Когда я просто на тебя смотрю
Когда я просто на тебя смотрю,
то за тебя судьбу благодарю.
Когда твоя рука в моей руке,
то всё плохое где-то вдалеке.
Когда щекой к твоей я прислонюсь,
то ничего на свете не боюсь.
Когда гляжу в счастливые глаза,
то на моих от нежности слеза.
И оттого, что рядом ты со мной,
я добрый, я хороший, я живой.
С улыбкой светлой на тебя смотрю,
и жизнь, что вместе мы, благодарю.
Лишь таким стихом можно было передать те чувства, с какими белокостный мужчина ждал пробуждения своего избранника. Балкон, на котором стоял тот, был усыпан тонким слоем снега, хрустящего под ногами на него ступающих и каждый раз одинаково. Искристый иней по воле природы укрыл от зимней стужи резные перила выдающейся части здания. Красавица луна, словно сочувствуя тоскующему художнику, заботливо укутывала его в свою шаль из своего света.
Но это никак не могло помочь угнетённому монстру. Его суженный не приходил в сознание уже неделю. В голову Инкре тайком начали прокрадываться мысли о том, что вампир уже никогда не проснётся. Подобного рода думы лишь сильнее расстраивали психику бедолаги-француза. Всю эту неделю художник только и делал, что ухаживал за бездыханным, охладевшим телом Фалации, совершенно забыв о себе и беспрестанно рыдая на груди любимого.
О боги, как же Инкре хотел ещё хоть раз почувствовать на себе объятия графа. Он продал бы душу и Богу, и Дьяволу, да кому угодно, лишь бы они вернули его любовь в мир живых. В очередной раз мужчина запрокинул голову к чёрным небесам и взмолился, до боли в сердце прося высшие силы вернуть ему его мышонка. По ровному белому личику вновь потекли слегка голубоватые ручейки. Слёзы художника, даже не долетая до земли, обращались во льдинки и разбивались о синий от лунного света снег вдребезги.
Постояв ещё немного на свежем воздухе и продрогнув до костей, Инкре всё же решил возвратиться к любимому. Нужно было заменить бинты на груди того, ибо она всё ещё кровоточила. Да, да, всю эту неделю из вампира галлонами текла кровь, и остановить её можно было только беспрестанной сменой бинтов.
Оказавшись в относительно тёплом коридоре, художник, сгибая спину в три погибели под тяжестью мыслей, направился к комнате "больного", пребывавшего в коме. Кома. Очень страшное слово, особенно для чуть ли не потерявшего от горя рассудок француза. Ноги, без ведома хозяина запутавшись друг в дружке, вновь подвели Инкре, и тот грохнулся на алый ворсистый ковёр, в очередной раз разбив себе колени. А ведь прежние ссадины только затянулись...
Подниматься художник не спешил. Горло свело ещё одной судорогой. Нестерпимо хотелось плакать, и не просто плакать, а рыдать с такой силой, чтобы весь бренный мир услышал, как убивался белокостный мужчина. В голову начали лезть мысли о суициде. И действительно, не проще ли всё завершить таким образом? Его мышонок уже никогда не сядет ему на плечо, никогда не взглянет на него своими блестящими янтарными глазами, никогда не поцелует его... Не проще ли отправиться догонять Фалации в другом мире? Хотя бы там они будут вместе вечно...
Эти мысли были столь неожиданными, что Инкре на какой-то момент даже перестал плакать. И это помогло ему услышать некий шум двумя этажами ниже - похоже, кто-то рылся на полках, судя по всему, кухни, потому что следом последовал лязг чего-то, похожего на нож, о половую плитку. Эти звуки неожиданно начали раздражать художника. Ничего необычного, он ведь уже привык к тишине, а тут такие гадкие на слух звуки пронзают покрывало всеобщего молчания, как будто это ничего не значит.
С трудом поднявшись на вновь начавшие кровоточить ноги, Инкре поплёлся к лестнице, намереваясь прогнать нарушителя столь сладкой и уже порядком осточертевшей тому тиши прочь из поместья. Сознание непроизвольно вырисовывало картину опоссума, поедающего запасы и так уже заканчивающейся провизии, и это лишь подливало масла в огонь ярости француза.
Спустившись по лестнице на второй этаж, где и располагалась кухня, художник всё больше и больше терял уверенность в том, что нарушителем порядка являлся мелкий грызун, и всё больше покрывался мурашками, толпами бегающими по его спине. Ведь опоссум или какой-нибудь хорь не мог даже запрыгнуть на верхние полки кухни, а ведь предметы оттуда летели именно столько времени, сколько летела недавно разбившаяся чашка, которую Инкре уронил впопыхах, когда в первый раз искал бинты. Но художник не мог просто развернуться и уйти, хоть и очень хотелось - любопытство взяло над здравым смыслом и инстинктом самосохранения верх.
Осторожно заглянув из-за угла в кухню, Инкре потерял дар речи. Ещё бы, любой обомлеет, когда увидит ещё совсем недавно лежащего в коме вампира, судорожно перебирающего склянки в одном из шкафов. Глаза француза округлились, радужка стала смесью жёлтого, голубого и красного цветов. Моментально появилось желание налететь на Фалации с объятиями, исцеловать, а потом хорошенько врезать тому между глаз, чтоб больше не смел так пугать.
- Ф-Фал?.. - с неожиданно появившимся хрипом в голосе едва слышно произнёс Инкре. Он просто не мог поверить в то, что видел. - Это т-ты?..
Крылатое создание ночи, даже не обращавшее внимания на новоприбывшего, неожиданно вздрогнуло и повернуло к французу голову. Зрачки графа были предельно узкими, такими же, как две тонюсенькие иголочки. Из горла вампира вырвался звук, который издаёт тигр, пребывающий в растерянности. Он и сказать ничего не успел, как тут же был обнят с такой силой, что только-только зажившие крылья грозились снова сломаться словно тростинки. Но тут в чёрную дымящуюся голову ударил запах чернильной крови.
- Ты живой! Ты живой!! Чёрт бы тебя побрал, как ты мог так со мной поступить, идиот?! Ты хоть представляешь, как я скучал по тебе, фуфайка с крыльями?!! - весь в слезах, сам не свой кричал Инкре. Ему так не хватало возможности поговорить с Фалации, так не хватало этих объятий... Которых не последовало.
Художника схватили за горло и с силой припечатали к стене. Радость в глазах француза мгновенно сменилась страхом. Вампир смотрел на него, смотрел прямо в глаза, и тот его не узнавал. Лимонные, слегка светящиеся глаза со зрачками-ниточками вовсе не были похожи на глаза любимого, его будто подменили. И снова по горлу графа прокатилась волна вибраций, вылившаяся в рычание. И вот тут художник впал в ужас.
Продолжение следует...