Глава 30. Приговор в конверте
— Мина, успокойся, — его голос прозвучал мягче, чем он планировал. Намного мягче. В нём не было той привычной стали, той ледяной уверенности, которая обычно заставляла студентов вытягиваться по струнке при звуке его голоса. Сейчас он звучал почти по-человечески — растерянно, встревоженно, тепло.
Девушка перед ним билась в мелкой, противной дрожи — такой, что зуб на зуб не попадал, а плечи ходили ходуном, будто её бил озноб неведомой болезни. Он сжимал её плечи — бережно, но крепко, пытаясь передать ей частицу своего спокойствия, своей уверенности, своей силы, — и чувствовал, как та дрожь, как заразная болезнь, передаётся ему. Вибрация проникала сквозь ткань пальто, сквозь кожу, сквозь мышцы, добираясь до самых костей.
— Ты вся дрожишь, — сказал он, и в его голосе появились нотки паники, которую он старательно прятал. — Что случилось? Что-то с тобой? С твоей семьёй? С кем-то из студентов?
Мина стояла перед ним, прижав ладонь к груди — туда, где, наверное, бешено колотилось сердце, пытаясь вырваться из клетки рёбер, — и пыталась усмирить этот бешеный ритм. Её дыхание было прерывистым, рваным, неглубоким — как у человека, который только что пробежал марафон или пережил сильное потрясение.
Она делала вдох — короткий, судорожный, — и тут же выдыхала, словно воздух вокруг стал слишком разреженным, слишком чужим, слишком неподходящим для её лёгких. Губы её беззвучно шевелились, складываясь в слова, которые никак не могли пробиться наружу, застревали в горле, как рыбьи кости.
Наконец, когда Минхо уже готов был потерять терпение и начать трясти её сильнее, она выдохнула:
— Профессор Хан... Он...
— С ним что-то случилось? — перебил её Хо, и в его голосе зазвенела такая отчаянная, такая неприкрытая паника, что он сам себя не узнал.
Отчаянный страх — тот самый, ледяной, сковывающий все движения, — заставил его встряхнуть девушку за плечи. Не больно — но настойчиво, так, чтобы она очнулась, пришла в себя, перестала смотреть в одну точку остановившимися глазами.
Она зажмурилась — сильно, до белых пятен перед глазами, — и Минхо тут же отпустил её, осознав, что переборщил.
— Мина, — сказал он, и его голос стал тише, спокойнее, но от этого — требовательнее, — не молчи, умоляю. Что с Ханом? Где он? Он в порядке? Он... он здесь?
— Он просил передать вам, — наконец выговорила Мина, и каждое слово давалось ей с видимым трудом, как будто она поднимала тяжёлые камни, — лично в руки. Только вам. Никому больше.
Всеми теми же дрожащими пальцами — неуверенными, непослушными, словно у глубокой старухи, — она полезла в карман куртки. Минхо ждал — и эти секунды тянулись, как часы, как дни, как годы. Ему казалось, что прошла вечность, прежде чем она нащупала то, что искала.
И достала конверт.
Обычный бежевый конверт, без марок, без обратного адреса, без каких-либо опознавательных знаков. С единственной буквой на лицевой стороне — «М», выведенной аккуратным, знакомым почерком. Тем самым, который Минхо узнал бы из тысячи. Тем, который он видел в студенческих работах, в конспектах на лекциях, в записках, которые Хан иногда передавал через соседей.
Мина протянула ему конверт дрожащей рукой.
Минхо отшатнулся.
Как от огня. Как от змеи. Как от прикосновения смерти. На мгновение мир сузился до этого зазубренного прямоугольника в её руке — такого маленького, такого безобидного на вид, такого безмолвного и такого кричащего одновременно.
Он замер, тупо вглядываясь в него, пока кровь не загудела в висках с нарастающим, тревожным гулом. Он слышал этот гул — как набат, как сирену, как предсмертный крик своей собственной души.
— Но почему... он?.. — начал было Минхо, и его голос сорвался, превратившись в хриплый, едва слышный шёпот.
Больше он не говорил. Не мог. Слова застряли в горле, превратившись в тугой, болезненный ком, который душил сильнее верёвки.
Он понимал. Понимал, что означает это письмо — не нужно было вскрывать, не нужно было читать, не нужно было видеть, что внутри. Он знал — каждой клеткой своего тела, каждой частицей своей души, каждым вздохом и каждым ударом сердца, — что этот конверт не принесёт ему счастья.
И знал, что каждая строчка, каждая буква, каждая точка и запятая в этом письме разобьют его сердце вдребезги. На мелкие, острые, не склеиваемые осколки, которые будут впиваться в грудь при каждом вдохе, напоминая о том, что он потерял.
— Профессор, я знаю, что это не моё дело, — голос Мины дрогнул, и в нём послышались слёзы — те самые, которые она сдерживала изо всех сил, но они всё равно прорывались, делая каждое слово влажным и тяжёлым.
Она продолжала, не поднимая глаз — смотрела в пол, на свои ботинки, на трещины в паркете, куда угодно, только не на лицо профессора Ли.
— Но я видела. Видела ваши взгляды, украдкой брошенные на него. Думаете, никто не замечал? Думаете, вы умеете прятать свои чувства?
Она покачала головой — медленно, устало, будто несла на своих плечах неподъёмный груз.
— Это была не простая симпатия, профессор. Не мимолётное увлечение. Не то, что проходит, как только человек выходит за дверь. Такое не скроешь. Такое видно за версту. Такое чувствуешь кожей, когда вы рядом.
Она замолчала на секунду — и продолжила:
— Я пыталась... Говорила с Джисоном. Пыталась понять, что у него на душе, чего он боится, о чём думает. Но он уходил от ответа. Замыкался в себе. Улыбался — той своей грустной, вымученной улыбкой, которая говорила больше, чем любые слова — и говорил, что всё в порядке.
Она вздохнула — глубоко, прерывисто, будто набиралась смелости.
— Дело не в этом, профессор Ли. Я не затем вам это говорю. Я просто хочу, чтобы вы знали: я на вашей стороне. Я вижу, как вы страдаете. Вижу, как вы смотрите на дверь каждые пять минут в надежде, что он войдёт. Вижу, как ваше лицо меняется, когда кто-то произносит его имя.
Она подняла глаза — и посмотрела прямо на Минхо. В её взгляде не было жалости — была только поддержка. Тёплая, искренняя, человеческая поддержка, которую он не ожидал получить от студентки.
— Ваши чувства так искренни, профессор, что это невозможно не заметить. Невозможно пройти мимо, сделать вид, что ничего не происходит. Поэтому... прошу, не отчаивайтесь. Что бы ни было в этом письме — хорошее или плохое, — не сдавайтесь. Боритесь. За него. За себя. За то, что между вами.
Она сделала шаг назад — и добавила:
— А теперь... я вас покину. Извините, что позволила себе лишнее. Что вмешалась не в своё дело. Что сказала то, что, возможно, не должна была говорить. Просто... я не могла молчать.
Она уже повернулась к выходу — сделала первый шаг, второй, третий, — когда его голос остановил её. Тихий, но чёткий. Слабый, но твёрдый. Надломленный, но благодарный.
— Спасибо тебе, — сказал Минхо, и в этих двух словах было больше, чем во всех речах, которые он произносил за последние годы.
Короткая фраза — всего два слова, — но её хватило. Напряжение в плечах Мины спало — будто с них сняли тяжёлый, давивший долгое время груз. Она обернулась, и на её губах дрогнула слабая, но искренняя улыбка. Улыбка, которая говорила: «Я вас услышала. Я вас поняла. Я с вами».
Затем она быстро вышла — прикрыла за собой дверь, и её шаги затихли в коридоре, растворились в далёком гуле праздника, который доносился из главного зала.
Минхо остался один.
Один в своём кабинете — с высокими потолками, тяжёлыми шторами, массивной мебелью из тёмного дерева и запахом старых книг. Один с конвертом в руке — таким маленьким, таким лёгким, но таким тяжёлым, будто в нём лежал не листок бумаги, а весь мир. Один с молчаливым приговором, который ещё предстояло прочитать.
Он не двигался. Стоял посреди кабинета — статуя, изваяние, памятник самому себе, — и ощущал, как стены медленно, неотвратимо смыкаются вокруг него, сжимают его в своих каменных объятиях, не дают дышать, не дают думать, не дают чувствовать.
Письмо в руке казалось раскалённым — будто он держал не бумагу, а кусок металла, только что вынутый из горна. Оно жгло пальцы, обжигало кожу, оставляло невидимые ожоги, которые будут болеть ещё долго.
Что он почувствует, вскрыв его?
Пустоту — ту самую, которая отнимет желание дышать, двигаться, жить? Ту, после которой всё становится серым, безвкусным, бессмысленным? Ту, из которой нет выхода, потому что выход — это тот, кто ушёл?
Или, быть может, жизнь заиграет новыми красками — яркими, сочными, невероятными? Красками, которые он никогда не видел, потому что всегда смотрел на мир через чёрно-белые очки? И он, счастливый, окрылённый, полный сил и надежд, свернёт горы — ради неё, ради этой новой жизни, ради этого нового себя?
Чтобы узнать, оставалось лишь прочесть.
Но он медлил.
Трусил.
Ли Минхо — один из сильнейших вампиров Теодора, чьё имя заставляло трепетать даже самых отчаянных смельчаков, чьё присутствие ощущалось за версту, чья сила была легендарной, — сейчас был слаб и беззащитен.
Слабее новорождённого котёнка. Беззащитнее муравья под лупой. Уязвимее человека без кожи.
И виной всему — смертный. Смертный парнишка с самыми добрыми глазами, которые он когда-либо видел, и пухлыми щёчками, которые хотелось сжимать, когда тот злился или смущался. Тот самый, который в одиночку сумел опровергнуть все его стереотипы. Доказать, что любовь существует — и она не слабость, а сила. Разрушить стены, которые он строил веками. Растопить лёд, который, казалось, никогда не растает.
За дверью гремела тусовка — музыка, смех, голоса, празднование окончания студенческой жизни. Мир ликовал, радовался, танцевал, пел. Мир жил своей обычной, ничем не примечательной жизнью, не подозревая, что в маленьком кабинете на втором этаже чья-то вселенная замерла на острие конверта.
Судорожным движением — резким, словно он срывал пластырь с ещё не зажившей раны, — он всё же вскрыл его.
Легче не стало.
Бумага хрустнула — и этот звук показался ему оглушительным, как выстрел, как взрыв, как крик, раздирающий тишину. Края конверта разошлись, обнажая белый, сложенный вдвое листок.
Сделал глубокий, обжигающий лёгкие вдох — такой, будто нырял в ледяную воду, — развернул листок и, затаив дыхание, начал читать.
Строчки плыли перед глазами — буквы расплывались, сливались, скакали, как бешеные. Он перечитал первую фразу три раза, прежде чем понял, что там написано. И когда понял — пожелал, чтобы не понимал.
---
«Наверное, после этого письма ты возненавидишь меня. Ты будешь зол, обижен, разочарован. Ты будешь проклинать тот день, когда наши пути пересеклись. И ты будешь прав — я заслуживаю твоей ненависти. Но сказать это вслух, глядя тебе в глаза, я не осмелюсь. Не смогу. Не хватит духу. Я слаб, Минхо. Слабее, чем ты думаешь. И поэтому — пишу.
Я старался. Правда старался поверить, что твои слова — настоящие. Что за ними стоит не игра, не розыгрыш, не минутная прихоть, а что-то настоящее, глубокое, искреннее. Я хотел верить — сильнее, чем когда-либо хотел чего-то в этой жизни. Я молился — тем богам, в которых не верю, — чтобы ты не обманул меня. Чтобы моё сердце не ошиблось. Чтобы ты был тем, за кого себя выдаёшь.
Но принять, что кто-то может полюбить меня просто за то, что я есть — без условий, без требований, без ожиданий, — невозможно. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Это слишком красиво, чтобы не оказаться ложью. И я боюсь, Минхо. Боюсь поверить — и потерять. Боюсь открыться — и быть раненым. Боюсь позволить себе быть счастливым — и потом умереть от боли, когда это счастье отнимут.
Ты — прекрасный человек. Я знаю, ты можешь не верить в это, можешь считать, что я говорю это для утешения или чтобы смягчить удар. Но это не так. Я чувствую твою светлую сторону. Твоё доброе сердце. Я вижу, как ты заботишься о студентах, как переживаешь за них, как радуешься их успехам. Я вижу, как ты улыбаешься — по-настоящему, не для галочки, не из вежливости, — когда кто-то из нас добивается цели.
И я говорю это не для того, чтобы тебе стало легче. А потому что это правда.
Но я должен разобраться в себе. В том, что я чувствую. В том, чего хочу. В том, кем я стал. Я не могу быть с тобой — таким потерянным, таким сомневающимся, таким неуверенным. Я принесу тебе только боль. Только разочарование. Только сожаления.
Прости, что не оправдал твоих ожиданий. Прости, что не стал тем, кого ты заслуживаешь. Прости, что я — это я.
Я не могу ответить тебе взаимностью. Не сейчас. Может быть — никогда.
Береги себя. Пожалуйста, береги себя ради тех, кто тебя любит. Ради тех, кто в тебя верит. Ради тех, кто будет рядом, когда меня уже не будет.
И, пожалуйста, никогда не забывай, какой ты хороший. Я в этом убедился, хоть и знал тебя недолго. Ты — лучший человек, которого я встречал. Ты — тот, кто заслуживает счастья больше, чем кто-либо.
Если ты читаешь это письмо, значит, я уже уехал. Уже покинул этот город, этот университет, эту жизнь, которая была у меня. Не знаю, вернусь ли. Не знаю, увидимся ли мы когда-нибудь ещё. Мне это сейчас необходимо — уехать, чтобы понять, чтобы разобраться, чтобы стать тем, кем я должен быть.
Ты не простишь меня, я знаю. Ты будешь ненавидеть меня за то, что я ушёл, не попрощавшись. За то, что не дал тебе шанса. За то, что выбрал бегство вместо борьбы. И ты будешь прав. Я не заслуживаю твоего прощения.
Надеюсь, кто-то другой сможет сделать тебя счастливым. Кто-то смелее меня. Кто-то увереннее. Кто-то, кто не боится любить и быть любимым. Но это буду не я. Прости. Прощай».
---
Сердце, предательское и живое — то самое, которое, по его собственным убеждениям, должно было давно превратиться в камень, — болезненно сжалось. Так, что он почувствовал физическую боль — острую, как лезвие ножа, прислонённое к груди.
Он догадывался о таком исходе.
С того самого момента, как понял, что Хан не пришёл на вечеринку. С того самого момента, как Мина протянула ему конверт. С того самого момента, как он увидел единственную букву на конверте — «М», — он уже знал. Знал, что это конец. Знал, что надежды нет. Знал, что он проиграл.
Но в глубине души — там, где прятались самые сокровенные тайны, самые несбыточные мечты, самые глупые надежды, — он всё же лелеял крохотный росток веры. Веры в то, что Хан вернётся. Веры в то, что он ошибся. Веры в то, что письмо — о другом.
Теперь его вырвали с корнем. С мясом. Безжалостно, грубо, бесповоротно. Оставив после себя кровоточащую рану, которая не заживёт никогда.
Боль, о которой он лишь читал в «сопливых» романах — тех самых, которые так легкомысленно высмеивал перед студентами, называя их «дешёвыми поделками для домохозяек», — и которую считал выдумкой, преувеличением, актёрской игрой, оказалась всепоглощающей.
Она заполняла его целиком — каждую клеточку, каждый миллиметр, каждый атом его существа. Она не оставляла места для мыслей, для чувств, для дыхания. Только боль — чистая, белая, ослепительная, как свет прожектора в тёмной комнате.
Лёгкие отказывались наполняться воздухом. Он делал вдох — поверхностный, судорожный, — и тут же выдыхал, чувствуя, как грудь сдавливает невидимый обруч. Кислород не достигал мозга, мысли путались, перед глазами плыли тёмные пятна.
Он думал — раньше, в другие времена, в других жизнях, — что сердце вампира не способно на такое. Что оно — всего лишь механизм, перекачивающий кровь, не более того. Что чувства — удел смертных, слабых, подверженных эмоциям. Что он стоит выше этого, выше всей этой «мелодрамы», выше страданий и слёз.
Но оказался неправ.
Смертные ошибаются — у вампиров есть сердце. Оно бьётся — так же сильно, так же отчаянно, так же громко. Оно любит — так же глубоко, так же безрассудно, так же безнадёжно. Оно страдает — когда его отвергают, когда его предают, когда его разбивают на осколки.
Просто их с детства учили быть бесчувственными. Не показывать слабость. Не плакать на людях. Не верить в любовь. «Чувства — это роскошь, которую мы не можем себе позволить», — говорила бабушка. «Любовь — это слабость, а слабость — это смерть», — вторил отец. «Никогда не привязывайся к тому, кого можешь потерять», — твердили учителя.
Минхо всегда был непоколебим — как скала, как утёс, как вековой дуб, который не гнётся под ветрами. Его нельзя было сломать, нельзя было согнуть, нельзя было заставить отступить. Он шёл вперёд — не оглядываясь, не сомневаясь, не жалея.
Но сейчас он ощущал свою слабость. Будто на плечи ему взгромоздили каменные глыбы — и он стоял, согнувшись, не в силах выпрямиться, не в силах вздохнуть, не в силах скинуть этот груз.
Он перечитывал строки снова и снова — бесконечно, без остановки, как мантру, как заклинание, как единственное, что у него осталось от Хана.
Он выискивал в них намёк — крохотную щёлочку, сквозь которую может пробиться свет. Заднюю дверь, которую забыл закрыть отправитель. Лазейку, через которую можно пробраться обратно, в его сердце, в его душу, в его жизнь.
Но с каждым прочтением слова лишь глубже врезались в сознание — словно раскалённые клейма, которыми метят скот, чтобы никто не усомнился, кому он принадлежит.
«Я не могу ответить тебе взаимностью. Не сейчас. Может быть — никогда».
Эти слова били больнее всего. В них не было надежды. Не было «может быть, когда-нибудь». Не было «если обстоятельства сложатся иначе». Было только «нет». Холодное, твёрдое, окончательное «нет», которое не оставляло места для сомнений.
Лишь сейчас — в этой оглушающей тишине, в этом пустом кабинете, в этой бесконечной ночи, которая, казалось, никогда не закончится, — он осознал всю глубину своей одержимости этим смертным парнишкой.
А когда-то он клялся — себе, своим родителям, своей бабушке, — что не пойдёт на поводу у старших и не поверит в сказки о любви, способной перевернуть весь мир. Он избегал чувств, как чумы — хоронил их так глубоко, так далеко, что все вокруг считали его бесчувственным, холодным, расчётливым. Даже Хёнджину не доверял — ни капли, ни на грамм, ни на мгновение.
На самом же деле, внутри него всё ещё жил ранимый ребёнок.
Тот самый мальчик, которого в детстве наказывали за слёзы. Тот, кому говорили: «Мужчины не плачут». Тот, кто прятал свои чувства за маской безразличия, потому что боялся — боялся, что его осудят, что его не поймут, что его отвергнут. Тот, кто просто хотел быть любимым — без условий, без обязательств, без «ты должен».
Он увидел Джисона случайно — в коридоре, в первый день занятий, когда тот шёл на лекцию с опозданием, с растрёпанными волосами и виноватой улыбкой. Случайно — или не случайно? Может, судьба? Может, предназначение? Может, тот самый знак, которого он ждал всю жизнь?
И с той самой секунды его сердце — то самое, которое он считал мёртвым, холодным, бесполезным органом, — начало биться только для него. Только для этого мальчика с веснушками и добрыми глазами. Только для того, кто, сам того не зная, стал его смыслом жизни.
Возможно, со временем он забудет этого «щекастика». Возможно, шрамы затянутся — не полностью, не без следа, но хотя бы перестанут кровоточить. Возможно, он снова научится не просто существовать — дышать, есть, спать, работать, — а жить. Настоящей жизнью, полной красок, эмоций, чувств.
Но от одной мысли о «ком-то другом» — о том, кто займёт место Хана в его сердце, кто будет рядом, кто сможет сделать его счастливым, — его мутило. Физически, до тошноты, до головокружения, до холодного пота на лбу.
Минхо так и сидел — недвижимый, как статуя, как изваяние, как памятник самому себе, — вперившись в разорвавшую его душу бумагу. Он не поднимал глаз, не шевелился, не дышал. Только смотрел — на буквы, на слова, на строчки, которые теперь были всем, что у него осталось.
Для кого-то его уверенность — та самая, которая вспыхнула так быстро, так неожиданно, так ярко, — могла показаться странной. Нелогичной. Даже глупой. «Как можно полюбить человека, которого почти не знаешь?» — спросили бы они. «Как можно быть настолько уверенным в своих чувствах, если вы даже не встречались?» — удивились бы они.
Но разве могут чувства быть ложными, если всё твоё естество — тело, душа, разум, каждая клеточка, каждый атом, каждая частица твоего существа — впервые откликается на другого человека так оглушительно? Если от одного его взгляда перехватывает дыхание, а от одного его имени бешено колотится сердце? Если ты готов на всё — на любые жертвы, на любые поступки, на любые безумства, — лишь бы он был рядом?
Когда ты по-настоящему влюбляешься — не просто увлекаешься, не просто симпатизируешь, а именно влюбляешься, по самую макушку, без остатка, — это перекраивает всю твою жизнь. Ты перестаёшь быть тем, кем был. Ты становишься кем-то новым — кем-то, кто способен на большее, чем раньше. Кто видит мир иначе, чувствует иначе, живёт иначе.
Смысл есть — даже когда кажется, что его нет. Выход есть — даже когда стены смыкаются, не оставляя щёлочки для надежды.
Вот только смысл жизни Минхо — тот самый, ради которого он просыпался по утрам, ради которого шёл на работу, ради которого дышал, — только что уехал в неизвестном направлении. На поезде, на самолёте, на автобусе — неважно. Главное — уехал. Покинул его. Оставил одного.
В абсолютной, оглушающей, всепроникающей тишине, в которой не было ничего. Ни звуков, ни красок, ни чувств.
Только боль.
Только пустота.
Только конверт с письмом в дрожащих руках.