Мимолётная свобода.
Проснулась я в холодном поту. Стены комнаты всё еще вибрировали от того последнего, раскатистого «ПЕРЕСТАНЬ!», которое Клим выкрикнул мне в лицо в моем же сне.
Я села на кровати, обхватив плечи руками, и долго смотрела в одну точку. Моя больная фантазия окончательно сорвалась с цепи.
Говорят, вампиры не видят снов, если их совесть чиста. Но моя совесть была залита кровью и пеплом по самые локти, так что удивляться не приходилось. Мы можем не чувствовать физической усталости, наши мышцы не забиваются молочной кислотой после марафона, а раны затягиваются раньше, чем успеешь испугаться. Но моральный износ... он бьет под дых сильнее любого серебра.
От людей в нас осталось слишком много. Мы так же любим, так же ненавидим и так же медленно сходим с ума от одиночества. Разница лишь в том, что у людей на это есть жалкий миг, а у нас — бесконечность, превращающая любую скорбь в вечный двигатель.
7:05. Четверг.
Нужно на работу. Не потому, что я горю желанием служить закону, который растоптал мою жизнь, а потому, что тишина в этом доме стала напоминать склеп.
Я привела себя в порядок быстро. Регенерация стерла синяки под глазами, оставив кожу фарфорово-бледной. Нюдовый макияж, чуть-чуть туши, чтобы взгляд не казался совсем уж мертвым. Глядя на свои руки, я поморщилась: ногти требовали мастера. «Обязательно схожу», — пронеслось в голове. Жизнь продолжалась, какой бы абсурдной она ни казалась.
На кухне царила идиллия, от которой меня едва не вывернуло. За столом сидели все: Аня, Жан, дед и... маленькое белокурое существо с куклой в руках.
— Ребёнок? — я замерла в дверях. — Вам совсем заняться нечем? Решили поиграть в детский сад после того, как похоронили единственного достойного человека в этой стае?
— Она и так травмированная, заткнись, — прошипела мне на ухо Анна, проходя мимо с чайником.
— Будем знакомиться, — торжественно объявил Свят, ласково глядя на девчушку. — Это ещё одна моя внучка, Илона.
— Тебя как зовут? — я прищурилась. Девочка сжимала куклу так, что пластиковые пальцы игрушки жалобно скрипнули.
— Мила... — пропищала она, изображая страх. Но в глубине её светлых глаз я увидела нечто такое, что заставило мои инстинкты вздыбиться. Там не было детской простоты. Там была глубина, которой не бывает у десятилетних.
— Вы её в свою семейку приняли? Когда успели? — я вглядывалась в неё, чувствуя подвох каждой клеткой тела.
Дедушка взял меня под локоть и отвел в сторону.
— Она человек, Илона! Фильтруй речь. Она сирота, напугана до смерти.
— Как вы в ней человека разглядели? — я вырвала руку. — От неё фонит так, что у меня клыки чешутся.
— Кроме нас в этом городе вампиров нет. Я проверял, — Свят был непоколебим.
— Да ну? Хочешь проверить? Хочешь — живот ей вспори, хочешь — кровь на вкус попробуй. Увидишь, какая она «сирота».
— Не может она быть вампиром, — отрезал дед. — Я в этом уверен.
— Ну-ну.
Рабочий день тянулся невыносимо. В отделе пахло пылью и казенным кофе. Анну донимал москвич — пожилой следователь, приехавший из-за Милы. Глядя на них, я вспоминала: когда-то у них был роман. Аня была так счастлива, что её лицо, казалось, треснет от улыбки.
Но Ирина Витальевна тогда приложила все силы, чтобы разбить их. Она наговорила мужчине гадостей, и Анне пришлось менять легенду, уходить, рвать по живому.
Ирония: Ирина сама была влюблена в него. И Костик... этот скользкий тип — его сын. Глядя на благородного отца и этого выродка, я чувствовала только тошноту.
Я не вмешивалась. Занималась бумагами, пытаясь спрятаться за отчетами. Начальник зашел трижды, ворча о моем «больничном».
— Увольте меня, если что-то не устраивает, — бросила я, не поднимая глаз.
Обед. Слово-спасение. Все разбрелись. Москвич утащил Анну в кафе. Я осталась одна в душном кабинете. Стены давили, напоминая о камере Ольги. Мне нужно было пространство.
Я вышла на улицу, миновала оживленные кварталы и нашла заброшенную стройплощадку за высоким забором. Убедившись, что свидетелей нет, я сделала глубокий вдох.
Первый рывок. Земля ушла из-под ног с такой скоростью, что внутренности на мгновение подкатили к горлу. Я расправила белые крылья. Огромные, ослепительные на солнце, они раскрылись с мощным хлопком, словно паруса фрегата, поймавшего штормовой ветер.
Это было блаженство. Чистое, незамутненное ни одной мыслью о
Хранителях или смерти.
Я взмыла высоко в небо, прошивая слой низких облаков. Влажный туман окутал меня, оставляя на коже миллионы микроскопических капель. Здесь, на высоте птичьего полета, Смоленск казался крошечным макетом, игрушечным городком, где маленькие пластмассовые люди играют в свои маленькие жестокие игры.
Я расправила перья во всю ширь, ловя восходящие потоки воздуха. Каждое перо было продолжением моих нервных окончаний. Я чувствовала сопротивление ветра, его температуру, его силу.
Я решила разогнаться. Прижала крылья плотно к спине, превращая свое тело в обтекаемую стрелу, и вошла в отвесное пике. Воздух завыл в ушах, превращаясь в яростный рев.
Скорость нарастала: сто, сто пятьдесят, двести километров в час... Земля неслась навстречу, пугающая и манящая своей твердостью. Сто метров до крыш. Пятьдесят. Тридцать.
В самый последний момент, когда страх (тот самый, человеческий) кольнул сердце, я резко распахнула белые крылья. Удар воздуха был такой силы, что плечи прошила острая боль, но инерция подхватила меня, выгибая траекторию, и я свечой ушла обратно ввысь.
Я кувыркалась в небе, смеясь в полный голос. Здесь не было Костика с его шокером, не было Свята с его «законами», не было даже боли от потери. Только я и бесконечная синева. Я то замирала на месте, едва шевеля кончиками перьев, то снова срывалась в безумный полет. Я была спокойна. Все проблемы исчезли, остались только облака, мягкие и податливые.
Я расправляла крылья, поднимаясь к самому солнцу, а затем убирала их в последний момент, чувствуя секунду свободного падения, прежде чем снова взмыть вверх. Это был наркотик. Это была единственная вещь, которую они не могли у меня отобрать.
Обеденный перерыв заканчивался. Я приземлилась на крышу склада, сложила крылья под кожу и спрыгнула вниз. Я опоздала на пару минут, но в глазах всё еще стоял блеск облаков
Вечер наступил незаметно. Дома Свят возился с Милой. Как оказалось, он теперь работал в музее и таскал девчонку с собой.
Мы сидели на кухне. Они играли в карты. Мила обыгрывала Свята с такой легкостью, что это выглядело жутко. Она хихикала, бросая козыри, и её смех резал слух, как скрежет металла.
Свят вдруг замер. Видимо, мои утренние слова или её странная манера игры наконец-то заставили его глаза открыться. Он медленно поднялся, отошел к углу, где стояли старые музейные вилы — он принес их на реставрацию.
В комнате повисла звенящая тишина. Анна и Жан застыли, чувствуя, как меняется атмосфера.
Свят резко развернулся. Одним мощным движением он вогнал вилы прямо в живот Миле, пригвоздив девчонку к шкафу.
Металл прошел сквозь неё со свистом. Анна и Жан ахнули, их глаза были готовы выпрыгнуть из орбит от ужаса. А я... я медленно поднялась со стула и трижды хлопнула в ладоши.
— На бис, деда Слава! — выкрикнула я.
Около минуты Мила висела неподвижно. Её голова была опущена, светлые волосы скрывали лицо. Казалось, она мертва. Но затем она зашевелилась.
Медленно, с каким-то утробным рычанием, она подняла голову. Её лицо исказилось в хищном оскале, обнажая длинные, острые клыки.
Взгляд был полон древнего, неутолимого голода. Она схватилась маленькими руками за зубья вил и с хрустом вырвала их из собственного живота.
Вилы со звоном упали на пол. Мила, не издав ни звука, легко, словно кошка, вспрыгнула на подоконник, вышибла стекло и исчезла в темноте ночи.
— Ну что, Свят? — я подошла к разбитому окну. — Всё еще уверен, что она человек? Пойдем ловить нашу «внучку», пока она не осушила половину района.