефа, читать книги с рецептами, правда вот... Еда была ужасной. Ему приходилось готовить и для друзей, и для Оливера, но бедный Джим совершенно не знал, какой должна быть человеческая еда. Он просто не чувствовал вкуса, человеческая еда не насыщает вампира, если в ней нет крови или яда. Так что Оливеру однажды пришлось есть засахаренную селедку, лишь бы не расстроить очаровательного блондина. Мишель, к примеру, восторгался его едой. То ли от любви к самому Джеймсу, то ли от отсутствия вкуса в еде, но он обожал выходные из-за посменного шефа.
Исходя из всего перечисленного, копошиться на кухне лучше в будни, когда там Люция, потому что у нее есть четкий график, а Джеймс в выходные готовит, когда хочет — будет тяжело спланировать обыск. К тому же, будет легко оправдать свое нахождение в кухне — Оливер скажет, что просто искал кого-то из горничных, решил заодно проверить и там. Парень ни у кого не спрашивал, во сколько Меделин и Люция отдыхают, а во сколько работают, но догадался до этого сам. Утром девушки встают заранее, чтобы зажечь свечи в поместье, готовят завтрак, накрывают на стол, уносят грязную посуду и моют ее, на это уходит где-то три часа, с восьми до одиннадцати утра, затем они в два часа готовят обед, а в семь ужин. Раз в неделю проводят стирку и влажную уборку, мытье полов происходит раз в месяц. Каждое действие оплачивается по разному, а чем больше нагрузки, тем длительнее будут отпускные. При этом и у Люции, и у Меделин оставалось достаточно много свободного времени, чтобы почитать, отдохнуть, прогуляться или съездить в город в перерывы между работой. И они, кажется, были лучшими подружками, так что и совместная работа им доставляла удовольствие. Болтать им никто не запрещал, слушать музыку — тоже. Жаловаться не на что.
Оливер тихо зашел в кухню, когда, согласно его предположениям, у горничных был перерыв. Не будь в его светлей голове таких пакостных идей, как шпионаж, художник не стал бы даже думать о расписании Люции и Меделин. Дверь оказалась незаперта, а на ней и не было замка. Ну, по крайней мере, на тот момент. Визуально помещение выглядело очень приличным: европейское, детализированное оформление из сочетания светлого и темного дерева, несколько люстр, островок для готовки рядом с тумбами и ящиками и вычурной плитой с вытяжкой, больше похожей на настольный камин, а плитка на полу напоминала шахматную доску. Оливер усмехнулся, заметив, что наступает на квадратики, словно переставляет фигуру коня: три плитки вперед и одну в сторону. Хотя в данном случае он больше напоминал пешку, решившуюся пройти поле до конца и стать ферзем в самом начале партии. Впервые в жизни парень сделал столько много шагов от двери до холодильника. Мишель, может, от того и злой, что не в состоянии быстро поесть, когда хочется? Придется спускаться по лестнице и идти через огромную гостиную, так ведь и от голода умереть можно.
Холодильник был заполнен сырыми органами, а сердце в пакете очень напоминало человечье. «Возможно, это какое-нибудь нереально огромное животное, местные определенно предпочитают деликатесы» — подумал Оливер, а потом прочитал записку, приложенную к сердцу.
«Сердце Бена Уолсена, смерть от автомобильной катастрофы, 2 положительная группа крови, без аллергенов»
Оливер в ужасе закрыл дверь холодильника и почувствовал, как готов выплюнуть все свои органы от омерзения. Это ли он хотел увидеть? Так Мишель убийца, психопат и каннибал? По телу пробежали мурашки, а в голову будто выстрелили сзади, плечи сжались, а нос перестал дышать. Руки дрожали, но продолжали открывать дверцы шкафов и вытягивать ящики. Он наткнулся на винные наклейки для бутылок, не понимая, зачем они вообще нужны? А потом взял бутылку с вином в руки и оторвал одну из наклеек. Любимым напитком Мишеля оказалась человеческая кровь! Паркер вспомнил, что им вечно наливали из разных бутылок. Почему нельзя было сначала полностью разлить одну бутылку, а только потом приступить ко второй? А потому, что Люция и Меделин поили гостя обычным, реальным вином, а всем остальным наливали кровь. По логике Оливера, тогда уж все становятся каннибалами, а горничные — соучастниками преступлений. Верхушкой айсберга стали антидепрессанты, срок годности которых составлял пятьдесят лет. Из-за тремора рук было тяжело прочитать детальный состав, но жирный текст «для вампиров, старше сотни лет», разглядеть удалось. Впрочем, можно было догадаться обо всем раньше, когда Оливер обратил внимание на уши, задернутые шторы, отсутствие электричества, спрятанные зеркала и постоянную трезвость от нескольких бутылок вина. Вот, почему Джеймс плохо готовит. Вот, почему территория тщательно охраняется. Паркер отшатнулся назад и стукнулся поясницей о кухонный стровок, уронил несколько стульев и, подрагивая, закрыл голову руками, словно уклонялся от ударов. Была уверенность, что он жертва, а не гость, что монстры заманили его деньгами и съедят со дня на день, а парня вообще-то болеющая жена ждет дома, в Лондоне. Если он умрет и попадет в рай, то не сможет спокойно существовать на небесах в одиночестве. Какой смысл в рае, если без близких людей он превращается в Лимб, в первый круг ада, где люди не страдают, но лишены любого блаженства. Вечное ожидание, вечная тоска. Оливер только поэтому не хотел смерти. И по этой же причине он отчаянно хотел жить. На том свете не будет ни семьи, ни друзей.
Мишель медленным, размеренным шагом вошел в кухню, словно смерть с косой постучалась за жизнью испуганного художника.
— Нет! Не подходи ко мне! Ты... ты вампир! — Паркер пытался держаться подальше, но от страха подкашивались ноги. — Я все знаю!
— Успокойся, Оливер... с тобой ничего не будет. Почему ты вообще оказался на кухне?
— Я... я искал горничных, тут было открыто... — Парень пятился назад, хватаясь за края кухонных тумб. — Не приближайся, пожалуйста!
— Я же сказал, — спокойно повторил вампир, не отступая, — успокойся.
— Ты ел людей?!
— Ну... — Мишель закатил глаза, думая, стоит ли отвечать за свои детские проступки, — тебе честно ответить?
— Нет, ничего не говори, я уже и сам все понял! Ты вампир! Ты... ты ешь людей! И меня ты тоже сожрешь!
— За исключением последнего, ты прав.
— Ты убьешь меня! Я знаю! Ты с самого начала меня ненавидел! Это ведь видно! Сразу было понятно, что я зря приехал... господи, какой я глупый.
— Да с чего бы мне тебя ненавидеть? — Мишель потер переносицу и устало вздохнул. — Ладно, пора уже кончать с этим.
— Чего?! — Оливер схватил нож и направил острие в сторону вампира. — Подойдешь, я буду обороняться!
— Не смеши, — Мишель непоколебимо приблизился, тут же приняв плечом удар холодным оружием.
— Тебе... не больно?
— Больно, переживу, — вампир крепко схватил Оливера за шею и уставился прямо в глаза.
Зрачки будто побледнели. Так показалось, потому что они начали закручиваться, как водоворот, вместе с белой частью глазного яблока. Спираль кружилась между век Мишеля, затягивая в себя мысли и воспоминания жертвы.
«Сейчас ты уснешь. А когда проснешься, не вспомнишь ничего из того, что видел и слышал ща последние тридцать минут» — эхом пронеслось в голове Паркера, после чего ноги подкосились, а тело размякло, словно у куклы-марионетки отрезали ниточки.
Мишель не учел одну деталь, о которой просто не мог знать. Оливер попал на кухню не случайно, у него был четкий план, включающий в себя понимание расписания горничных. Так что художник напрочь забыл про тело в холодильнике, вампирские антидепрессанты и нож в плече Мишеля, однако идея исследовать кухню пришла ему гораздо раньше, поэтому она никуда не исчезла, а осталась в списке задач без зеленой галочки в знак выполнения.
У Оливера появился пробел в памяти в районе полудня, что оказалось совершенно неприятно для Мишеля. Было бы удачно, если бы Паркер потерял сознание часов в восемь-девять утра, чтобы его потерянные полчаса вписать в «удивительно долгий сон, вероятно, после тяжелого рабочего дня».
«Упал и поскользнулся» — вот, что сказали Оливеру, когда он пришел в себя.
Владелец поместья даже дал крепкий подзатыльник художнику, пока тот был в отключке, чтобы было реалистично.
...
Ночью ему не спалось. Голова подвывала от удара, а сердце словно чуяло какой-то подвох. Разве не нужно вызывать врача, когда человек теряет память от удара о пол? Разве это не тревожный звоночек? А была ли там кровь? Если нет, — а, судя по всему, нет, — то это странно, потому что о плитку голова бы точно разбилась, а на затылке нет даже корки от раны. Оливер понял — он увидел то, чего видеть не стоило. Как пропала память — вероятно, какой-то наркотик. В любом случае, это лишь подогрело желание исследовать дом, прежде чем свалить к чертям собачьим.
Мишель просто настоящий монстр, в курсе ли об этом другие? Джеймс называет его семьей, но он точно не может быть причастен к чему-то эдакому. Такой интеллигентный и забавный парень, да ему само солнце улыбается! Лора, скорее, по большей части занята своими делами, да и волнует ее только одежда. Но Мишель — темная лошадка, точно отличается от своих друзей, следует проверить его спальню или подслушать какой-нибудь разговор. Так думал Оливер. Он безмерно ошибался.
Длиннющие стены начали давить, а потолок, казалось, был готов обрушиться в любую минуту. Сердце сжималось от тревоги. Хотелось позвонить Марии, но в Лондоне тоже была ночь, незачем тревожить человека в такой поздний час.
Паркер встал с кровати и бесшумно покинул комнату, передвигаясь по коридорам плавно, словно змея или акула в поиске добычи. Или наоборот — мелкий уж, ускользающий от охотника. Даже полы не скрипнули под худыми и нервными ногами. Он направлялся на чердак, но заметил, что в комнате Мишеля полуоткрыта дверь, из которой сочится теплый, дрожащий свет. Судя по голосам, исходящих оттуда, в помещении был еще и Джеймс. Художник встал возле дверного проема и краем глаза заглянул в комнату. Он явно не ожидал увидеть то, что происходило внутри.
Мишель сидел на полу рыдал в колени Джеймса, а тот, в свою очередь, находился в кресле и успокаивающе поглаживал близкого друга по волосам. Хозяин поместья впервые казался уязвимым и очень напуганным. Плакал так горько и надрывисто, что сердце сжималось от жалости, пусть и минуту назад Оливер был убежден — этот человек беспощаден и бесчувственен.
— Он ведь просто чудовище... У меня мозг бурлит от того, как я сильно его ненавижу... — истерично бормотал Мишель сквозь водопад слез.
«Это он обо мне?» — изумился Паркер. К кому де Лавелло еще испытывает негативные чувства?
— Почему он просто гуляет на свободе... Его надо либо посадить до конца жизни, либо публично казнить!
«Нет, ну это уже слишком» — Оливер нервно сглотнул. И все же вряд ли Мишель имел ввиду именно его, все-таки срок мотать парню еще не за что, разве что налоговая обомлеет, узнав про заработанную сумму.
— Миша... — Джеймс иногда давал своим близким другие имена, созвучные с вариантами из его родного языка, — не бойся его. Ты ведь уже не ребенок, ты... ты вырос, просто посмотри, кем ты стал! У тебя такая семья, такая карьера! Реджинальд тобой воспользовался, потому что...
— Потому что я копия своего отца, вот поэтому.
— Да, но Рафаэль — ровесник Реджинальда, а ты младше на кучу лет, так еще в пятнадцать лет был гораздо слабее, чем он в свои... триста?
— Я не знаю, почему так трясусь. Конечно, вряд ли Редж изнасилует меня во второй раз. Все эти годы я мотался по психотерапевтам, пил таблетки, подсаживался на них, лечился от депрессии, потом переставал принимать препараты. Когда я оказался в полной уверенности, что жизнь наладилась... чтобы он потом внезапно вышел на свободу за хорошее поведение? И все опять по кругу... антидепрессанты, врачи... Еще и на Оливера сорвался... стыдно невероятно...
— Боже... — Джеймс слез с кресла и опустился на колени, чтобы быть на одном уровне с Мишелем, а потом обнял его с такой осторожностью и любовью, будто собеседник был или из сахара, или из фарфора, — мне тебя так жаль... просто невероятно... я бы все отдал, лишь бы с тобой тогда ничего не случилось.
— Мы бы тогда не встретились, — Мишель перестал всхлипывать, слезы сами текли по щекам, прям на плечи Джеймса.
— Думаешь, ты бы не жил в этом доме?
— Моя семья была во Франции, когда я тебя нашел. Возможно, я был бы с ними. Хотя... кто знает. Поверить только, мне тогда было уже семнадцать, а я все равно не выходил из дома... На тот рейс едва ли хватило бы билетов для еще одного человека. Пришлось бы вылететь позже, дня на два минимум.
— Вот-вот. Знаешь, есть вещи, которые судьбой просто неоспоримы. Это я не про Реджинальда, а про...
— Да, я знаю.
В период недолгой паузы послышался не многозначный звук, правда Оливер не до конца осознал, что услышал, потому что подслушивать такие разговоры из-за двери не очень удобно.
— Миш, а что на счет твоей семьи? — Джеймс уперся спиной в мягкое основание кресла, все еще сидя на полу, на мягком и узорчатом ковре.
— Они, как и я, под давлением. Я ведь единственный выживший из мальчиков, которых насиловал Редж. Пятерых убил, я шестой. Журналисты поэтому и подняли общественный резонанс: единственный, кто выжил, но не хочет давать интервью. Все родители убитых буквально трясли с меня хоть что-то... будто это чем-то поможет.
— Я помню, как это было. Неужели это продолжается?
— Да, теперь это все снова активизировалось. С новой силой. Давят на родителей, чтоб они дали хоть какой-то комментарий, на меня... даже на брата с сестрой. Они, кстати, завтра приедут. Надо будет съездить к родителям тоже. Моя мама, она... отражается на фотографиях, ее теперь еще и папарацци преследуют.
— Так ее, наверное, преследуют папарацци, потому что она самая влиятельная красотка, — улыбнулся Джеймс, но быстро потух, — прости.
— Нет, все хорошо. Редж просто... сам дает интервью налево и направо, еще и постоянно говорит, что хотел бы со мной пообщаться. Или с моей семьей.
— Зачем ему это? Неужели он не боится, что Рафаэль его нахер убьет?
— Если мой отец решит над Реджем поиздеваться, этому гаду это только понравится, — Мишель вытер остатки слез рукавом пижамы и наконец-то надел очки, забытые ранее на ковре во время истерики, — все время, когда он был в тюрьме, меня посещали мысли, что я больше его не боюсь. Я даже в тайне хотел с ним случайно пересечься взглядами когда-нибудь, чтобы он увидел мою уверенность и понял — это он проиграл, что это он опозорен, а не я. А потом, когда он вышел... я представил, что могу в любой момент встретить его в городе, и... и стало так тошно... и страшно, как прежде. Мне даже показалось на днях, что я видел его в очереди... это был не он, но у меня ноги подкосились. И, если бы мое сердце билось, оно бы просто раскололось.
«Если бы мое сердце билось» — что бы это значило? Оливер чувствовал себя раздетым, не стоило, наверное, подслушивать такой личный разговор, влезать в интимную обстановку. С другой стороны, теперь стало ясно, почему Мишель такой закрытый и хмурый. У него не дерьмовый характер, просто боль от распотрошенной старой раны очень звенящая, шрам от которой уже начинал затягиваться, но вновь залился кровью. Еще хозяин упоминал, что перед Оливером он испытывает неловкость, вопреки переживаниям художника о том, что его вот-вот убьют.
Оливер вышел с этажа очень подавленным. У него слишком нежное сердце, чтобы слушать такие истории.
Если б он хоть раз встретил человека, столкнувшегося с насилием в детстве, возможно, понял бы все о Мишеле сразу, но Паркер жил в счастливом мире, без горести и несправедливости, рисовал только цветные портреты, даже по рисунку экзамены давались тяжелее, потому что приходилось рисовать исключительно в тоне.
Мелкий огонек света исходил из свечи, которой Меделин освещала несколько лиц: свое, Люции и Лоры. Они стояли недалеко от лестницы первого этажа, так что подслушивать их со второго было удобно. Очевидно, никто не спал той ночью.
— Это продолжается до сих пор? — обеспокоено спросила Лора и подняла брови домиком. — Ему, может, чем-то помочь?
— До сих пор, да, — вздохнула Меделин, — он... рыдает уже третью ночь. Все как тогда. Бедный Мишель. Я помню, как мы с Люцией первый раз пришли в это поместье. Знали, что будем работать на какого-то мужчину, который выбрал нас, опираясь на возраст, рост и вид. Это было так страшно, мы ведь Мишеля тогда еще не видели... подумали, что какой-то извращенец обратил внимание на нас из-за внешности, ожидали какого-то подвоха. Еще и среди леса, в полной глуши. Не ушли только из-за денег.
— Ага... А потом оказалось, что он выбрал в качестве горничных тех, кого меньше боялся, кто поменьше и послабее, — поддакнула Люция, — просто чтобы чувствовать себя в безопасности. Сколько ему лет тогда было? Пятнадцать?
— Да, что-то вроде того. Я еще удивилась, почему ребенок живет преимущественно отдельно, а потом поговорила с его родителями и успокоилась. На территории поместья же есть вход в Белль-Висконт, до их семейного дома отсюда идти минут пять-семь, а мы об этом даже не знали. Так что члены семьи постоянно ходили и ходят туда-сюда. Да и Мишель этот дом воспринимал как место, где можно абстрагироваться от суеты города или подышать свежим воздухом.
— Ну, семья его все равно здесь всегда была.
— Да, не спорю, просто ночью они работали, а днем мы уходили, вот и не часто с ними виделись. Однажды меня попросили остаться еще и во время его сна, потому что дети заболели и родители не смогли прийти, и тогда я... в общем, это очень личная история, но вы ведь не чужие ему. Я зашла к нему в комнату, чтобы проверить, все ли хорошо, а он так печально плакал... Я его успокаивала, будто он мой младший брат или племянник. Тогда было понятно, что это просто ребенок... а мы боялись, что он какой-то ненормальный. Мы ведь даже возраста его не знали. Было так стыдно...
Одна из девушек вздохнула, из-за чего случайно чуть не потушила свечу.
— А Мишель вообще часто плачет? — голос Люции стал тише, будто чувствовала присутствие кого-то чужого.
— Джеймс говорит, что нет, — шепнула Лора, — за исключением последних дней. Оно и понятно...
Оливер прошмыгнул к себе в комнату и решил немного успокоиться и подумать. Человек, который изнасиловал Мишеля в детстве, спустя много лет вышел на свободу, поэтому покой парня, как и всего его окружения, нарушен. Паркер не мог вынести мысли о том, что считал его грубым или бестактным. Вообще, по-хорошему стоило догадаться обо всем раньше, чтобы не подслушивать разговоры, ведь многие детали знать и не следовало бы. Оливер не из сплетников, не из змей и не из крыс, для него подслушивание приравнивалось к преступлению, поэтому парень и корил себя за то, что позволил себе слушать.
Даже временно забыл о том, какой странной показалась фраза «а ведь моя мать отражается на фотографиях».