Фиалка

Так и было — Тоби словно растворился в воздухе. А скорее всего, со скоростью световой вспышки покинул мою комнату, всё так же через окно.

Никакого полтергейста, в общем.

Так или иначе, я искать его не стала, по крайней мере под кроватью. Звать тоже. Всё так же испытывая тошнотворный позыв, я отправилась поскорее в ванную. Там, у раковины, замотала себе бинтом руку, как сумела. И немного успокоилась, разглядев, что порезы легко закрываются и даже не болят, а значит исчезают. Или просто прячутся под кожей.

И уже добираясь по темноте обратно до кровати — я на что-то наступила. Оказалось, что на конверт. Большой, объемный. Будто специально оставленный для меня. Не забытый — оставленный. Принесённый мне, но, почему-то, так и не вручённый в руки.

Наверное, потому что теперь они были изувечены — мои руки. Одна из них.

Вернувшись под одеяло, я настороженно открыла находку. Внутри, на десятках страниц, аккуратным почерком, который я узнала сразу, было написано письмо. Тот самый отрывок жизни был, который Тоби так и не успел мне рассказать. Или не захотел.

Опасаясь, что лучше бы мне позвать отчима, если кровь не остановится, я решила сначала прочитать это письмо — больше походившее на личный дневник. Подумала ещё, что, наверное, это не худшее занятие для вампира, что всегда без сна — писать.

И так я начала. Читала, краем глаза следя за бинтом — как будто он мог резко окраситься в алое. Я просто решила ещё, что если мне станет совсем неладно, я обязательно напишу маме сообщение. Что-то вроде: «Мамочка, мне очень больно. Мне кажется, что меня убили сильно. Прощай, мамочка.»

Но больно мне не было, и я читала.

«Клава стала моим спасением — тайным, внутренним. А её предательство уничтожило меня — явно. И казалось, весь мир это знал.

Я едва волочил руки и ноги, больше не видя смысла сдерживаться. Чтобы не убивать ради крови. Не убивать тех, кто знал. Ведь зачем мне было держаться за это холодное существо? За неподвластные, тяжёлые конечности, от которых не избавиться? Это — бессмертная мука.

До нашей с ней разлуки моё тело ещё ощущалось мне чего-то жаждущим — когда нужным. Нужным Клаве, потому что она до него касалась, пусть и под давлением моих настойчивых, чаще понятных только мне, просьб. Она выполняла мои приказы безвыходно, а я чувствовал себя... исправимо. Я был значим, пусть и нечестно, в глазах этой девочки. И мне было всё равно, чем именно: может, наполовину подарками, может, уже под конец её ко мне приближал исключительно страх.

Клава меня откровенно боялась. Не зная точно почему — так как не зная меня вовсе.

Но она всё равно делала, как могла. А я чувствовал, как получалось. И не оказалось ничего в этой бесконечности приятнее, чем обладание другим — абсолютно беззащитным перед тобой человеком.

Только это превосходство — быть вампиром — не просто делает тебя высокомерным. Оно возносит тебя на вершину, но оставляет в абсолютном одиночестве. Просто быть.

И после побега Клавы я твёрдо решил: она мне больше не нужна. Она больше не представляла той ценности, которую я изначально ей назначил. Но оставить её в покое? Нет. Это не дало бы покоя мне. И не давало.

Я был уязвлён. Оскорблён. И я её не оставил.

Представь только — я, более чем столетний вампир, и какая-то девчонка, что родилась буквально вчера, посмела меня унизить — уйти. Предать без мыслей о том, как она могла задолжать мне хотя бы благодарность. Какую? Может и абсолютную.

Ну или, почему тогда, хотя бы, она не оставила мне свой пальчик? Указательный, например. С правой руки. Тот, который я целовал.

Клава и понравилась мне лишь тем, что не успела приобрести никаких качеств: ни дурных, ни хороших. Ничем она не очеловечилась в общем, пока бесполезно существовала — недолго ведь. Без семьи, без любви, что уж говорить — без мужчин. А я, появившись в её жизни, и вовсе остановил её эмоциональный рост. Во благо.

Сверх-быстрое, пускай и неизбежное развитие сыграло бы с ней злую шутку. А осталась бы она со мной — не узнала бы тогда горя. Никогда. Ничего бы она не познала по-настоящему скверного, кроме моих выдумок.

Но иногда кажется, что даже самый изувеченный разумом вампир не так жесток, как человек, когда дело доходит до дурных выдумок.

И вот, спустя год, я за ней пришёл. До этого она дрожала одной только душой — только так умела, а научилась и телом. Я мог прийти и раньше. Я мог прийти сразу. Но мне была необходима внезапность. Мне требовалось, чтобы она успела хорошенько меня забыть — не только на вид, но и на вкус. Запаха ведь у меня совсем нет, и даже самый дорогой парфюм на моей коже не задерживается. А другие свои физические свойства я не собирался использовать, чтобы присвоить себе Клаву обратно.

На этот раз только я намеревался овладеть ею иначе — её воспоминаниями. Чтобы они оказались обо мне и навечно. Если уж мне не достанется ничего вечного, то хотя бы это.

И во мне много всего есть, другого. Но ей не стоило знать.

Правда, мысль о том, что она могла меня забыть, хоть и была частью моего плана, меня коробила. Забыть меня? Настолько быстро? Век ведь ещё не миновал — я ещё её не миновал.

Лицо у меня красивое, потому что никогда нестарое. Конечно же более выразительное, чем у того фотографа с бесстрастными, пустыми глазами на выкате — как у рыбы — которого Клава предпочла мне. Да, на вид я был холодным. Может, это даже к лучшему — лучше не подходить, если я об этом не просил. Но в этом я был до конца убедительным — без лжи. Ему же едва можно было доверить даже котёнка. А человека? Девочку?

И он её растлил. А я растил. Не торопился Клаву обольщать.

Владел ли я знанием об искушении? Наиболее всего — мне было дано это качество для безголодной жизни. И я владел её мыслями, а значит, заранее обладал всем тем, чего она ещё даже не успела пожелать — с замиранием в сердце, от своего незнания и глупости.

И я в целом распоряжался многим. Рядом со мной у других не возникало сомнений. Только Клава должна была начать сомневаться. Хоть немного опасаться. Обязана была понимать: если мой выбор не подтолкнёт её к тому, что нужно мне — я могу её и убить.

Но её я не убил. Я убил фотографа.

— Делаете портреты?

Я появился в его студии намеренно — в последнюю минуту до закрытия. Ожидал, что, может, он меня выгонит. Не выгнал. Одет я был поскромнее, хоть и желая конфликта. Настолько скромно, насколько позволяли моя природа и гардероб. Но даже так — выделялся.

Трудно не выделяться, если рядом — кромешное ничтожество.

И я наблюдал, как тут же забегали его мутные глаза, как он машинально провёл рукой по щетине, стараясь выглядеть увереннее. Мужественнее меня. Будто понимал, что растительность на лице — его единственное преимущество передо мной. Но всё равно не спасительное.

А я неторопливо осматривался, не скрывая своего презрения. На стенах висели множественные снимки, в большинстве своём посредственные. Но Клавы среди них не было.

Только я всё равно знал, что они вместе. Клава и фотограф. И знал, что он её фотографирует. Но эти фотографии не предназначались для чужих глаз. Точнее — для бесплатного просмотра.

— Да, конечно. — торопливо ответил он. — Вам какой?

— Получше. Это на подарок.

— Родителям?

— Нет, моей невесте. На вечную память.

И он даже не моргнул. Не задал мне уточняющего вопроса. Не усомнился в странности моей фразы. Ведь если невеста — мы должны жить вместе, рядом, долго и счастливо, вроде как. Зачем ей мой портрет? Она будет видеть меня каждый день и так, а не на снимке.

Но нет. Он ничего не понял.

— Интересный выбор. — выдал он заезженный ответ. — Вам что-то конкретное нужно?

Я сделал шаг ближе, подошёл почти вплотную. Его дыхание сбилось — ему пришлось задрать голову. Он уже боялся, подрагивал скулами. Только если таким образом не воздерживался от того, чтобы не заскулить, как собака. Даже если сам этого не осознавал.

Нутро человека живёт отдельно от его тела — оно им трусливо правит. И его нутро было собачьим.

— Да. — едва кивнул я, изучая выражение его лица, не моргая. Всё ждал, когда он заметит, что я совсем не моргаю. Могу и не дышать тоже. Он — вряд ли. Только если совсем ненадолго. — Мне нужно, чтобы этот портрет получился... последним. — добавил я немного конкретики, которую он от меня ждал.

Но и теперь фотограф не сразу уловил смысл. Только вежливо мне улыбнулся — так улыбаются тем, кто пришёл с деньгами. Ему больше было нечего мне сказать, а я и не собирался позволять ему говорить.

Поэтому после я опустился на нужный стул, а он сфотографировал. Дальше я ожидал свой заказ, а он старался поторопиться — из его лап валилась бумага.

И вряд ли он так спешил, потому что ему не терпелось домой, к Клаве. Невольно, он просто хотел как можно скорее распрощаться со мной. Клиентом, который вселял в него дискомфорт.

— Вы идеально вышли. — выдал он вполне искренне, разглядывая мой снимок. — Не всегда удаётся с первого раза, знаете. Особенно у мужчин.

И я оказался обратно рядом с ним за долю секунды. Намеренно быстро. На этот раз он заметил мою уже очевидную ненормальность — вздрогнул.

— Знаю. — я склонил голову вбок. — Потому что мужчины ни в чём не горазды. Они бесполезны.

— А ты что, не мужчина, что ли? — отрезал он.

Он моментально уязвился, слишком быстро перейдя со мной на «ты». Нахмурился, но попытался усмехнуться, как будто мои слова его вовсе не задели. А они задели.

— Видишь ли... не совсем. — покачал я головой.

И... я его ударил. Просто, по-человечески. Только моих сил хватило на то, чтобы он моментально рухнул на пол. Посыпался даже. Глухо ударился спиной, и тут же моя нога придавила его к полу. Я наступил ему на живот.

Он извивался, пытаясь вдохнуть, а из глаз, на фоне боли, выступили слёзы.

— Ты чего?! Не плати, забирай фото бесплатно! — начал умолять он сдавлено, едва.

— Мне ничего не нужно бесплатно. И бесплатно ничего не бывает. Только если ты украл.

И я не отступал, пока он совсем не захрипел. Он дёргался, бил в пол ладонями, хватал меня за штанину — жалко. Он даже не мог закричать — я не давал ему на это достаточно воздуха. И только когда из его рта проступила первая кровь, я поднял его обратно на ноги, выдернул с пола и... снова ударил. Сильно. И поэтому в финальный раз.

Просто он всё ещё был жив. Значит, мог чувствовать. И это было для меня важно. Чтобы он ощутил. Ту боль, что с моей не сравнится.

Ведь его боль — имеет конец. А моя — нет. И он мог взять любую другую девочку. Но выбрал мою.

После его слишком стремительного конца, которым я даже не успел насладиться, я ощутил отвращение. Не к себе — к нему. Ведь даже его кровь, что уже была повсюду, включая моё лицо, не вызвала во мне жажды.

Может, в противном случае я бы тогда набросился на него ещё раз. Просто, чтобы вновь отнять его жизнь, но как-то иначе. Разбить, может, его голову о стену. Оторвать ему руки.

Но я не стал. Его мёртвое тело, которое всё равно больше ничего не поймёт, было мне неинтересно. Теперь мне нужна была Клава.

И забрав свой портрет, я направился к ней. В тот день она должна была узнать мою тайну, но не сразу. Обязательно ли мне было ей рассказывать о том, что я чудовище? Нет. Я и не собирался ничего рассказывать. Я собирался это показать. Но сначала — получить то, чего я так и не взял, а она отдала другому.

И сделать это не низко и мелко — а глобально.

Стучать не пришлось. Дом, который они арендовали, не был крепостью. Входная дверь оказалась заперта недостаточно хорошо для кого-то вроде меня, и я вошёл внутрь так же беспрепятственно, как если бы этот дом уже принадлежал мне.

Этаж один, а Клава находилась в гостиной. Она никого не ждала, и поэтому я её сильно напугал. Сначала — самим фактом, что в доме кто-то есть. А потом — что этот кто-то оказался мной. Она застыла.

— Ой... — протянула она тихо, едва встретившись с моим взглядом.

Вот так. По-детски, искренне. Она мгновенно признала свою ошибку.

На самом деле, я думал... Может, даже рассчитывал на то, что она начнёт визжать и орать, как обычно делают женщины. Но её парень оказался более женщиной, чем она. Клава могла бы сразу начать болтать и что-то бессвязное. Оправдываться. Даже кинуться ко мне, к моим ногам, моля о прощении. Но не сделала этого.

Наверное, если бы она знала, что час назад я убил того, кто приходился ей неизвестно кем, если смотреть широко, она бы уже лежала у моих ног — сжато.

Она не знала. И поэтому всё ещё стояла.

Несмотря на кровь, которую я намеренно не отмыл с воротника рубашки, она не смела даже предположить о том, что я убийца. Я был обманчиво спокоен — догадаться оказалось бы сложно.

Словно я ничем не обеспокоен. Совсем холоднокровен. Может, я даже добрый, если очень повезет.

— Возьмёшь? — сказал я тогда, снимая пальто.

И она кивнула. Подошла и взяла. В тот момент я услышал её мысли — они сами скользнули мне в голову: тревожные, спутанные.

Сначала — удивление. Клава не понимала, почему я на неё «не злюсь». И это было трогательно. Она действительно не ощущала моего гнева, даже когда он был уже читаем, видим — ведь она была ко мне совсем близко. Дальше Клава стала судорожно думать, что мне сказать. Но прежде чем додумала — заговорила:

— Я это... прости. Я тогда ушла, потому что...

— Почему? — перебил её я.

Я очень хотел знать, и мои пальцы охватили её запястье. Мне нужен был ответ, чтобы понять эту связь. Нашу связь. Чтобы в следующий раз не ошибиться.

Ведь, глядя на Клаву тогда, я уже заглядывал далеко вперёд — и видел там другую. Другую девочку. И рядом с ней — себя. Такого же, но уже готового опередить всё то, что могло бы испортить нашу договорённость.

Клава застыла, совсем прижала к груди моё пальто, опустила голову.

— Просто это было сложно. Сложно — так, каждый день что-то делать и не знать, зачем. И ещё сложнее — не знать, почему. — она вскинула на меня глаза, в которых теперь была обида. — Ты ведь странный! — выпалила она вдруг. — Ну, странный ты ведь, так все говорят! Не понимаешь? — её голос задрожал, но в нём слышалась злость. Наивная, ничем не подкреплённая озлобленность. — Говорили, то есть...

Выждав совсем немного — а я не торопился с ответом — она вновь подняла на меня голову, посмотрела. Наверное, хотела увидеть мою реакцию, желательно сговорчивую, с ней согласную. Но я глядел на неё бесстрастно. Ведь в моей руке всё так же оставалось её запястье. А в её руках — моё пальто. И я поймал себя на мысли, что пока Клава удерживает мою верхнюю одежду, я удерживаю себя от того, чтобы не ударить её. Чтобы взять и не стукнуть, эту бестолковую.

Нет. Тогда — и никогда уже больше — было не время.

— И что же они говорили? — ровно спросил я, так и не изменившись лицом.

От моего мнимого спокойствия Клава набиралась всё больше уверенности. Она говорила правду — пока ей не было больно. Стоило бы мне причинить ей боль, и она тут же начала бы лгать. Может, даже пошла на всё, лишь бы от меня отвертеться.

Сказала бы она тогда, что потеряла память. Что однажды не вернулась ко мне просто потому, что забыла дорогу в наш дом.

— Если честно... ну, если ты не обидишься... — начала она.

Я ничего не ответил, и она восприняла это как разрешение, продолжила:

— Все говорили, что ты больной на голову. — я всё ещё молчал. — Ещё говорили, что ты не спишь с женщинами... и это странно. Понимаешь, о чём я?

На этот раз я сдавил улыбку. В моей голове уже возник её новый поток мыслей — таких же разрозненных, тревожных и неуместных, а ещё... детских.

Она то представляла меня абсолютно безразличным к похоти, то, наоборот, одержимым ею. Но таким образом, что я уже и не показался бы странным. Просто одним из всех. Таким же, как все.

На секунду она ещё себе вообразила, что я здесь, потому что уложу её в кровать и стану безудержно целовать. Она всё ещё помышляла обо мне крайне размыто — не предполагая насилия, не углядела во мне того, кто на это способен.

— Нет. — я покачал головой. — Может, я ненавижу женщин. Но мужчин ещё больше ненавижу, если ты об этом. Я ненавижу людей. — наконец признался я.

Признался и ей, и себе.

— А ко мне ты тогда зачем пришёл?

Кажется, Клава совсем осмелела — и совсем ничего не поняла. Следом она одёрнула от меня и свою ручонку.

— Подожди... — продолжил я. Медленно, с нажимом. — Чего такая нетерпеливая стала? Повесь пальто и... ещё кое-что. Сделаешь для меня в последний раз — и я уйду. Наполни мне ванну.

Я не повысил голос. Просто посмотрел на неё дольше, чем требовалось. Этого было достаточно. Она не сразу, но кивнула, поспешно скользнула в ванную, включила там воду. Ею двигали два невеликих вывода: что скоро может вернуться фотограф, который больше никогда не вернётся. И что... она всё-таки мне обязана. А такая малость, как ванна, — не так уж и плоха. Несложна.

И я был уже у неё за спиной, видел, как дрожали её руки. Тогда я наклонился, опираясь ладонями на край ванны. Она напряглась, будто от моего прикосновения, но я даже её не коснулся.

— Достаточно? — спросил я.

Она кивнула. Слишком быстро.

— Выйди. — снова сказал я.

Я не смущался своего тела. Не переживал за то, что смогу смутить Клаву. Больше нет. Просто это не было моей целью.

Моя одежда осталась на полу, а я опустился в воду, едва тёплую. Кажется, в доме имелись проблемы с отоплением, но и это не имело для меня значения. Жутко ещё хотелось опрокинуть на дно мыло, что лежало у края, но... я испортил бы тогда воду. А может, ненароком, убил бы так и Клаву.

Не пользуясь полотенцем, после, я оделся как попало, лишь бы поскорее. И только потом посмотрел в сторону двери.

Она стояла там. Ждала. Как и раньше.

— Клава? Зайди.

— Что? — её лицо едва виднелось в проёме.

— Выпей. — я кивнул в сторону ванной.

Она моргнула. Долго молчала.

— Ч-что?

— Воду. — я был почти мягок. — Ту, что в ванне. Иди и пей.

Секунда тишины. Потом послышались её быстрые вдохи, а её широко раскрытые глаза встретились с моими — требовательными.

— Нет.

И тогда, на мгновение, на её отказ, я сменил лицо. Лишь на секунду — показал ей того самого монстра с клыками. А Клава вцепилась пальцами в ткань своей одежды, даже не сумев от испуга вскрикнуть. И я не знаю, где недоучившая Клава читала о демонах, но именно за одного из них она меня и приняла — образ возник в её мыслях именно такой, обо мне.

Она следом подошла к ванне, почти вприпрыжку, опустилась на колени, зачерпнула воду ладонями и поднесла к губам, дрожа.

Часть — тут же пролилась мимо. Ткань платья на её груди промокла, потемнев.

Будучи в истеричном ужасе, Клава боялась даже обернуться, боялась увидеть моё лицо снова. То самое, с которым она познакомилась несколько секунд назад — и знать больше не хотела. Девочка думала лишь о том, что будет, если она вдруг не сможет допить, если ей не хватит на это сил. И что произойдёт, если она остановится.

Тогда-то она и стала слишком спешить, кашлять, захлёбываться. Она ещё кушать очень хотела — не пить, была голодной.

А я, наблюдая за ней, тоже думал. Думал, от чего смогу отказаться, а от чего — нет. И решил, что откажусь от всего. А она пусть пьёт. Пусть пьёт, пока её не вывернет наизнанку.

И ей, спустя, может, минут десять, стало плохо. Она отшатнулась от ванны, упав на плитку, оперевшись коленями и ладонями, из последних сил сдерживаясь, чтобы её не стошнило.

И если фотограф являлся собакой, то она в тот момент напоминала щенка.

Может, я и должен был снова проникнуться к ней чувством, жалостью. Но я не смог. Я тогда ушёл. Оставил ей на кровати портрет. Больше никогда её не искал.

И только когда наступил новый век, я встретил тебя, Виолетта. Ты явилась мне существом слишком малокровным, чтобы испытывать настоящий интерес к тому, что должна была подарить тебе жизнь. А когда я сфотографировал тебя той ночью в больнице — ты вышла плохо. Настолько плохо, что если бы кто-то вроде фотографа захотел забрать тебя у меня, он бы обязательно передумал. А потом я решил: чего бы от тебя ни хотели — они этого не получат. Потому что я тебя люблю.»

Когда мой бинт совсем намок, а мои глаза добрались до последней строчки в письме — внутри возникло обидное чувство.

Меня сравнивают. Тоби сравнивает — с кем-то ещё.

Но по-своему это даже утешало — ведь весь рассказ вампира был пропитан ненавистью к той истории и к той девочке. А моя история другая. Я не знала, какая именно. Но, может быть, она более о любви.

Ведь почему Клава всё равно осталась жива? А я не останусь?

***

🎈🧸Мой тг: Сильверстар