29
- Почему не пускают к гробу? - спросила Арина, прикрыв красные глаза черной вуалью, чтобы, наверное, не видеть всего вокруг: кресты, памятники, надгробные плиты, склепы. Она знает, что у Мирона есть фамильный склеп, в котором, по логике вещей, его и должны на вечно оставить в покое, изредка навещая остатки того, кто, в принципе, и не жаждал бессмертия - только почему-то для него выкопали отдельную яму на кладбищенском отшибе.
- Потому что гроб пустой, - ответил Рома. - Потому что там его нет. Даже тела.
Ваня опустил голову, одернув черный пиджак. Вообще, девушка впервые видела всех его друзей такими печальными и беспредельно серьезными, когда с Мироном они всегда шутили, обменивались любезностями, чуть ли не считалочкой выбирали, кто пойдет убивать - сейчас ни ей, ни им, ни, тем более, виновнику сего торжества смерти точно не до смеха, хотя, возможно, Федорову и до боли в животе весело, ведь иронично все вышло, как он любит, со стебом.
- А где оно?
У нее по щекам текли слезы. Некрасиво, не поэтично, не эстетично. Их не сравнить в ручьями или реками, потому что это будет абсолютно бессмысленно: она могла полюбить всего один раз - теперь не сможет никогда. Мирон ей уже мерещится темной фигурой за легкими белыми шторами, он ей снится, он нежно прикасается татуироваными пальцами к щеке, осторожно вытирает слезы и исчезает с первыми лучами солнца. Даже если Малокровная сходит с ума, то пусть процесс станет глубоко необратимым, чтобы не смогли избавить от этого.
- Никто не знает, - холодно проговорил Евстигнеев, дернув плечами: он чувствует, что за ним кто-то наблюдает, чей-то пристальный взгляд прикован к его спине. - Ариш, попей воды пойди. Дарио, отведи ее.
- Пойдем, милая, - прошептал португалец, осторожно взяв девушку под руку, и, сочувственно кивнув, отошел в сторону вместе с ней.
- Ром, Марк, вы ничего не чувствуете? - спросил Руд. - Потому что мне, если не Сатана пытается просверлить спину, то что-то весьма похожее.
На похоронах была и упомянутая, как абзац из жизни Федорова, Женя. Девушка, что могла бы стать ему прекрасной партией, если бы не характер подростка в теле взрослого мужчины. Муродшоева, надо сказать, хорошо помнила Митру, возможно, ранее ненавидела, а сейчас уже не может сказать про него плохо. И это не из-за принципа "либо хорошо, либо никак"- просто отпустило и зажило.
- Мирон? - прошептала Женя, подойдя к дальнему заброшенному склепу. - Ты... Что с тобой?
Мужчина молчал, глядя на нее то ли с долей агрессии и злости, то ли на грани с истерикой, которая все никак не переходила Рубикон - лишь вырывалась сдавленными хрипами наружу. Девушка потянула к нему руку, от которой Федоров отскочил, хотя, прежде абсолютно спокойно реагировал на прикосновения.
- Ты настолько любишь ее?
Он кивнул, сделав шаг назад. Даже самого ужасного зверя можно приручить, даже самый злой антагонист становится лучше, если за ним прячется маленькая фигурка, которая шепчет ему на ухо, что он - самый лучший для нее, что она будет всегда его любить - без этого такие персонажи дичают, становятся жестче, теряют последние задатки человека в себе.
- Тогда зачем это все?
Федоров дернулся, приложил палец ко рту и, расстерянно пробежавшись обеспокоенным взглядом по стоявшей перед ним вамприше-аристократке, ушел куда-то в лес, где, собственно, и находилось кладбище. Женя бы побежала за ним, попыталась остановить, если бы... Если бы не знала его на том уровне, на котором он когда-то позволил. Девушка вздохнула и, повернувшись в противоположную сторону, увидела рыдающую над свежей могилой Арину, которой, наверное, больше, чем больно. Вокруг стояли Рома, Ваня, Марк, Дарио, опустив головы, и, сложив руки перед собой, молча прощались с ним навсегда.
- Они этого не заслужили, - прошептала Муродшоева. - Ты - конченный мудак, Мирон, если оставишь ее здесь одну.
Позади Малокровной выросла темная дымчатая фигура, положив руки на плечи. Не оставит. По крайней мере, постарается быть настолько рядом, насколько это возможно в той ситуации, которую он смоделировал. А еще Женя знает, что ее слезы, ее боль, ее копья в сердце, ее кристаллы в легких из кварца оставляют шрамы ему: та внешность, служившая предметов влажных фантазий тех, кто грезил ночами об олигархе Федорове рядом, вскоре вовсе исчезнет. Скулы выделятся кровящими шрамами, голубые глаза потускнеют, если вообще когда-то вернутся в привычное состояние, руки покроются рубцами и такими же ранами, что и на лице. И не зашьешь, и не добьешь окончательно. Хороший ход для мазохиста, Мирон, отличный - только ты этим не отличался.
Когда умирает хороший человек, говорят, идет дождь - сегодня ярко светило сентябрьское солнце. И даже природа сегодня напоминает всем, кто снова обманул смерть, заставил всех в нее поверить. Даже природа знает, что хоронят бессмертного.