Глава четвертая. Проводник.
По приезде на остров я спустился с судна на деревянную, ветхую, заросшую мхом платформу у воды для морских пассажиров, сжимая пальцами ручку своего чемодана и осматриваясь по сторонам. Недалеко от побережья плыли маленькие корабли, катера и баржи. Туман мягко ложился на сухую почву острова, обнимал собою стволы деревьев на низких горах, а волны бились о большие камни редких скал и шумно скручивались на песчаном пляжу, на котором не было ни души из-за холодного, дерзкого ветра.
До городка мы пять километров шли пешком. Справа от нас был морской берег, слева — косые, танцующие деревья. Холодный конец весны, погода меня устраивала. Местность была необычная, холмистая. Каменные, кирпичные или деревянные дома в населенных пунктах стояли как попало, из-за чего сквозняк не прекращался даже в теплую погоду.
В городе население составляло около тридцати тысяч человек. Мне даже понравилось там гулять — пока мы шли до гостиницы, я увидел школы, больницы, бары, парки и множество других мест, даже, в кое-то веке, театр! Кончено, остров не был богатым, но даже там можно было найти себе дело по душе или какое-то развлечение. Я быстро избавился от мысли, что приехал в какую-то дыру. Жители, кстати, старались украшать свои дома, чтобы от серости неба не умереть со скуки, хотя, лично мне кажется, именно туман или облачность несет в себе больше эстетической мощи, чем золотой рассвет или вишневый закат.
Мне нравилось, что у дома два этажа могут быть построены в абсолютно разных стилях(английский стиль мог перетекать в фахверк, средневековый стиль мог соседствовать с готическим), что прямая дорога могла внезапно стать извилистой, что один и тот же мост были разной толщины с двух своих сторон, что все было таким небрежным и косым, при этом ухоженным и чистым.
Гостиница была неплохая, самая обычная. У нас был один номер с тремя крошечными спальнями, ванной и довольно большой гостиной. Я бросил чемодан на пол, сел на край своей кровати, зажмурился до синего блеска в очах, сильно сжимая пальцами корни своих волос, резко выдохнул и постепенно оттаял, возвращаясь к привычному состоянию. Я одел свитер потеплее и кинул пальто в шкаф, надеясь, что не забуду перед сном повесить на плечики — в тот момент мне делать это было лень. Кухня, вообще-то, в номере тоже имелась, но мы все дружно предпочли в первый день поужинать в баре на первом этаже.
Я спустился вниз чуть позже, чем планировал, поскольку мой организм я контролировать не мог. Оливер с Чадом рассматривали меню в центре пустого бара за столиком у окна, параллельно что-то обсуждая и тыча пальцами в стекло, явно не стесняясь того, что объект наблюдений может их заметить.
— О чем спор? — Я сел к компаньонам и посмотрел туда, куда они указывали.
— Видишь сумасшедшую? — мотнул головой Оливер в сторону странно одетой девушки на улице, которая что-то кричала прохожим и показывала карандашные портреты черноволосого очкарика с надписью «ВАМ СНИЛСЯ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК?!». — Чад утверждает, что она ведьма.
— Посмотри, как она одета! — Хоффман завязал на своем затылке привычный всем маленький хвостик из своих ржаных волос, пытаясь захватить побольше прядей от челки, затем сощурился, вглядываясь в детали чужой одежды. — Длинная юбка, куча карманов, поношенная жилетка, какое-то гнездо в волосах... подожди, у нее что, арбалет на поясе? Это нормально вообще?
— Вот вы шутите, а представьте, что дурачками окажемся мы, — посмеялся я, хотя это было редким явлением. — Вдруг нам правда нужно обратить внимание на нарисованного человека?
— Мы уже думали об этом, — махнул рукой Чад, — нет, он нам не снился. Мне правда кажется, что она какая-нибудь гадалка местная.
— Ага, да, так и есть, — саркастично произнес Оливер, — иди сфоткайся, ты таких любишь.
Наш высокоинтеллектуальный спор прервала официантка, которую правильным было бы назвать красивой и притягательной. Волосы бордового цвета густой косой свисали ниже поясницы, острые линии лица в ее образе казались в вышей степени нежными, а лисьи глаза украшала темня родинка на правой щеке, прям как как у моделей.
— Здравствуйте. Готовы сделать заказ?
Чад окинул девушку скептическим взглядом, его физиономия в этот момент отражала животное желание испытать нервы незнакомого человека. Как я упоминал ранее, наш журналист относился к обслуживающему персоналу, как к скоту. Он развернулся к официантке вполоборота прочитал имя на бейджике.
— Кэрри Бронте? — презрительно и словно разочарованно спросил Чад. — Позвольте узнать ваше мнение по поводу вашего бара. Какие блюда вы бы посоветовали?
Кэрри устало вздохнула и окинула взглядом меню. Как мне казалось, она выбрала абсолютно случайные позиции, лишь бы сноб в шляпе от нее отстал.
— Рыбный суп, сардельки с овощами и мясное рагу.
— Отлично, мы возьмем, раз уж это лучшее из меню, — ехидно улыбнулся Чад, — никто же не против? Кто что будет?
— Суп, — сказал я, — только без ярких приправ, мне нельзя.
— Мне сардельки, — Оливер скользнул игривым взглядом по надменной физиономии Чада, явно что-то задумав, — а этому зануде рагу.
Спорить в таких обстоятельствах было для Чада унижением. Красивый, образованный и утонченный человек не может капризничать, говорить «нет, вообще-то сардельки хотел я!» при официантке, которую всем сердцем хотел унизить. Возможно, именно за тонкие подколки Чад не воспринимал Оливера за милого добрячка. Не нужно быть гением, чтобы понять, какое у Хоффмана хрупкое эго, какой же он ранимый и жадный человек. И ведь он был почти готов поспорить с нами из-за сарделек! А сказать «Ну, тогда нам суп и две порции сарделек» он не мог тоже, потому что, в таком случае, у него было бы только два блюда, вид и вкус которых можно было бы раскритиковать, а не три. Он ведь журналист — есть у него такая черта, так скажем, профдеформация, желание проживать репортажи внутри себя, никогда не покидая рамки шоу. Да, он печатает журналы про мистику, но это не мешает ему в жизни быть и дегустатором, и модным экспертом, и литературным критиком.
Сумасшедшая на улице продолжала кричать на прохожих, тыча им в лица газетные вырезки и те карандашные портреты одного и того же человека в квадратных очках. На несколько мгновений я словил некую эйфорию, проникся сюром всего происходящего, посмотрел на сегодняшний вечер от третьего лица: вот я сижу в компании людей, которым никогда не стану настоящим другом, потому что мы абсолютно разные по тесту наших сущностей, девушка с внешностью лучших французских модниц в тряпье официантки идет к бармену, судя по всему, к своему родному брату, потому что у него такие же бордовые волосы и такая же выразительная темная родинка на такой же острой скуле, он слушает сестру, которая что-то шепчет ему на ухо, нахмурившись от усталости и возмущения, кивает ей, понимающе хлопает по плечу, но все-таки просит быть более терпеливой — впереди выходные. В какой-то момент Чад с Оливером начали обсуждать обувь, в которую была одета ненормальная, но в интонации журналиста блеснули нотки интереса, а не омерзения. Оливер пошутил, что Чад, скорее всего, захочет взять у неё интервью, но этот разговор быстро свернулся, потому что Кэрри вынесла нам еду, вновь возрождая в Чаде его хищную натуру.
— А почему так много перца? — он попробовал рагу и сморщился от отвращения. — Вы сами эту еду пробовали?
Кэрри глубоко вздохнула и закатила глаза. Наверняка работа с людьми ее утомляет, а с такими, как Чад, вдохновляет на повешение или самосожжение.
— Лично из этой тарелки я ничего не ела.
— То есть вы понятия не имеете, чем повара кормят посетителей?
— Если бы я сказала, что пробовала, вы бы прицепились и к этому, — метко подметила официантка.
Наконец-то она сказала что-то язвительное, наконец-то у Чада есть, по его мнению, объективные причины наворчать на нее.
— Что вы себе позволяете? — возмутился он. — То есть это еще и я виноват в том, что вы не имеете понятия, какую еду даете своим гостям! Это просто смешно! Позовите администратора! Кто тут главный вообще?
Оливер не сдержал своих эмоций и звонко рассмеялся прям по среди спора, хлопнув рукой по столу. Чад с Кэрри удивленно на него посмотрели, малость смутившись.
— Извините Чада, он зануда, — беззаботно сказал художник, — Он больше так не будет. Докапываться до людей любит, но приставать к одним и тем же весьма утомляет. Давайте просто... забудем об этом недоразумении? Принесите нам кувшин воды и счёт.
Как можно было догадаться, первый вечер прошел неоднозначно. Еда была приличной, номер чистым, кровать мягкой, на остальное я внимание не обращал, а может уже по прошествии времени не могу вспомнить, о чем тогда думал, потому что через несколько дней произошло кое-что абсолютно сногсшибательное, невообразимое и странное.
Я знал, что Оливер с Чадом приехали сюда не отдыхать, а работать, меня же взяли из жалости. Я думал, что это была моя последняя поездка куда-либо. В любом случае, я себя не жалел. Не было ни семьи, ни любимой работы, никакого движения в жизни, поэтому единственное, что мне оставалось делать, так это без дела бродить по острову и считать недели, часы, минуты, притворяясь, что наслаждаюсь последними днями.
Вот я и ходил в сумерках по песчаному пляжу в окружении острых, высоких скал туда-сюда с пустой головой, даже не подозревая, что стоит мне среагировать на шорох за камнем, моя жизнь перевернется с ног на голову. Не сразу я это тогда понял не пулей в висок, просто немного забегаю вперед.
Я был в сером пальто, надетым поверх дырявого дизайнерского свитера и черных джинсах-клеш в пол, из под которых выглядывали мои любимые оксфорды. Слава богу, моих колхозных клетчатых носков из-за штанов никто бы не увидел.
Мне нравилось смотреть на огоньки шумных барж, на лунную дорогу, на природный узор камней на пляже, на облака, закрывающие луну с россыпью звезд. Ощущение холодной влаги расслабляло мой разум, вычищало мысли от тревоги и слабости. На несколько минут я перестал чувствовать себя живым человеком, перестал ощущать ноги и твердость земли подо мной, руки так удобно устроили в карманах пальто, что у меня не было желания ими шевелить и нарушать иллюзию того, что я стал чем-то неосязаемым и вечным.
Из некого астрала меня вырвал чей-то чих, раздавшийся явно из-за слома скалы, чем-то напоминающего небольшую пещеру.
— Здесь кто-то есть? — не проконтролировав особенности своей интонации спросил я. Наверняка мой голос звучал строго, на деле же я просто был насторожен. Так или иначе, человек, услышавший мой вопрос, начал отвечать мне язвительно, судя по всему, решив, что у меня были какие-то претензии.
— А че, нельзя? — из тьмы вышел лохматый парень в бордовой толстовке, худой и бледный. Лицо человека было формы перевернутого треугольника, он смотрел на меня своими большими, дерзкими, голубыми глазами так, будто прям сейчас воткнет в меня нож.
— Можно, — заверил я, попытавшись выглядеть повежливее, — я просто не местный, первый раз путешествую. Я просто подумал, что это кто-то из моих...друзей, так скажем.
— Аа, — он оценил меня взглядом и, кажется, решил, что я достоин разговора с ним, — ясно. Интересное ты выбрал место для путешествия. И что ты ту делаешь?
— Просто гуляю. А ты?
— А я? Я... э... ну, курю стою, — он достал из кармана толстовки окурок, в котором давно уже растоптали огонь, — вот.
— Сигарета ведь не зажжена...
Парень замялся. Я не хотел ставить его в неловкое положение, просто мне действительно было интересно, почему он курит сигареты в таком виде. Я не воспринимал его за грубияна, хама или неприветливого подонка, наоборот, я считал себя виноватым в том, что нарушил чей-то покой в таком безлюдном месте.
— Вообще-то это мой особенный способ бросить.
— Хах, это очень интересно, я никогда о таком способе не слышал. А..эм. Меня зовут Фрэнсис.
— Приятно, я Джерри. — он крепко пожал мне руку.
— Слушай, а сколько тебе лет? Просто... честно говоря, почему-то я не могу прикинуть, какого примерно ты возраста.
Я видел подростков, которые выглядели старше него, и видел взрослых, сильно похожих на юнцов. И если бы Джерри сказал, что ему тридцать лет, я бы легко в это поверил. Я бы легко поверил и в то, что ему может быть шестнадцать.
— Мне сорок пять, — выдал он мне абсолютно серьезно, без доли юмора в голосе. Но я-то не глупый, сразу понял, что он так шутит.
— Хаха, понял. Ладно, не хочешь говорить настоящий возраст — не говори, я не настаиваю. Мне двадцать шесть, если что.
— Да? — Джерри недоверчиво всматривался в мое лицо, будто пытаясь найти признаки двадцатишестилетного человека в моем больном лице. — А выглядишь на все двести.
Этот паренек стал одним из тех людей на острове, которые показались мне очень необычными с первого взгляда. Он был не просто необычным, но еще и невероятно странным. И я не подразумеваю ничего плохого, вручая ему такую характеристику. Наоборот — таких интересных и забавных людей я еще никогда не встречал. Я чувствовал, что наконец-то нашел кого-то близкого по духу, что я вижу перед собой потенциального друга. Среди всех этих нудных англичан, пусть я тоже себя таким считал, моя душа не могла найти удобного места. С Джером мне не нужно было вытягивать из себя высокие темы для разговора, постоянно притворяться, что общение мне интересно(потому что оно мне правда было интересно), поддельно смеяться или стесняться каких-то фактов из своей жизни. Джер был легким для понимания, на все тяжелые вопросы у него было простое, четкое объяснение.
— У меня еще рак печени,— упомянул я.
— А, забей, — махнул он рукой так, будто я просто жалуюсь на мигрень, — не драматизируй. Не делай вид, будто ты единственный человек в мире с раком печени, вот удивил ты меня, конечно.
Я подумал, что такая позиция определенно тянет на философское течение. Этот индифферентизм, по моему мнению, явно был осознанным — Джерри часто выражал абсолютное безразличие к серьезным проблемам, я даже в какой-то момент подумал, что я мог придерживаться таким принципам в подростковом возрасте, когда проживал фазу ниглизма, ставя под сомнение общественные нравы или мораль, или абсурдизма, убеждаясь в отсутствии человеческого существования и делая со своей жизнью всякие гадости. В любом случае, я причислял себя к стоикам, потому что принимал свою судьбу такой, какой она есть, ничему не сопротивлялся, я плыл по быстрому течению, врезался в камни и думал, что это алмазы. Так что меня не обижали слова Джерри, а забавляли.
— Ты ведь местный, да? — я встал с камня, на который присел отдохнуть и развеять синюю пелену перед глазами. — Есть тут места интересные? Покажи мне что-нибудь, стань, так скажем, моим проводником.