Фиалка

POV ТОБИ

Имеет ли вампир право праздновать Рождество? Наверное... да. В конце концов, когда-то он был человеком. Просто перешёл из одного гнусного сознания в другое — более гнусное. Вот и вся разница.

Хотя, если быть честным, мне всегда казалось: став вампиром, я стал лучше. Точнее — стал более собой. Многие качества очистились. Заострились. Стали убедительнее.

Человечность — вещь абстрактная. Вечность же требует ясности.

Когда физические и материальные аспекты жизни перестают существовать — не исчезают, а именно вычёркиваются, — ты невольно начинаешь задумываться о чувственном мире. Хотя бы о нём.

Сон отнят навсегда. А закрывая глаза, ты неизбежно скатываешься в эскапизм.

Нечего видеть — и потому начинаешь выдумывать.

Так что Рождество заиграло для меня новыми красками. После превращения оно стало странным праздником, почти лишённым сути. Еда больше не волновала. Что там будет на столе? Какая разница. Подарки, украшения — всё это утратило значение. Мне ничего не нужно.

Но разыгрывать участие, имитировать вовлечённость — в этом было что-то занятное.

Правда... в церковь мне не зайти.

— Почему не сходим? — спросила Виолетта.

Она привыкла к церкви. К рождественской службе.

Она — хотела туда.

— Я бы зашёл, — ответил я. — Мне нравятся голоса. Это пение. Дети. — Я сделал паузу. — Но я сгорю. Хотя... возможно, это был бы лучший подарок на Рождество. Если бы так вышло.

Этот вариант Виолетта не приняла. И больше к нему не возвращалась. Да и к чему? Мы и так направлялись в дом — в тот самый. Особенный. В дом, куда не заходят ангелы. В место, где вампир — уместен.

Я сам одел Виолетту к вечеру. Да — сделал это. Поэтапно. Полностью. Я говорю о том, что сначала позволил ей выбрать платье — и купил его. А потом надел его на неё своими руками.

Такой вот катарсис: начало, конец и весь процесс между ними — всё было моим.

Всецело моим.

Так что уличить меня было невозможно ни в лени, ни в жадности, ни в халатности. И уж тем более — обвинить в том, что я оставил её без подарка. Что пренебрёг Рождеством. Или её радостью.

Когда-то, вскользь, она сказала, что я похож на ёлку. В любое время года.

В этом было что-то трогательное. Наивное.

— Чем же? — спросил я тогда.

Она ответила: волосами. Колючие. И торчат в разные стороны.

А ещё? Что ещё? Я ведь не свечусь. Во мне нет ни яркости, ни контрастов. Всё во мне — тёмное. И снаружи, и внутри. Я принадлежу ночи. Я и есть ночь.

А Виолетта — хорошее, чистое дитя. И если следовать этой двусмысленной, кривой логике — моей логике, — выходит, она дитя ночи. Потому что моё дитя.

И это... незаслуженно. Она ведь хорошенькая. Слишком хорошенькая.

А титул «дитя ночи» звучит... мрачновато.

Ну и вот — платье ей понравилось. Сильно. Очень сильно. Она была искренне, безмерно рада.

Почему я повторяюсь? Потому что повторялась она. Особенно — в своих благодарностях.

Она говорила:

— Спасибо. Спасибо. Спасибо.

И едва не откланялась мне.

А потом поцеловала — в обе щёки. Едва.

Физически, телом, подобный жест с её стороны был для меня абсолютно безразличен. Я ведь не чувствую. Совсем. Не способен ощутить ни этого живого тепла на коже, ни боли — гнусной, человеческой, — о существовании которой я давно перестал помнить.

И потому мне оставалось иное. Для меня — лучшее:

Ментальная радость.

Триумф интеллекта.

Я понимал. Осознавал всю трепетность момента, всю его важность для неё. Я видел, как она счастлива. И этого понимания — этого чистого, мыслительного наслаждения — мне хватало. Более чем. Это и было наслаждение.

Правда. Я не лгу.

Моя наивысшая ценность.

— Жаль, что папа не может меня видеть сегодня, — внезапно сказала Виолетта, разглядывая себя в зеркале. — Сегодня я... красивая.

— А ты вообще помнишь своего отца? — спросил я.

Она — нет. Но я знал: её родной отец погиб давно.

Так давно, что она была ещё совсем маленькой. Зачем она сейчас о нём вспомнила? Они ведь никогда по-настоящему не были знакомы. Только через фотографии.

Я видел, как иногда она разговаривала с ним — всё с теми же снимками, где есть его лицо. Как с фантомом. Я подглядывал за ней. Часто. В те моменты, когда она оставалась одна в своей комнате, а я — за окном.

Виолетта редко смотрела в окно. Поэтому никогда меня не замечала.

Иногда меня тянуло... напугать её. Лёгкое постукивание по стеклу — и она бы обернулась, вздрогнула. Но я переживал, что её сердце — живое, тёплое, бьющееся — может просто остановиться от ужаса.

Она развернулась ко мне:

— Нет, — сказала. — Но я хорошо помню первого отчима.

От неожиданности я даже привстал с софы. Потом передумал — чтобы не спугнуть её, не оборвать желание говорить дальше — и сел обратно. Сел ровнее.

Ничего о её первом отчиме я не знал.

Раздражающая информационная оплошность.

— И что же? — протянул я.

Вроде как между делом.

Вроде.

— Ну... — продолжила она неохотно. — Он очень много пил. Я про алкоголь. А мама... мама уже тогда виделась с моим вторым отчимом. Втайне. И, уходя ночью на свидание, она говорила мне: «Следи. Смотри за этим, чтобы не помер».

И я... смотрела. Садилась на пол и глядела — чтобы он не умер, как она просила. А потом она звонила. И опять спрашивала одно и то же: «Ну что? Как он там? Дышит? Проверь».

— Понимаешь... — Виолетта замолчала, подбирая слова. — Словно это уже и не забота была, а её надежда. Что однажды она позвонит, а я скажу то, что она больше всего хочет услышать.

Пауза.

— Она ведь уже была со вторым отчимом. И всё не решалась никому об этом рассказать... никому, кроме меня. И просто поэтому надеялась. А я — проверяла.

Гнусная, отвратительная история поразила меня до глубины. Но я решил не показывать этого. Теперь мне приходилось думать о другом: чтобы Виолетта не заплакала.

Наверняка всё это стало той детской тяжестью, которую она хранила в себе до сих пор — льдом. А я проявил излишний интерес. Слишком горячий. Слишком внимательный. Я мог бы этот лёд растопить. И тогда она заплачет.

Я всё же встал и подошёл к ней.

— Бедняжка... — моя рука сама легла ей на макушку. Я не мог сопротивляться — как бы ни боролся — желанию ей сострадать. — Но знаешь, есть новости куда лучше. Просто отличные новости, — добавил я тише. — Меня тебе проверять не нужно. Нет никакой необходимости за мной присматривать. Никогда.

Я перестал дышать уже очень и очень давно.

POV Виолетта

Если повесить ёлку вверх тормашками, она что — изменит цвет? Казалось, что да. Потому что те ели, что свисали с потолка верхушками вниз, были именно такого — красного — оттенка.

И что только не выдумаешь, какую жуткую глупость, когда страшно.

А я и правда испугалась, когда мы вошли в дом. Дом красных ёлок на потолке — и синие дощечки под ногами.

Какой же красочный лес для этого вырубили?

Тоби не обещал мне самого лучшего Рождества в моей жизни. Он сказал лишь: «Это Рождество будет... другим». И я согласилась. Тем более что накануне оставалась совсем одна.

А ещё — до того, как он сделал это предложение, — я получила от него платье. Подарок оказался... хитрым. Всё-таки. С продолжением. Наверное, даже с намёком — слишком прямым, чтобы его не заметить.

Тогда я ещё не догадывалась, что мы будем праздновать вместе. И что делить этот праздник с нами станут и другие вампиры тоже.

Дом как дом. Большой. Старинный. Людей в зале — немного. Вампиров — больше.

Как я различала, кто есть кто? Ну... кто выглядел так же растерянно, потерянно, как и я, — тот и был человеком. Так я делила присутствующих. Так определяла.

Моё внимание сразу привлёк портрет на дальней стене. Огромный, почти от пола до потолка. Семья. Мужчина с холодным, выточенным лицом. Женщина с подбородком, поднятым чуть выше, чем нужно. И девочка — их дочь — с глазами, полными какого-то болезненного ожидания.

Слишком взрослого для ребёнка.

Тоби подошёл ко мне тихо, почти неслышно, и встал за спиной. Его пальцы скользнули вдоль моей руки — будто просто хотели привлечь внимание. И он указал на портрет.

— Это... очень нехорошие люди, — произнёс он. — Но, благодаря им, у нас, проклятых, по крайней мере, есть где праздновать. Такие вот они были безбожники. Можешь считать, что во всём этом округе их дом — единственный угол, где вампиры могут провести Рождество без страха. Ты ведь понимаешь, насколько свято каждое место в эту ночь? Нам не зайти. Свято — там, где нас нет.

Я пожала плечами:

— Не знаю... А что они такого сделали?

Тоби продолжил — всё тем же ровным, неприятно спокойным тоном:

— Будучи аристократами, они были снобами. Глухими к чужим нуждам, алчными, до смешного одержимыми статусом и деньгами. Их интересовали только два измерения жизни: положение и финансы. Финансовое положение.

Детей они, между прочим, тоже не хотели — жалели на это ум и время. Так что их дочь родилась, считай, по несчастному стечению обстоятельств. По их мнению — как ошибка. Как личное горе.

Но я сейчас не об этом. Я — о том, что случилось здесь, в этом доме, очень давно. В одну из Рождественских ночей.

Тоби чуть наклонился ко мне, словно рассказывал страшную сказку — не для того, чтобы напугать, а чтобы убедиться, что его слушают.

— Алчность... вот и всё, что у них имелось из личных качеств. И, как это обычно бывает, именно такие люди и обрастают деньгами, влиянием, полезными знакомствами. Поэтому в Рождество их никогда не было дома. И даже после рождения дочери — ничего не изменилось. Они неизменно отправлялись к своим друзьям: туда, где можно блеснуть фамилией, камнями, укрепить связи, обменяться слухами.

Ну и, как тогда водилось... да и сейчас, полагаю, тоже, — в дома подобного ранга детей брать было нельзя. Не принято. Неважно, сколько им лет. До восемнадцати — значит ребёнок. Значит лишний. Значит аксессуар, который может испортить вечер нытьём.

Так их дочь и оставалась дома. Рождество за Рождеством. Год за годом.

Но она не плакала. Не закатывала истерик. Она же росла в доме, где Рождество существовало лишь на бумаге: в приглашениях, в списках нужных друзей. По сути, она даже не знала, что это за праздник. Никогда не чувствовала его. Никогда не видела.

Рождество у неё... похитили собственные родители.

Так, словно они и были теми самыми иродами. Впрочем, ими они и являлись.

— Да, — добавил он, — ей ставили ёлку. Прямо в комнату. Отдельную. Личную. Но на этом всё и заканчивалось. И она сидела у этой ёлки одна. Всегда. Раз за разом. Год за годом.

Позже, в какой-то момент её жизни, у девочки появился... няня.

История умалчивает — не уточняет, когда именно. Но, очевидно, это произошло уже в более или менее зрелом возрасте. Она умела читать. Писать. Гулять по дому без присмотра.

И няней оказался мужчина. Молодой.

Нет, в этом не было ничего странного. Никаких дурных предрассудков. Напротив — почти парадоксально милосердный выбор для такой четы снобов. Впрочем, к милосердию он не имел ни малейшего отношения. Просто нянь превосходно играл на пианино. А девочку, по их мнению, следовало хоть чему-то обучить.

Платить отдельно за учителя? Слишком расточительно. А так — удобное совмещение обязанностей. Его взяли не ради заботы, а из-за слуха. Он должен был обучать ребёнка музыке. И заодно — присматривать за ней. Экономия, возведённая в добродетель.

И... он стал для неё всем тем, чего у неё никогда не было. Проводил с ней вечера. Укладывал спать. Играл ей — тихо, осторожно, чтобы не тревожить хозяев.

Возможно, родители сочли это удачей.

Удача... странное слово для того, что в итоге обернулось потерей.

Девочка привязалась к нему. Слишком. Впервые в жизни она перестала быть одна в Рождество. Он оставался с ней. Слушал её. Единственный человек, который был рядом в самую важную ночь года.

А потом произошло... что-то. То, о чём не говорят вслух, но охотно перешёптываются. Никаких разбирательств — это было бы слишком унизительно для настолько уважаемой семьи. Его просто уволили. Выгнали. И в следующее Рождество девочке вновь предстояло остаться одной.

Тоби говорил спокойно, но в его голосе проскальзывала едва заметная, хищная насмешка — над человеческой наивностью. Над предсказуемостью.

— Но она его не забыла, — сказал он. — Нет. Писала ему письма. Он, разумеется, не отвечал. А она — ждала. Её письма... — Тоби чуть замедлился. — Отдельный вид забытого искусства. Даже я нахожу их пронзительными. Эти детские обороты. Странные вопросы в пустоту.

Она не умела быть убедительной — но умела быть искренней. И упрямой. Догадывалась ведь, что письма, скорее всего, не доходят. И всё равно писала. Так её комната постепенно и превратилась в архив собственных попыток вернуть человеческое тепло. Вернуть няню.

Листы под подушкой. Под ковром. За ножкой кровати. Некоторые свёрнуты в трубочки и перевязаны красной ниткой — ей казалось, что так письма выглядят праздничнее.

— Одно из них сохранилось, — сказал Тоби. И его голос стал почти мягким. Он говорил так, словно видел письмо перед собой.

«Дорогой нянечка.

Где ты? Мама сказала, что ты в Аду. А я с ней не согласна.

Ведь если бы не ты — я бы никогда не попробовала рождественский кекс. А Рождество — религиозный праздник. Ты мне это объяснил. Значит, ты не можешь быть плохим.

Ты подарил мне моё первое Рождество. Я не забуду его. И не забуду рождественский кекс — там было так много изюма и сахара. Ты ведь помнишь, как давал мне его? Я помню. Я всё помню. И как потом засыпала — а вся простыня была в крошках.

Я знаю, что тебя оболгали. И я по тебе скучаю. Может, ты всё-таки придёшь? Хотя бы раз. Я тебя так люблю. А меня никто не любит. Никто не замечает. И никогда, ни разу, мне не дарили рождественских сладостей. А ты — подарил.

Значит, ты меня любил... да?

Почему тебя уволили из-за такой мелочи? Из-за дурацкого полотенца. Я ненавижу это полотенце. Зачем ты оставил его на виду? Лучше бы ты просто его украл.

Когда ты придёшь?»

Тоби чуть наклонился ко мне.

— Она писала ему ещё. И ещё. И ещё, — продолжил он. — Без ответа. Разум у неё оставался ясным: она понимала, что письма, скорее всего, не доходят. Но продолжала писать. Потому что так... было легче.

Со временем её письма стали короче... Тоньше. Отчаяннее.

А потом... её нашли. В Рождественскую ночь. Прямо под ёлкой. В той самой комнате — её комнате. Мёртвую. И всё так же одну.

В окружении собственных писем. На коленях — раскрытое. Вокруг — остальные. Сотни.

Хаос детской тоски.

Сначала сказали: сердце не выдержало. Сказали — умерла от горя. От ожидания. Письма ведь были пронзительные. Такие действительно могут убить.

Тоби чуть повернул голову ко мне.

— Но правда была другой. Тот нянь... — пауза. — Он был вампиром. И он пришёл. Чтобы наконец... ответить на её письма.

Он прочёл каждое. До последнего.

— Ой... — выдохнула я, дрожа. — Это что... правда? А как ты всё это знаешь? Как ты это докажешь?

Тоби опустил взгляд на мою руку и мягко коснулся моих пальцев — почти невесомо.

— Пошли, — сказал он. — Я покажу тебе её комнату. Там до сих пор есть... та ёлка. Её ёлка.

Я вздрогнула и резко одёрнула руку.

— А зачем ты мне всё это рассказываешь?

Он улыбнулся. Не широко — уголком губ.

— Чтобы ты поняла, — тихо сказал он, — как иногда бывает. Вместо исполнения мечты приходит... смерть.

— Да что ты такое говоришь? — мой голос дрогнул. — Тебя ни то что не будет в момент моей смерти — ты даже не поучаствуешь. И я сейчас не о расправе. Я о том, что ты даже за руку меня не подержишь. Разве не так?

Тоби снова взял мою руку. На этот раз — твёрдо.

— Нет, — сказал он. — Не так. Точнее... вообще не так. Пошли.

Мы прошли по длинному коридору, за лестницу — туда, где дом словно переставал быть домом и становился воспоминанием.

И вот она появилась. Комната.

Ёлка действительно была там. Настоящая. Зелёная, густая, полная ветвей и игрушек, развешанных заботливо — почти нежно. И не века назад, а... недавно.

Так, словно кто-то до сих пор хранил память о той девочке.

Так, словно ждал.

— Смотри, — тихо сказал Тоби. — Она сидела здесь. Каждое Рождество. И ждала.

Я подошла ближе и замерла у ёлки. Игрушки были разными: стеклянные, потускневшие, кое-где треснувшие. Между ветвей я заметила тонкую красную ленту — завязанную узлом, слишком аккуратным для случайности.

— Это... жутко, — сказала я и оглянулась на Тоби. — Кто за этим всем присматривает?

Он не ответил сразу.

Подошёл ближе, взял меня за подбородок, мягко приподнял лицо. Так, будто хотел не просто коснуться — а вложить в это движение весь мир, которого... лишили ту девочку.

И который теперь — осторожно — становился моим миром.

— А как ты думаешь? — сказал он наконец.

Я не успела ответить. Он и не ждал.

Уловил понимание — по дыханию, по тому, как я не отстранилась.

— Нет, — его взгляд стал холодным, почти хищным, — я пришёл тогда не за ней. Я пришёл затем, чтобы никто больше не оставался один в Рождество.

И тогда я поняла.

Вот почему он знал каждое письмо. Наизусть.

Вот почему помнил всё не как историю — а как долг.

Он говорил о себе. Всё это время.

Я ничего не ответила. Слова были бы лишними. Мы сели рядом с ёлкой — так близко, что я чувствовала его холод даже сквозь ткань платья.

И он не касался меня сразу. Просто был рядом. И этого оказалось достаточно.

В комнате снова повисла тишина. Но уже не страшная. Не пустая. Рождество было мрачным, странным — и всё же настоящим. И я знала: пока Тоби рядом, я никогда не останусь одна.

Даже если однажды... он действительно поучаствует.

Даже если возьмёт меня за руку в самый последний раз.

***

🎈🧸Мой тг: Сильвер Стар