Смоленский Икар
Я пришла в себя от собственного стона. Мир вокруг был серым и липким, а в голове упрямо билась одна мысль: семьи у меня никогда и не было. Была лишь красивая, искусно выписанная картинка, которая только что рассыпалась в прах на глазах у Хранителей.
— Ну что? Уже не такая смелая, Илона? — голос Ирины Витальевны разрезал тишину камеры, как ржавый нож. Она стояла прямо в клетке, сложив руки на груди. В её взгляде читалось брезгливое торжество.
— Когда вампир голоден, он звереет. Ты же в курсе, — спокойно проговорила я, медленно выпуская клыки. Гнев был единственным, что удерживало меня от того, чтобы не рухнуть обратно на матрас. — Я терпела. Ждала, когда вы соизволите объяснить, что происходит. Но раз вы молчите... — я пожала плечами и попыталась встать.
Ноги дрожали и не держали, энергия была на нуле.
— Фас, — коротко бросила хранительница своему конвою.
Меня снова прошибло током. Разряд был коротким, но этого хватило, чтобы спровоцировать новый приступ боли. Алые крылья прорезались за спиной с такой чудовищной силой, что я рухнула обратно на пол, вгрызаясь в собственные губы, чтобы не закричать. Они не придали мне сил — напротив, возникли бесполезной, тяжелой декорацией, вытягивая последние крохи энергии.
— Блять... — рыкнула я, чувствуя, как липкая кровь стекает по лопаткам.
Ирина Витальевна внимательно наблюдала за моей агонией. Её глаза юркали по всему моему телу, подмечая каждую деталь трансформации. Охранники сжимали кольцо, всматриваясь в меня с опаской. Я подняла на них взгляд, полный ледяного презрения.
Было слишком унизительно сидеть в ногах у женщины, которая раньше боялась меня как огня. Впрочем, огнем я и была — пусть сейчас и притушенным.
С трудом я перебралась на кровать, приняв нарочито расслабленную позу. В глазах всё плыло, мир распадался на отдельные кадры.
Когда один из охранников подошел слишком близко, я, не колеблясь ни секунды, вцепилась в его руку. Глаза полыхнули алым, и вязкая, теплая жидкость коснулась горла. Энергия!
Мир перестал качаться, взгляд сфокусировался. Кровь дала мне нужный заряд.
— Остановите её! — взвизгнула Ирина.
— Поздно, — выдохнула я, глядя, как обмякшего охранника подхватывают под руки. — Но не бойтесь, я не сбегу! Уходить мне некуда.
Я насмешливо обнажила белоснежные клыки, которые теперь приобрели розоватый оттенок.
— Ладно. Это не так важно, — Ирина Витальевна взяла себя в руки. — Костя, подойди, пожалуйста.
Я склонила голову набок, ожидая, когда зайдет молодой Хранитель.
— Что, шоу продолжается? — вымолвила я.
— Продолжается, — Костя держал в руках мою книгу. Ту самую. — Интересная вещь. Я провел за ней немало времени... Вся наша родословная расписана так детально. Увлекательно.
— Рада, что тебе понравилось.
— Наши фотографии... Точнее, рисунки. Столетие назад и больше. Ты ведь сама их рисовала? Не знал, что ты так умеешь, — он открыл одну из страниц и указал на портрет прошлого Хранителя.
— За столько лет можно многому научиться, Костик. Кстати, этот был еще ничего. А вот тот, что до него... противный был тип. И имя стремное. Как же его... — я театрально задумалась.
— Не утруждайся. Кузьма Фомич.
— Точно. Имя — так себе.
— Мы не разговаривать здесь собрались! — прикрикнула Ирина Витальевна. — Действуй!
Костя помедлил, глядя на меня.
— Нам сказали, что эта книга тебе дорога, поэтому...
— Средство от скуки, — перебила я его, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Она мне не особо-то и нужна.
На лицах обоих промелькнула волна непонимания, смешанная с легким разочарованием. Пытка сентиментальностью не сработала.
— Костя! — с нажимом повторила женщина.
Хранитель не стал больше разглагольствовать. Он достал зажигалку и поднес пламя к краю страницы. Старый пергамент вспыхнул мгновенно. Воздух тут же заполнился едким, сизым дымом. Он стал спертым и невыносимо тяжелым.
— Я бы на вашем месте дыхание задержала, — я не выдержала, и громкий, почти истерический смех вырвался из моей груди. — А то ведь и умереть недолго.
Я прикусила губу и улыбнулась, с интересом наблюдая за результатом.
Страницы, пропитанные ядом десятилетия назад, щедро отдавали его огню. Хранители начали принюхиваться. Костя закашлялся первым, прикрывая рот рукой. Некоторые охранники уже сгибались пополам, задыхаясь.
— Рукописи не горят, идиоты... — это были последние слова, которые я успела сказать, прежде чем они, давясь кашлем и спотыкаясь, гурьбой выбежали из камеры.
Я осталась одна в облаке яда. Кровь охранника дала мне ровно столько сил, сколько нужно для финала этой комедии. Я поднялась. Ноги больше не дрожали. Подойдя к решетке, я смотрела сквозь сизый туман на корчащуюся у двери Ирину.
— Ты всегда была плохим стратегом, Витальевна. Ты думала, это моя память? Нет. Это была моя ловушка.
Я глубоко вдохнула горький воздух, чувствуя, как красные крылья за спиной медленно расправляются, наполняясь тяжелой, багровой силой.
Ядовитый дым еще не успел осесть, когда дверь снова распахнулась.
************************************
Хранители вернулись, но теперь на них были плотные респираторы. Меня не вели — меня тащили. Ноги снова стали ватными после того, как в шею вонзили иглу с мощным транквилизатором. Мир поплыл, превращаясь в набор вспышек и тошнотворного запаха хлорки.
Двери операционной распахнулись с тяжелым металлическим лязгом. Ослепительно белый кафель бил по глазам — он казался ледяным зеркалом, в котором отражалось моё унижение. Меня швырнули в самый центр зала. Плитка пахла спиртом и старым, въевшимся в стены страхом.
— Приступайте, — ледяной голос Ирины Витальевны разрезал тишину.
Я с трудом повернула голову. У стены, в тени, застыли они. Моя «семья». Святослав Вернидубович стоял прямо, сцепив руки за спиной, но его пальцы судорожно впивались в собственные ладони. Лицо деда казалось маской из серого гипса. Жан, бледный до синевы, прикрывал рот дрожащей рукой. Анна застыла струной, её губы превратились в тонкую белую нить.
— Ну что, Святик? — мой хриплый шепот прозвучал как скрежет металла по стеклу. — Любуешься? Вся твоя жизнь — один сплошной компромисс. Ты всегда выбирал меньшее из зол, а в итоге превратился в обычного труса, который прячется за спинами Хранителей.
Дед дернулся, во взгляде на секунду промелькнула острая боль, но он не шелохнулся.
— Клади её на живот, — скомандовала Ирина.
Двое Хранителей придавили меня к полу. Холод кафеля обжег щеку. Сзади послышался лязг хирургических пил.
Первый разрез. Глухой звук разрываемой кожи. Боль пришла не сразу, сменившись тошнотворной, горячей пульсацией. Но когда сталь коснулась хряща у самого основания белого крыла, мир перестал существовать.
Это было похоже на то, как если бы раскаленный лом вогнали прямо в позвоночник и начали медленно поворачивать. Я не кричала — я выла, срывая голос, вгрызаясь зубами в собственные ладони. Хруст ломающихся костей разнесся по залу, отражаясь от стерильных стен.
Каждый новый поворот пилы отзывался вспышкой света в глазах и диким, животным желанием сдохнуть прямо здесь. Белые перья, густо пропитанные багрянцем, летели на кафель, как лепестки увядших цветов.
— Хватит! Довольно! — сорвался Жан. Это был не его голос — тонкий, срывающийся на визг. Он рванулся вперед, его лицо перекосило от отвращения и ужаса. — Вы уничтожаете её! Это бессмысленно!
— Назад, Жан! — Ирина Витальевна даже не обернулась, её взгляд был прикован к операционному полю.
Жан попытался перепрыгнуть через каталку, но синяя вспышка электрошокера оборвала его порыв. Он рухнул, дергаясь в судорогах.
Следом зарычала Анна. Её глаза полыхнули алым, она выхватила пистолет у ближайшего Хранителя, но двое охранников навалились на неё, выкручивая суставы. Раздался сухой хруст — кажется, ей сломали запястье. Анна вскрикнула и осела на пол.
Святослав сделал шаг. Его клыки блеснули, он оскалился, готовясь превратиться в тварь, которая снесет эту комнату.
— Остановитесь, Святослав! — Ирина Витальевна вскинула руку. — Или мы добьем её прямо сейчас.
Она не блефовала. Скальпель в руках хирурга завис у моего горла. Дед замер, его грудь вздымалась, он тяжело шипел, не в силах преодолеть сопротивление тока от двух электрошокеров, которые Хранители одновременно вонзили в его старую грудь. Дед упал на колени, не в силах пошевелиться.
Моя семья была беспомощна.
— Теперь красные, — в голосе Ирины зазвучало торжество. — Вырывайте с мясом.
Если белые крылья были частью тела, то красные были частью нервной системы. Они были моей душой, моей силой. Когда щипцы впились в их основание, я почувствовала, как само моё нутро выворачивают наизнанку, наматывая на раскаленную пилу.
Боль была такой яркой, такой концентрированной, что зрение просто отключилось. Запах паленой кожи, горячего железа и мой собственный предсмертный хрип.
Я чувствовала, как рвутся нервные узлы, один за другим, с глухим, влажным звуком. Это было похоже на то, как если бы меня заживо сдирали с собственного скелета. Тяжелые, мокрые красные крылья с гулким, влажным стуком упали на белую плитку прямо перед моим лицом.
Я затихла, уткнувшись лбом в кровавую лужу. Никакого чуда. Никакого спасения. Только тишина, прерываемая гулом ламп и тяжелым, свистящим дыханием деда. Сил не было даже на то, чтобы вдохнуть. Каждый вздох давался с боем, причиняя новую вспышку боли под лопатками.
Я подняла веки и посмотрела на Святослава. По моему лицу текли слезы, смешиваясь с багровыми ручьями на полу.
— Твой план… не сработал, — прошептала я, кривясь в жалкой, кровавой улыбке. — Ты просто… старый… неудачник.
Мир окончательно померк, забирая меня в холодную, милосердную тьму.