28
- Прости меня, милая, прости меня, прости...
Мирон ходил по камере из стороны в сторону, поглядывая на заколоченное отверстие, что должно быть окном, ожидая, когда поднимутся лучи - только он бы их все равно не увидел: на него направлены все самые яркие лампы, чтобы загнать в угол. Да, мужчина слепнет от света, на теле даже видны красные пятна поверх синих полос, но не скрывается от лучей, не шипит - постоянно извиняется то на коленях, то бешено метаясь от стены к стене своей бетонной коробки.
- Ты этим ей не поможешь, - раздалось за спиной.
- Здравствуй, Екатерина, - прохрипел Федоров, через пару секунд обернувшись.
Перед ним стояла мертвецки бледная и при жизни, и после нее его младшая сестра, которой и восемнадцати не было, когда ее принес в жертву своему эгоизму и мании контроля надо всем Совет со всей его семьей. Мирон виновато молчал, чувствуя, как внутри оживает и воняет давно разложившаяся на атомы и молекулы совесть, став удобрением для радиоактивной земли на пустыре внутри него.
- Здравствуйте, брат, - кивнула девушка, присев.
- Брось эти приветствия, - устало отмахнулся он, сползая вниз по стене. - Я уже давно не то, к чему можно было бы относится с долей уважения. Что расскажешь?
- Что твои попытки вымолить прощения у воздуха ни к чему не приведут, - пожала плечами она, подняв подол старинного платья. - Ты не можешь уже ничего сделать, потому что ты принял решение, посчитав его единственным правильным в этой ситуации.
- Сейчас предложишь альтернативу, да? - рассмеялся Мирон. - Только почему ты приходишь в тот момент, когда нет путей отступления? Чтобы напомнить мне в очередной раз, какой я мудак? Я без тебя это знаю. Всякий раз указываешь мне на то, что я - ужасен. Знаешь, что я тебе скажу? - мужчина встал на ноги, злобно сверкнув глазами. - Я это знаю без тебя. Без матушки. Без отца. Я сделал недостаточно, чтобы за триста лет быть наконец-то прощенным? Скажи мне! Давай!
Совесть снова в привычное состояние разложившегося покойника: Федоров чувствует вину ровно до того момента, как ему начинают в сотый раз повторять одно и то же. Он выучил это от корки до корки - учителя и семья им бы гордилась, безусловно, но почему-то пытается постоянно ударить по больному месту, потому что единственные знают, что эта рана все еще не зажила.
- Вы все знаете, как я себя чувствовал, когда потерял вас, - выдохнул Мирон, вернувшись на место. - Вы все знаете, что сделал все, чтобы ваши души были спокойны. Я стараюсь быть тем, кого бы вы хотели видеть, но не выходит от слова "совсем".
Таким, каким его хочет видеть мертвая семья в его реалиях быть невозможно - он выбивается из их стандартов, не оправдывает ожидания, рушит всем жизни и грызет себя за это изнутри трупными червями: если вы вскроете его грудную клетку, то их там будет более, чем достаточно.
- Я и без вас себя ненавижу, - выдохнул Федоров.
А Екатерины уже нет: она свое задание, по сути, выполнила - он сидит в углу, пугливо поджав колени, и, положив голову на колени, вспоминает свою жизнь, в которой не сделал ничего хорошо - только испортил сотни жизней.
- Подъем! На выход!
По камере разносится грозный голос стражника, которого когда-то, но уже не сейчас, Мирон задушил бы голыми руками и поглумился над трупом в плане долбоебских вопросов - теперь ничего не сделает, потому что нет никакого смысла во всем этом - встанет с пола, закивает и пойдет за вампирами, что недавно тряслись и прятались по углам, слыша его имя. Ироничная хуйня. Это действительно будет историческая казнь бессмертного. Федорову даже нечего сказать потомкам, которых у него нет. Наставления на путь истинный тех, кто его и не слушает не будет, потому что своим друзьям он уже все давно сказал - лишь бы поняли и услышали. Даже поучительную хуйню пиздеть бессмысленно, ибо всем банально похуй на эти слова.
Над виселицей медленно поднимается солнце, точнее, только пробивается своими лучами сквозь непроглядную тьму ночи. Так пусть вечная, блять, иллюминация озарит весь мир, когда его труп будет болтаться на веревки. Мирон поднял голову и, увидев петлю, даже усмехнулся: все время танцевал с костлявой пасадобль, а теперь она спляшет на его костях. Опять ирония судьбы, слишком ее много.
- Митра Седьмой, - протянул глава Совета, - Хочешь что-то сказать?
- Знаете, по сути, говорить-то уже нечего, когда стоишь в петле, и под ногами может в любой момент исчезнуть землю, доски, не ебу, как это, блять, называется, - ему накинули петлю на шею. - О, спасибо. Так вот... Но я хочу сказать, что моя смерть принесет удовлетворение, да, потому что вы, ваши отцы, их отцы гонялись за мной. Ебнуться, три поколения посвятили свои жизни мне, я польщен. Я хочу у вас спросить. Вот вы убили драгоценное время на вот погони за мной. И как, довольны?
- Более чем, знаешь ли...
- Ну, я рад. Опускайте занавес. Фарс окончен.
Федоров повторяет все слово в слово, как было во сне, не смея перечить старушке с ниточками в руках, пытаясь не гневать ее в последний раз: вдруг помилует и вместо ада оставит на приведением в мире людей, которое будет пугать или толкать маленьких детей, чтобы они падали и плакали. И Мирон прекрасно понимает, что это все видит Арина, что она видит его грустные глаза, полные сожаления о том, что все вышло именно так, видит шевелящиеся губы, которые беззвучно повторяют "прости, если сможешь". Девушка видит все это, но ничего не может сделать.
Скрип рычага - в округе взлетают вороны, солнце поднимается на горизонт, начиная своим восходом новую эру. Время, когда Совету уже ничего не будет мешать, когда бессмертные вампиры остались без защиты и из-за отсутствия любой связи с внешним миром просто становятся детьми, которым стоит вручить спички и динамит, а потом ждать взрыва.
- Мы здесь закончили, - гордо говорит глава Совета, удаляясь со своими шутами с места казни.
Арину с трудом оттаскивают от окна, пока она бьется в дикой истерике, глядя на болтающийся труп, которому уже все равно абсолютно на все. Через полчаса, когда солнце достаточно поднялось над горизонтом, Мирон медленно открыл черные глаза, расплывшись в маниакальной улыбке.
- Даже проверить не удосужились...
К нему подлетает летучая мышь и, держа в лапках ножик, отдает ему, чтобы ее хозяин был свободен. Секунда - его ноги твердо стоят на земле, солнце светит на черно-синие полосы, а Митра Седьмой считается мертвым. Ему даже немного обидно, что его недооценили снова - Федоров пожимает плечами, накидывает капюшон и молча, без какого-либо сопровождения идет туда, куда уходить всегда тяжелее. На восход.