Маскарад теней. Эхо забытых имён.
«Моё завтра — пепел, моё вчера — прах.
Я меняю вечность на то, что есть сейчас.
В этом театре нет мест, здесь только сцена и тьма,
И каждый играет роль, пока не сойдёт с ума.»
— Константин Кинчев («Алиса»)
Ночь на ферме не принесла забвения. Она лишь вытравила из меня остатки человеческого терпения. Голод проснулся внезапно, как дикий зверь, запертый в тесной клетке. Он не просто просил — он требовал, выкручивая суставы и заставляя зрачки пульсировать в такт бешеному сердцебиению.
Графин, оставленный Борисом, манил к себе ароматом меди и застоявшейся жизни. Я не стала церемониться с бокалами. Сорвала пробку и пила жадно, чувствуя, как густая, вязкая жидкость обжигает горло, возвращая мне ясность мыслей. Глоток за глотком, пока дно не блеснуло пустотой. Стало легче, но внутри всё равно осталось ощущение выжженной пустыни.
Утро встретило меня серым туманом за окном. Я отправилась в ванную, надеясь, что ледяная вода смоет липкое послевкусие ночного кошмара. Струи душа били по плечам, возвращая телу тонус. Я смотрела на свои руки, на бледную кожу, на капли, стекающие по шрамам, которых никто не видел.
С волосами пришлось повозиться. Короткая стрижка — мой манифест свободы — никак не хотела укладываться в нечто приличное, но в итоге я просто придала ей дерзкий, растрепанный вид. Зеркало отразило хищницу, которая маскировалась под светскую львицу.
Наряжаться? Плевать. Здесь не бал. Я влезла в узкие кожаные штаны, которые сидели как вторая кожа, и натянула черный облегающий топ. У него был капюшон с маской, пришитой к вороту — практично, но сегодня мой выбор пал на «подарок» Бориса. Белый пластик маски, лежавший на комоде, казался мне более надежным щитом. Она не просто скрывала лицо — она стирала меня как личность, оставляя лишь функцию.
Резкий стук в дверь заставил меня обернуться. Я не успела ответить — да и не собиралась. Борис не из тех, кто ждет приглашения. Он шагнул в комнату с той самой хозяйской уверенностью, от которой у меня сводило челюсти.
— Илона, погода сегодня чудесная. Не хотите прогуляться? — Он замер посреди комнаты, картинно разведя руками. В его глазах поблескивало любопытство коллекционера. — А чуть позже я вас всем представлю. Такое сокровище нельзя скрывать от глаз моей... семьи.
— Почему бы и нет, — я ответила максимально коротко, не оборачиваясь к нему полностью. Голос звучал ровно, с легким оттенком безразличия. — Подождите снаружи. Я выйду, когда сочту нужным.
— Буду ждать у входа, — он коснулся полей своей шляпы и исчез так же бесшумно, как и появился.
Я накинула длинный кардиган свободного кроя. Он мягко обтекал фигуру, но его главная задача была другой — скрыть ножны меча, крепившиеся вдоль позвоночника. Один жест, один рывок — и сталь окажется в руке.
Я надела белую маску. Холод пластика коснулся кожи, и я почувствовала, как внутри защелкнулся невидимый замок. Теперь я — это тень. А раньше была такой громкой, яркой и заметной. Я вырну прежний облик, обязательно. Тихое обещание себе.
Коридоры поместья давили своей роскошью. Я шла, погруженная в расчеты, когда из-за поворота на меня едва не налетела девчонка. Я замерла, не меняя осанки. Мия. На её лице, когда-то, должно быть, симпатичном, уродливо расплывался шрам от ожога. Я знала такие следы — огонь оставляет память на всю жизнь.
— Ты кто такая?! — прошипела она. В её голосе смешались животная злоба и брезгливость. Она смотрела на мою маску так, словно та оскорбляла её само существование.
— Кто же тебя так подпалил, бедняжка? — мой голос прозвучал неестественно нежно, с ноткой ядовитого сочувствия. Я медленно протянула руку и кончиком ногтя, острым и холодным, подцепила её за подбородок, заставляя смотреть мне в прорези маски. — Личико-то совсем испорчено.
Она резко дернулась, сбивая мою руку. В её глазах вспыхнуло безумие.
— Вроде новенькая, а разговариваешь так, будто давно тут хозяйничаешь! — она оскалилась, обнажая клыки. — Масочку снять не хочешь? Представиться по форме?
Я наклонила голову набок, изучая её шрам.
— Ну нет, — усмехнулась я. — Тебе эта маска явно нужнее, чем мне. Скрывать такое... уродство — это вопрос гуманности.
Мия сорвалась. Вспышка ярости — и вот уже холодное лезвие ножа прижато к моему горлу. Я чувствовала острие, но даже не сбила дыхание. Осанка осталась безупречной.
— Прямо здесь убьешь меня? — я выдавила из себя испуганный, дрожащий голосок, издеваясь над ней каждым словом. — Ой, как страшно...
— А чего медлить... — начала она, но закончить не успела.
В следующую секунду мир для неё перевернулся. Короткий перехват, неуловимое движение кисти — и нож уже был у меня. Я даже не смотрела на неё, когда зашагала дальше. Лишь небрежно, через плечо, кинула ей её «игрушку». Металл звякнул о каменный пол где-то позади.
Борис ждал на крыльце. Увидев меня в маске, он довольно прищурился.
— А я уж грешным делом подумал, что вы решили проигнорировать моё приглашение.
— Как я могла отказаться, Борис? Ваше гостеприимство просто... обезоруживает, — я сложила руки в замок за спиной, выпрямив спину так, что каждая мышца натянулась как струна.
Мы пошли по дорожкам. Он лил воду: природа, погода, величие Урала. Я слушала вполуха, пока он не перешел к главному.
— Илона, а вы в курсе, что у нас практикуется охота? — Его голос изменился, стал более вкрадчивым, плотоядным.
— Слышала, — отозвалась я. — Люди сами приходят на убой, надеясь на вечность. Глупо и предсказуемо.
— Сегодня вечером как раз состоится очередной забег. Подготовка идет полным ходом. Поскольку вам не нужно доказывать право на жизнь, не хотите ли принять участие? В качестве охотника, разумеется. Мне интересно увидеть ваше мастерство в деле.
— Почему бы и нет, — ответила я, не раздумывая. Это был шанс выйти за пределы фермы и увидеть всё своими глазами.
— Кстати, — Борис сделал паузу, словно смакуя новость, — в забеге будет участвовать ваша давняя знакомая. Ольга. У неё такой прелестный малыш.
Сердце пропустило удар, но я даже не сбила шаг. Ольга. И её ребенок.
— М-м-м... Будет интересно. А как зовут это маленькое чудо? — вопрос сорвался с моих губ прежде, чем я успела его взвесить.
— О, имя у него претенциозное, — Борис ядовито усмехнулся. — Теодор. Божий дар, надо же...
— Необычно, — я заставила себя улыбнуться под маской. Горечь разлилась во рту, как полынь.
Мы подходили к границе леса. Борис указывал на старт и финиш, рассказывая о правилах, но я почти не слушала. Мой мозг лихорадочно обрабатывал информацию.
— Кстати, Илона, — Борис вдруг остановился и внимательно посмотрел на меня. — Я крайне огорчен тем, что вы убили моего ребенка. Агату.
Я вскинула брови под маской. Память мгновенно подкинула образ самовлюбленной блондинки из Смоленска.
— Ну, я думаю, вы быстро нашли ей замену, — я искривила лицо в усмешке, хотя он этого не видел. — Свято место пусто не бывает.
— Я всё еще в поисках идеала. На примете Ольга... Ну и вы теперь часть моей команды.
— Вы так много говорите об Ольге, Борис, что я начинаю подозревать личный интерес. Она вам нужна не как член семьи, а как... трофей? — я ударила в самое больное, в его эго.
Борис замер, а потом рассмеялся — мелко, сухо.
— А вы умеете подмечать детали! Подловили, Илона. У нас скоро общее собрание, не желаете официально представиться?
— Не стоит. Пусть я буду вашим тайным оружием. Неизвестность пугает больше, чем знакомое лицо.
— Сообразительная... — он склонился над моей рукой и поцеловал её.
Этот жест был подчеркнуто джентльменским, но меня прошибло током отвращения. Его губы были холодными, как у трупа, а само прикосновение казалось осквернением. Я не шевельнулась. Я стояла прямо, как статуя, пока он рассыпался в обещаниях оставить мне свежую кровь в комнате.
Борис ушел в поместье, а я осталась одна. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом хвои и... чем-то родным.
Я повернула голову и увидела их. На детской площадке, в золотистых лучах утреннего солнца. Жан — в темных очках, Ольга — бледная, но удивительно красивая в своей материнской заботе. Она держала на руках ребенка. Теодора.
Я замерла в тени деревьев, боясь пошевелиться. Мои чувства обострились до предела. Я видела, как светятся глаза ребенка — неестественным, голубоватым светом. Не человек. Совсем не человек.
Жан вдруг замер. Он принюхался, поворачивая голову из стороны в сторону.
— Ты чего, Жан? — Ольга взглянула на него с привычной ноткой высокомерия, но в её голосе слышалась усталость.
— Фонит чем-то... родным, — прошептал он. Его голос дрогнул. — Илон...
Он не договорил, боясь поверить собственным чувствам.
— У тебя паранойя, — отрезала Ольга, прижимая ребенка к себе. — Здесь нет никого, кроме нас и этих чудовищ.
Я стояла в нескольких метрах от них, скрытая маской и тенью, и чувствовала, как внутри меня что-то окончательно ломается.
Солнце на Урале жалило немилосердно. Оно не согревало, а именно жгло — сухим, надрывным зноем, от которого воздух над асфальтом фермы дрожал, как расплавленное олово. Стояла невероятная жара, но я, застыв в тени массивного дуба, чувствовала лишь могильный холод, поднимающийся откуда-то изнутри.
Я не могла оторвать взгляда от площадки. Ольги не было в том подвале в Смоленске, когда всё рушилось, но Жан… Жан был там. Он видел, как на меня обрушились своды, он слышал мой последний, как им всем казалось, вздох. Они похоронили меня. Закопали в землю не тело, а саму память обо мне, поставив жирную точку там, где я поставила лишь многоточие. Видеть их сейчас, в паре десятков метров, было почти физической болью. Я вздрогнула, когда Теодор — маленький комок сверхъестественной энергии — издал звонкий смешок.
Наконец я заставила себя отвернуться. Ноги сами понесли меня прочь, подальше от этой идиллии, которая казалась мне насмешкой. Я не стала проходить мимо них.
Потому что опять почувствовала *тот самый* запах. Если раньше он едва уловимо витал в воздухе, дразня рецепторы, то сейчас ударил в нос густой, удушливой волной. Аромат человека, который был мне ненавистен больше всего на свете. Запах гнили, прикрытой дорогим парфюмом.
Быстрым, рваным шагом я направилась в сторону леса. Мне нужно было скрыться, раствориться в зелени, чтобы не сорваться и не обнажить меч прямо здесь, под прицелом видеокамер фермы. В голове набатом стучала мысль:
«А может, это сон, в котором я живу? В котором я уже давно не сплю и просто не могу проснуться?».
Реальность казалась слишком густой, слишком осязаемой, чтобы быть правдой.
Я пошла вдоль берега узкой, каменистой речушки. Вода шумела на порогах, пытаясь заглушить шум в моих ушах. На другом берегу, среди зарослей ивняка, я вдруг заметила мужской силуэт. Сердце на мгновение замерло. Издалека он был невероятно похож на Фому. Та же широкая кость, та же уверенная, чуть ленивая посадка головы. Скорее всего, просто случайное сходство, какой-нибудь далекий предок или просто шутка измотанного сознания. Но запах… этот знакомый, не ненавистный, а даже родной.
Я ускорила шаг, проваливаясь в вязкую тину воспоминаний о Фоме. Это и была моя так называемая первая любовь. Хотя любила ли я? Вряд ли. Но воспоминания о нем были удивительно теплыми, как старый шерстяной плед.
Огни ночного Лос-Анджелеса, которые я оставила так недавно, теперь напоминали мне глаза Ворона. Я его так называла — одинокого, гордого, вечно кружащего над бездной. В горле появился колючий ком, а глаза щипало от невыплаканных слез. Там, в далекой Калифорнии, я на время забыла, кто я. А здесь… здесь даже воздух шептал моё былое имя.
— Ты моя судьба, Лада, — его голос, хриплый и уверенный, прозвучал в моей памяти так ясно, будто он стоял за спиной.
— Нет, — ответила я тогда, кусая губы до крови, и поспешила удалиться в темноту аллеи.
— Наша встреча и схватка — не последняя, — бросил он мне вслед.
Я шагала дальше по лесу, сбивая носками ботинок росу с высокой травы. Ворон. Он был одинок, как и я. Я всё-таки его полюбила, но гордость… гордость была сильнее.
Она и сейчас во мне — костлявая, жесткая, не дающая склонить голову.
Вспомнился разговор с дедом Славой. Мы сидели в его мастерской, пахло свежей стружкой и вечностью.
— Дед Слава, а где сейчас Фома? Не слышно его, не видно… — спросила я тогда, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.
— Его забрала улица, Лада, — спокойно ответил Свят, не отрываясь от резьбы по дереву. Нож в его руках уверенно снимал тонкую щепу с липовой заготовки. — Хотя жаль мужика. Сильный был. Но там Клим буянит опять, не до Фомы сейчас.
Я тряхнула со всей силы головой, отгоняя навязчивые образы. Не время для соплей. А точнее — уже поздно.
Прошлого не вернуть, а будущее пахло кровью и порохом.
Я углубилась в густой лес. Солнце медленно, словно нехотя, сползало за горизонт, окрашивая стволы сосен в багровые тона. Впереди, за плотной стеной кустарника, послышались голоса. Я мгновенно подобралась.
Движения стали бесшумными, хищными — плащ-кардиган не мешал, скрывая ножны за спиной. Я скользнула за массивный ствол упавшего дерева и затаилась.
О, а там было интересно. Даже очень.
В небольшом доме, залитом закатным светом, расположилась пестрая компания. Аннушка — как всегда собранная, с холодным блеском в глазах. Женек — нелепый, суетливый, постоянно поправляющий куртку. Рядом — Сережа, Влад и еще одна женщина, которую я раньше не видела.
Она выглядела как пришелец из другого века. На ней было длинное, тяжелое платье из грубого полотна, почти бесформенное, но расшитое по подолу странными узорами. Костюм казался национальным, карпатским: многослойные украшения на груди, мониста, звенящие при каждом движении. Две невероятно длинные темные косы, переплетенные кожаными шнурами, спускались ниже талии. Лицо её было строгим и печальным, как лик на старой иконе.
Рядом с ней стоял мужчина лет пятидесяти — Демид. Его голос, низкий и рокочущий, доносился до моего укрытия. Он всё твердил про какую-то Серафиму.
Я слушала их, и мне до боли в скулах хотелось рассмеяться.
— У меня есть такая штука… Василиск! Короче, монстр! — Женек размахивал руками, едва не задевая Анну. — И вот с помощью него мы сможем вытащить Серафиму! Это стопроцентный вариант!
Я невольно улыбнулась под маской. Вспомнилось, как дедушка Слава рассказывал про василиска — не про интернетного монстра, а про древнюю, жуткую тварь, от взгляда которой каменеет кровь.
— И как же призвать твоего василиска? — усмехнулся Демид, глядя на Женька как на умалишенного.
— Ну… мне нужно разозлиться! Сильно! — Женек замялся. — Может, она меня ударит?
Я чуть сместила взгляд и увидела Анну и Влада. Они переглянулись и беззвучно рассмеялись над перепалкой. Анна прикрыла рот ладонью, а Влад лишь качнул головой, потягивая алую жидкость.
— Да она мухи не обидит, — ровным, глухим голосом произнес Демид, делая глоток из своего бокала. Его взгляд был прикован к женщине в национальном костюме.
— А если в ответ? — не унимался
Женек.
— Ты что, её бить собрался?! — Демид резко вскочил из-за стола, его фигура в сумерках показалась огромной. — А ну, сядь!
«Намечается холодный бунт», — усмехнулась я про себя. Дальше пошли разговоры, которые меня мало интересовали — поцелуи, чьи-то симпатии, возбуждения, план по спасению пленной блять. Неважная информация.
Но вот когда Анна начала излагать план спасения — вот тут я превратилась в слух. Каждое слово, каждая деталь. Захотелось выйти из тени, снять эту проклятую маску и предложить свою идею. Она была бы гениальной, она точно сработала бы.
Я могла бы им помочь, я могла бы всех спасти прямо сейчас! Я даже сделала уверенный шаг вперед, хрустнув сухой веткой, но тут же замерла и одернула себя.
Нет. Еще не время. Они должны справиться сами, а я должна оставаться в тени Бориса, чтобы ударить в самый нужный момент.
Я начала отступать. Незаметно, тихо, словно призрак. Воспоминания снова накрыли меня с головой, как холодная океанская волна. Разговор с доктором в госпитале Лос-Анджелеса.
Она стала мне почти подругой во время долгих перевязок, хотя и думала, что я в бреду от травм.
— И что же ты делала во время своих «полетов»? — спрашивала она с доброй, всезнающей улыбкой психиатра.
— Бегала в догонялки с ветром… босиком до самого неба, — отвечала я тогда, и искренняя, почти детская улыбка касалась моего лица. Я вспоминала свои крылья, которые когда-то резали облака. — За витком виток, выше солнца…
Я снова помотала головой, возвращаясь в реальность. Я уже подходила к воротам фермы. В горле снова саднило от жажды. Хотелось свежей крови и тишины. Завтра будет день великих свершений. Завтра я посмотрю на их героическое спасение Серафимы.
«Кто же ты такая, Серафима?» — думала я, входя в свои покои. — «Что заставило вампиров так рисковать?».
На столе меня ждал полный графин.
Я сорвала маску, бросила её на кровать и припала к сосуду. Кровь была прохладной, восстанавливающей. Игра продолжалась, и завтра я займу место в первом ряду этого кровавого театра.
Я смотрела в окно на догорающий закат, и в голове сами собой всплывали строчки Шклярского: «Глаза очерчены углем...». Мои глаза на улице были скрыты маской, но суть оставалась прежней. Я была из стали. Холодной, острой и готовой к удару.