Глава 1
«Я закрываю глаза, и он начинает бежать. Его лицо скрыто от меня низко спадающим капюшоном, а в темных провалах рукавов видны скрюченные старческие пальцы; на правой руке костяшки побелели от напряжения — в ней он сжимает зазубренный кинжал.
Я делаю шаг назад и оступаюсь — ноги лижет холодный зеленый огонь, легкие душит ядовитая тьма, поднимающаяся из недр глубокой испещренной рытвинами бездны. Почему в этом месте никогда не восходит солнце?..»
Я закрыла тетрадь и отбросила ручку в сторону. Дождь с новой силой ударил в окно, и я плотнее укуталась в плед, со страхом глядя на ночной город, словно нарисованный на стеклянном полотне. Раньше я верила, что если каждый раз буду записывать свои сны, то однажды пойму, что они значат. Ведь сон — это отражение подсознания, нечто, что наше внутреннее «я» пытается нам сказать. Теперь новый отчет в дневнике сновидений — лишь обыкновенная дань традиции и предлог не возвращаться в постель еще пять минут, но я почти уверена, что нет врача, который бы поставил утешительный диагноз, узнав, что на протяжении последних нескольких лет какой-то псих в старомодном плаще старательно пытается прикончить мое сознание.
Ни одной душе в мире я никогда не рассказывала о мрачном старике, который с каждым годом все чаще навещал меня во снах. Я просто не чувствовала, что кто-то сможет это понять. Даже родители, которые в последнее время почти не появлялись дома — работа давно уже грозила заменить им семью, а вместе с ней и меня.
Первое, что вам нужно знать обо мне — я терпеть не могу перемены. Но, как бы сильно я этого ни хотела, они все равно происходят — незаметно подкрадываются к нам, как умелые и донельзя опасные хищники, на годы залегают в засаде, а потом нападают, когда мы этого совсем не ждем. Одна такая львица накрыла меня своей тяжелой лапой совсем недавно — удар был настолько сильным, что я искренне удивлена, что до сих пор жива.
Как известно, любой рассказ лучше начинать с начала, поэтому «салют» всем, кому в руки попали страницы этой истории. Меня зовут Берта, и добро пожаловать в мою однажды полетевшую в тартарары жизнь.
***
— Миша, пожалуйста, сними этот отвратительный галстук. Откуда он вообще у тебя взялся? Какой омерзительный цвет! Берта, солнышко, ты почему еще не одета? Это очень важный вечер для меня и твоего папы. Поторопись, родная. Нам нельзя опаздывать.
Многоуважаемые дамы и господа, позвольте вам представить — моя мама, Светлана Воскресенская. В прошлом подающая большие надежды актриса, любимица журналистов и публики, светская львица и просто умница и красавица, сейчас доживающая уже первую половину столетия, почивая на лаврах эха когда-то громкого гимна славы. Человек, пытающийся снять «омерзительного цвета» галстук и при этом не задушить им себя — мой отец, Михаил Арановский.
Четверть столетия назад молодая и талантливая актриса Светлана Воскресенская, уже успевшая запомниться зрителям ролями в двух удачно прошедших в прокате фильмах, вышла замуж за тогда еще мало кому известного режиссера, будучи младше его на целых пятнадцать лет. Неравнодушная общественность неоднозначно отнеслась к этой новости — одни судачили о том, что восходящая звезда уже одной ногой в мире соплей и пеленок, другие, особы наиболее романтичные, были уверены, что в деле замешана любовь. В вопросах любви я — полный профан, но одно могу сказать точно: с соплями и пеленками моя мать так никогда и не встретилась. Родив дочку на восьмом году брака и дав ей случайно вычитанное в каком-то женском романе имя «Берта», популярная актриса, не желая делать большой перерыв в работе, сдала меня на руки специально обученной уходу за детьми няне и отправилась вновь покорять звездный олимп. К тому моменту отец был уже известным режиссером, фильмы которого собирали полные кинозалы, а тандем Арановский и Воскресенская любили во всей стране. Сейчас слава моих родителей чуть поутихла, но, однако, это не мешает им по-прежнему целыми днями пропадать на разных вечерах и обедах, только по праздникам вспоминая о том, что вообще-то — да-да, мам, я все еще здесь — у них есть дочь.
Не подумайте, я не жалуюсь — просто даю вам понять, какой была моя жизнь до удара львицы, который буквально разделил все происходящее вокруг меня на «до» и «после». На всякий случай поясню — пока мы на этапе «до».
— Берта, сколько можно собираться? — В дверном проеме мелькнул подол длинного черного платья. — Миша, поторопи свою дочь!
Меня всегда очень забавляла эта мамина способность время от времени ненадолго «отрекаться» от меня. Плохо учусь в школе — это все отцовы гены, беспорядок в комнате — Миша тоже никогда ничего не кладет на место. Мам, мой рассказ занял второе место на школьном конкурсе — ну, разумеется, солнышко, а разве могло быть иначе? Ты ведь (смахивая с лица гордые слезы счастья) — моя дочь.
Заглянув ко мне в комнату, папа обнаружил перед собой удручающую картину — я, как царица мусорной горы, в глубокой задумчивости восседала на куче комом вытащенного из шкафа тряпья, скрестив ноги по-турецки.
— Мне обязательно идти с вами? На прошлом таком ужине рядом со мной сидел какой-то столетний старик, изо рта которого пахло настолько плохо, что я за весь вечер так и не смогла съесть ни кусочка — боялась, что все блюда впитали в себя это ужасное зловоние. — Несчастливые воспоминания материализовали в памяти успевший, казалось, окончательно забыться запах, вновь заставив меня поморщиться.
— Берта. — Папа отодвинул ногой в сторону несколько накиданных друг на друга кофт и присел на корточки напротив меня. — Ты же знаешь, что исход сегодняшнего мероприятия необычайно важен для нас с мамой. Этот ужин устраивает человек, который...
— Да-да, который может проспонсировать фильм, что вы с мамой хотели снять так долго. И он пригласил на ужин всю нашу семью. Я помню. — Чувствуя, что сама загнала себя в тупик, я обреченно вздохнула. — Но ведь, чисто теоретически, я могла заболеть, да?
— Не говори ерунды, Берта. Собирайся скорее, если не хочешь, чтобы у мамы случился нервный срыв.
— Миша! — Мамин крик раздался где-то в опасной близости от моей комнаты. — Сколько вас можно ждать?
— Ну вот, видишь. Уже начинается. — С улыбкой щелкнув меня по носу, папа встал. — Если хочешь, можешь надеть свои любимые кеды.
— Мама развеет мой прах над безымянной могилой.
— Боюсь, у нее не останется на это времени. — Подмигнув мне, папа вышел, оставив меня в одиночестве принимать судьбоносное решение.
Я выбрала смерть.
***
Я опустила окно в машине, с удовольствием втянув носом теплый, пахнущий смесью травы, сухого асфальта и выхлопных газов воздух. По закатному летнему небу, лениво перебирая пушистыми белыми лапками, плыли облака. Вся Москва, провожая взглядом тонущее за краем солнце, стояла в пробках — то и дело на дорогах раздавались недовольные сигналы и громкие, цепляющие за душу эпитеты, которые водители, не стесняясь, кидали в адрес друг друга.
— Кеды! Миша, ты видел, что надела твоя дочь? Мы едем на ужин к серьезному человеку, а она надела кеды! Боже, кто воспитывал этого ребенка!
Я очень хотела ответить маме, что «этот ребенок» вот уже почти семнадцать лет воспитывал себя сам и дальше тоже как-нибудь справится без навязчивой родительской заботы, но знала, что мой выпад приведет лишь к дополнительной пятнадцатиминутной тираде и ничему больше, поэтому заставила себя прикусить язычок.
Машина остановилась у длинного, высотой, наверное, не меньше, чем в три метра белокаменного забора. Папа покинул место рядом с водителем, чтобы открыть дверь мне и маме — одна из нас — угадайте кто — всю последнюю решающую минуту перед вступлением в царство яда, подхалимства и лести старательно припудривала носик, надеясь скрыть на лице следы старения, которыми наградила ее безжалостная матушка-природа.
На входе, как и обычно, на таких псевдосерьезных мероприятиях, нас встретил одетый с иголочки человек с удивительно непримечательной внешностью. Он вежливо потребовал у нашей скромной делегации пригласительные — мама лихорадочно начала рыться в сумке, пока, наконец, не выудила из нее три помятые в уголках бумажки – наши билеты в скрытый за оградой мир. Окинув их беглым взглядом, человек без лица удовлетворенно кивнул и пропустил нас внутрь, передав в заботливые руки своего близнеца, облаченного в черное.
Плетясь по мощеной гравием дороге, я со скучающим видом лениво всматривалась в богато украшенный сверкающими огнями особняк. Больше всего на свете мне хотелось оказаться дома, вдали от поджидающих меня за тяжелой дубовой дверью сочащихся ядовитыми улыбками людей. Я ненавидела мир, частью которого были мои родители. Мир фальши, пошлости и порока. Мир, где приходится играть, изворачиваться и душить «друзей» лестью, чтобы получить желаемое. Я хотела сбежать, но кинув рассеянный взгляд на маму, которая от волнения теребила свои идеально уложенные светлые локоны, передумала — да, я никогда не ладила с предками, но все равно чувствовала и знала, что они любят меня, пусть и на свой чуть извращенный лад. Сегодняшний вечер был очень важен для них, поэтому я решила для разнообразия побыть пай-девочкой; для того чтобы проявить свой характер, у меня есть еще триста шестьдесят четыре дня в году.
Званый ужин прошел ожидаемо уныло. Я весь вечер просидела в углу огромной усыпанной пестрыми нарядами залы, медленно уничтожая запасы оливок, которые заботливые люди стаскивали ко мне со всего стола — я молча улыбалась каждый раз, когда мне передавали очередную тарелку зеленого лакомства, делая вид, что не принимала никакого участия в опустошении расставленных рядом со мной полукругом блюд.
Положительно заряженных родителей еще до подачи горячего притянул к себе владеющий миллионами толстый дядечка-магнит. Со своего места я могла слышать только обрывки их не всегда связного и понятного мне разговора. Как только затихала музыка, до моего уха доносились возбужденный голос мамы, восклицающий что-то вроде «я всю жизнь готовилась к этой роли», а затем монотонное папино «у нас в стране еще не было исторической драмы подобного масштаба».
— А где м-м-м... — Дядечка-магнит отправлял в рот очередную ложку салата, густо приправленного майонезом. — Думаете снимать?
— Нам нужны красивые панорамы. Возможно, где-то на востоке России или...
Потом музыка начинала играть с новой силой, и я опять погружалась в бездумное созерцание разряженной во все цвета радуги толпы.
Домой мы ехали в напряженном молчании. Родители всю дорогу встревожено переглядывались, то и дело кося глаза в мою сторону, но у меня не было ни сил, ни желания анализировать их поведение и искать скрытые смыслы там, где их, возможно, не было — веки сами собой слипались, склоняя сознание вступить в преступный сговор со сном, а по небу нестройным хороводом пролетали звезды, рассыпая по нему блестящий шлейф из горящих золотых искр.
— Она поймет нас. В конце концов, это всего лишь на год. — Сквозь полудрему я услышала нарочито бодрый мамин шепот, в котором проскальзывали неумело скрытые нотки озабоченности. — Мы знали, что чего-то подобного не избежать. Держинский прав — эта работа требует максимальной вовлеченности.
— Но мы ведь не можем оставить ее одну в Москве. Она еще совсем ребенок.
Машина неожиданно вильнула в сторону, и меня резко швырнуло из одной части салона в другую — притворяться и дальше спящей не представлялось возможным, поэтому, приоткрыв глаза, я для видимости зевнула, упершись одной рукой в крышу автомобиля, а другой — потирая ушибленную голову.
— Проснулась, соня? Мы почти приехали.
Проигнорировав маму, я демонстративно отвернулась к окну, завесив лицо взъерошенными после сна волосами. Если честно, то в тот момент я даже не почувствовала боли — ни первый и не последний раз выбрали не меня. А почему нет? Нужно быть более значимой и интересной персоной, чтобы однажды — хотя бы однажды — тебя предпочли работе.
***
— Алтай?! Да вы сами себя слышите? Это же Бог знает где!
Мне следовало почуять неладное еще тогда, когда я услышала о том, что что-то такое невероятно важное в жизни родителей я должна буду понять. На заметку — мама до сих пор не в курсе, что моя способность «понимать» ее трагически погибла еще в самом нежном возрасте.
— Дочка, не драматизируй. Нет ничего страшного в том, что выпускной год ты проведешь в этом пансионе... Эм-м, Миша, как там его? Да, точно — «Трилистник». Это довольно приличное заведение. Учат там неплохо, вокруг дикая природа, лес — подышишь, наконец, свежим воздухом. Это полезно для здоровья.
— Мне свежего воздуха и сейчас хватает! Ну папа! — Я перевела умоляющий взгляд на отца. — Скажи ей! Я не хочу ехать в этот дурацкий пансион! Дома у меня... — На язык просились слова вроде «жизнь», «друзья» и «увлечения», но мне было хорошо известно, что родители знают — ни одно из утверждений, полученных при подстановке в контекст любого из этих слов, не было бы правдой, поэтому, снизив голос, я невнятно произнесла: — Дома у меня много дел.
— Берта, мама права. Работа над фильмом может растянуться на неопределенный срок, и оставить тебя в столице одну мы не можем. От этого пансиона до пока предположительного места съемок будет около часа езды. Мы сможем часто видеться.
— Настолько же часто, как и сейчас? Можете рассказывать журналистам байки о чудо как счастливой семье и домашнем единороге, которого до дрожи в коленках любит ваша дочь. Но настоящая правда в том, что все эти ваши фильмы, съемки, роли, они всегда на первом месте. Неважно, где я буду — на Алтае, рядом с вами, или в Москве, ничего не изменится. Вам все равно на меня плевать! — Сорвавшись с места, чтобы помешать родителям увидеть предательски выступившие на глазах слезы, я ринулась вверх по лестнице в свою комнату.
— Берта, немедленно вернись! Мы еще не договорили! Берта!
***
Последние лучи жаркого летнего солнца осветили двор. Неумолимо приближался сентябрь, а вместе с ним и мой отъезд. Я почти не разговаривала с родителями, краем уха слыша их беседы о том, что вскоре я наверняка отойду и успокоюсь. Может быть, не сейчас, но позже, почувствовав свободу, заведя друзей и поняв, наконец, насколько они были правы в своем стремлении вырвать меня из тлетворных объятий порочной столицы. Да-да, конечно. Я уже вижу свое лицо, в тот момент, когда осознаю это.
Сидя на полу в своей комнате, я лениво перебирала вещи, думая, какие из них стоит взять с собой. Любимого мишку, который со мной с самого рождения (я действительно верю в нашу магическую связь)? Тетрадь с записями о моих снах? Разумеется, только нужно будет ее хорошенько спрятать на самом видном месте. Пусть соседки по комнате не расслабляются и думают, что я отчаянная сумасшедшая — я очень дорожу своей репутацией одинокого психа.
— Берта, тебе помочь?
В комнату заглянул папа. Он встал где-то посередине между моим миром и его, не решаясь шагнуть дальше. А я не хотела его впускать. Он не принял приглашение в тот самый момент, когда решил помочь маме упрятать меня в затерянный в лесах пансион. Все, теперь поздно идти на попятную.
— Нет, я справлюсь.
Папа аккуратно закрыл дверь, и я еще минуту, затаив дыхание, слушала его удаляющиеся шаги.
***
Утром двадцать девятого августа родители отвезли меня в аэропорт, сделав очередную попытку наладить контакт со мной во время прохождения нудного процесса регистрации, но я была непреклонна и мысленно считала минуты до того момента, когда мы с ними, наконец, разойдемся как в море корабли (вернее, разлетимся как в небе самолеты). Тот факт, что родители отправляли меня одну в совершенно чужой мне город, не должен вас удивлять, ведь — как вы, вероятно, уже и сами поняли — в Москве у них еще оставались кое-какие нерешенные дела, требующие их непосредственного участия, чего нельзя было сказать обо мне — бедной, несчастной Берте, которая всю свою жизнь прекрасно без него обходилась.
В аэропорту Барнаула меня встретил человек из пансиона — сухо поздоровавшись, он погрузил мои вещи и саму меня в машину и, чинно захлопнув все дверцы, отправил автомобиль в увлекательное путешествие по незнакомым мне дорогам.
Большая часть пути прошла в полудреме и угрюмом счете поворотов, за каждым из которых я с замиранием сердца одновременно боялась и желала увидеть место моего временного заточения.
Наконец, дорога свернула в лес, и, посмотрев сквозь тонированные стекла на сомкнувшиеся над машиной деревья, я невольно поежилась от какого-то странного предчувствия.
По лесу слышным лишь мне громом будто пронесся угрожающий рев разъяренной львицы. Дикое животное предупреждало — пути назад нет, врата навсегда закрыты.
Дамы и господа, пристегните ремни — мы входим в зону этапа «после».