Ошибка сценариста

Четвёртый месяц беременности

Рубеж, когда токсикоз милостиво решил уступить место другим изощрённым пыткам.

Сначала мой организм устроил демо-версию апокалипсиса. Бесконечная тошнота сменилась внезапной и пугающей страстью к еде, которую я раньше обходила стороной. Скажи мне кто-то полгода назад, что я буду со слезами на глазах уплетать солёные огурцы вприкуску с клубничным мороженым, я бы лично проверила этого человека на наличие проклятия. Но настоящим «подарком» стали запахи.

Господи, запахи.

Я превратилась в ходячий радар. Едва переступив порог особняка, я могла с точностью до секунды определить: Кай пять минут назад пил кофе с корицей (и, судя по ноткам гари, опять сжёг чью-то любимую турку), Кол тайком стащил шоколадное печенье из кухни (которое прятал Элайджа, что делало преступление смертельно опасным), а Клаус заходил в мастерскую, оставив за собой шлейф из разбавителя для масляных красок.

Это было уже не обоняние. Это было проклятие элитной ищейки, запертой в теле беременной.

Гормоны, разумеется, тоже решили, что они здесь главные. Моё настроение жило своей, глубоко насыщенной жизнью. Я могла разрыдаться в три ручья из-за слишком «грустного», по моему мнению, облака на небе, через минуту искренне возненавидеть Кола за то, что он слишком громко дышит в радиусе трёх метров от меня, а ещё через пять — заливисто смеяться над его же абсолютно плоской и несмешной шуткой.

Но если бы меня спросили, что на самом деле доводило меня до белого каления, я бы ответила без раздумий.

Мне. Запрещали. Всё.

Особняк Майклсонов превратился в режимный объект строгого режима, где я была главным заключённым без права на УДО. Мой ежедневный чек-лист от окружающих выглядел примерно так:

«Не поднимай это». (Даже если это упавший листок бумаги).

«Не бегай». (Ходьба со скоростью улитки теперь считалась моим максимумом).

«Не колдуй слишком много». (Магия? Забудь, теперь твоё главное заклинание — вызов прислуги).

«Не нервничай». (Сказал человек, который сам факт своего существования превращает в повод для инфаркта).

«Поешь. Поспи. Сядь. Полежи. Встань... Нет, лучше опять полежи».

Иногда мне казалось, что если я просто неосторожно чихну, Элайджа тут же созовёт экстренный семейный совет, на котором они снимут с меня полномочия дееспособного существа и проголосуют за принудительное завертывание меня в пупырчатую плёнку.

Гиперопека этой древней семейки начинала откровенно утомлять. Но главным боссом в этой игре на выживание моих нервных клеток был, разумеется, Клаус.

Если раньше этот великий и ужасный гибрид мог исчезнуть на трое суток, устраивая кровавые разборки или экзекуции врагов, то теперь он, похоже, вшил себе под кожу мой персональный GPS-трекер.

Стоило мне только подумать: «Хочу воды», как дверь с полупетлями слетала от его деликатного появления со стаканом свежевыжатого фреша. Стоило мне попытаться самой поднять картонную коробку, как он материализовался из воздуха, будто джинн-переросток.

— Не трогай, — раздался над ухом его фирменный бархатный баритон, в котором сейчас отчётливо слышались нотки паранойи.

— Ник, она весит килограмма два, — я устало вздохнула, не выпуская коробку из рук и глядя в его невероятно серьёзные глаза.

— Именно.

— Я сильнее половины этого дома, если ты забыл. Я вообще-то еретик, Клаус.

— Уже нет.

— Это ещё почему? — я выгнула бровь, готовясь к очередной лекции о хрупкости человеческого (или полуведьминского) бытия.

— Потому что я так сказал.

Спорить с ним было бесполезно. В его мире существовало только два мнения: его и неправильное. И сейчас «правильное» мнение гласило, что я — бесценная династическая ваза династии Мин, которую нужно сдувать пылинки и ни в коем случае не подпускать к земному притяжению. Я лишь закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственный мозг, и демонстративно убрала руки от злосчастной коробки.

Что ж, если они хотят играть в заботливую инквизицию, посмотрим, на сколько их хватит, когда я попрошу принести мне в три часа ночи жареных лангустов под карамельным соусом. И пусть только попробуют сказать, что это вредно.

Живот уже начал заметно округляться. Для нормальных женщин это, наверное, было бы едва заметным намеком на плотный обед. Но для меня, чья конституция тела всегда балансировала где-то между «худая» и «жертва затянувшегося поста», этот аккуратный бугорок выглядел так, будто я тайно проглотила глобус. Ну, или как минимум очень целеустремленный арбуз.

И ладно бы я поправлялась. Но законы физики и биологии в этом доме, видимо, решили взять бессрочный отпуск. Весы упрямо показывали одни и те же цифры, словно издеваясь. Я ела в таких количествах, что заставляла местных кулинаров рыдать от гордости, а семейный бюджет Майклсонов — содрогаться.

Кульминацией моего гастрономического марафона стал вечер, когда Кол молча застыл над моей тарелкой. Его взгляд метался от горы бутербродов ко мне и обратно с такой скоростью, будто он пытался разгадать древнее заклинание.

— Это... человеческая порция? — осторожно поинтересовался он, на всякий случай сделав шаг назад.

— Нет, — отрезала я, прицеливаясь к очередному тосту с ветчиной, сыром и — вишенка на торте — арахисовой пастой.

— Тогда вампирская? — Кол прищурился, явно подозревая, что я как-то научилась питаться чужой энергией.

— Нет.

— Тогда... — он завис, судорожно перебирая в голове виды сверхъестественных существ.

— Беременная, Кол. Беременная порция.

— А... теперь понятно, — протянул он с таким видом, будто я только что объяснила ему устройство адронного коллайдера, и поспешил ретироваться, пока я не съела и его тоже.

Но самое мистическое во всем этом? Я оставалась такой же худой. Если не худее. Мои ключицы по-прежнему могли служить вешалками для одежды, руки выглядели тонкими, и только этот несчастный живот рос сам по себе, как отдельная, независимая экосистема. Иногда, глядя в зеркало, я ловила легкий приступ паники. Я была похожа на инопланетянина, который слишком увлекся фастфудом.

«Надеюсь, маленькое чудо просто забирает всё себе и строит там внутри собственную империю...»

Эта мысль почему-то приятно грела душу. По крайней мере, если из-за этого ребенка я не толстею, у него уже есть один весомый плюс в карму. Осталось только надеться, что характер он унаследует не от своего гиперактивного папаши, иначе этот особняк точно не переживет второй триместр.

Вечер выдался подозрительно, даже пугающе тихим. Без традиционной семейной поножовщины, без воплей Кая, который обычно орал на весь особняк либо потому, что у него закончились хлопья, либо потому, что решил кого-то проклясть.

Мы лежали в нашей с Ником спальне. Окно было приоткрыто, впуская прохладный воздух, и лёгкие занавески колыхались от ветра, создавая иллюзию, что мы находимся в нормальном, среднестатистическом доме, а не в логове древних монстров.

Я свила себе уютное гнездо из подушек, а Клаус устроился рядом. Наш грозный гибрид, перед которым трепетали вампирские кланы, сейчас с видом заправского художника водил кончиками пальцев по моему животу, вычерчивая одному ему понятные траектории. Иногда он замирал, прижимая ладонь чуть плотнее. Словно пытался поймать радиосигнал из утробы или всё ещё не мог поверить, что его тысячелетний генетический материал вообще на такое способен.

Я с улыбкой наблюдала за этим сеансом магии и тактильной паранойи.

— Ты бы хотел мальчика или девочку?
Клаус даже не поднял головы, продолжая гипнотизировать мой пупок.

— Какая разница? — ответил он почти сразу. Он поднял на меня взгляд, и — о чудо — из его голоса испарились и привычный сарказм, и фирменная спесь. Осталось только редкое, как парад планет, спокойствие: — Главное, чтобы наш ребёнок был жив и здоров.

Моя улыбка стала ещё шире. Какой понимающий, какой сентиментальный.

— Ну, Ник... — я запустила пальцы в его светлые кудри и ласково взъерошила их.

Он тихо усмехнулся, признавая поражение перед моим любопытством.

— Ладно. Конечно, я был бы рад мальчику, — в уголках его губ мгновенно заиграла та самая хитрая ухмылка, с которой он обычно планирует свержение монархий.

— Значит, мальчика, — я тихо рассмеялась. — А если родится девочка?

Клаус сделал лицо великого мыслителя, взвешивающего судьбы мира, а затем театрально прижал ладонь к сердцу:

— Не переживай, — кивнул он с максимальной серьёзностью. — Выгонять её, я не собираюсь. По крайней мере, до её совершеннолетия.

Я не выдержала и легонько съездила ему по плечу.

— Ну тебя.

Он тихо рассмеялся, а я снова перевела взгляд на свой округлившийся живот и осторожно погладила его.

— А я... наверное, хотела бы девочку. Такую маленькую... — я на секунду зависла, предаваясь девчоночьим фантазиям. — Нежную, добрую, красивую, будто ангел. Чтобы хоть кто-то разбавлял этот ваш тестостероновый склеп.

На мгновение в голове, конечно, всплыл призрак Хоуп и всей той драмы, что крутилась вокруг неё в другой реальности. Но я решительно выставила этот мысленный спам за дверь. Нет. Это вообще не та история. И я не собиралась мерить своего ребёнка чужими шаблонами только потому, что у судьбы плоховато с фантазией на сюжетные твисты.

Этот малыш уже был совершенно другим. Нашим личным, эксклюзивным проектом. И мне было глубоко плевать на пол — я уже любила этот крошечный комочек сильнее, чем способность нормально спать на животе.

Повернувшись к Клаусу, я скопировала его самое высокомерное выражение лица:

— Но если всё-таки будет мальчик... прогонять его я тоже не буду.

Клаус откровенно фыркнул:

— Как великодушно с твоей стороны. Я польщен.

— Да, я знаю, я само милосердие.

— Парень будет по гроб жизни благодарен твоей снисходительности.

— Очень на это надеюсь.

Клаус наклонился и запечатлел на моём животе на удивление нежный поцелуй.

— Слышал? — негромко прошептал он, обращаясь непосредственно к моему пупку. — Тебе крупно повезло с матерью. У неё железные нервы.

— А с отцом? — с ехидством спросила я.

Он вскинул на меня лукавый, абсолютно бесовской взгляд:

— А вот это мы узнаем лет через шестнадцать.

— Почему именно через шестнадцать? — я приподняла бровь.

— Потому что именно в этом возрасте он впервые хлопнет дверью своей комнаты и с упоением проорёт, что ненавидит меня, я сломал ему жизнь и вообще ничего не понимаю в этой вселенной.

— Или она, — поправила я.

— Или она, — легко согласился этот тысячелетний оптимист.

— И вот тогда-то ты, дорогой мой, наконец поймёшь, что такое настоящее родительство. И никакое внушение здесь не сработает.

Клаус обречённо, почти трагически вздохнул, утыкаясь лбом мне в плечо:

— Я пережил тысячу лет войн, предательств, восстаний и колов в сердце. Пожалуй... подросток в период пубертата действительно страшнее всего вышеперечисленного. Потом проверю, остались ли в подвале запахи вербены. Чисто для самообороны.

Клаус смотрел на меня с тем самым спокойным, абсолютным доверием, которое обычно обезоруживает покруче ведьминского заклятия. В его взгляде не было ни капли привычного подозрения, ни тени сомнений — чистая уверенность в том, что между нами наконец-то воцарилась полная идиллия без скелетов в шкафу.

И именно поэтому внутри у меня всё неприятно сжималось, свиваясь в тугой узел.

Последние несколько недель одна мысль буквально прописалась в моей голове на правах нелегального мигранта. Она караулила меня утром, стоило мне открыть глаза, нагло крутилась перед носом днём и превращала наши тихие вечера в ментальную пытку. Я скрывала от него секрет, который весил больше, чем весь этот особняк.

Марсель.

Всего одно имя, состоящее из семи букв, а внутри поднималась такая тяжелая волна вины, что меня начинало подташнивать сильнее, чем на первом месяце.

Возможно, это были они — великие и ужасные гормоны беременности, превращающие меня в ходячую драму на ножках. Раньше я виртуозно умела убеждать себя, что святая ложь — лучший выбор, а молчание — золото (особенно когда дело касается гибридов с нестабильной психикой). Но теперь, каждый раз, когда Клаус искренне улыбался мне, делился планами на будущее или просто перебирал мои пальцы, эта золотая ложь начинала пахнуть дешёвой нержавейкой.

Я прекрасно знала: в этом городе секреты живут меньше, чем случайные туристы. Рано или поздно он всё равно узнает.

И если эту бомбу замедленного действия взорвёт кто-то другой... если Клаус поймёт, что я всё это время была в курсе, пила с ним чай и сочувственно кивала, сознательно удерживая язык за зубами... Это будет не просто стандартная вспышка гнева с летальным исходом для пары-тройки подвернувшихся вампиров.

Это будет разочарование. А его я боялась сильнее, чем встречи с Майклом в тёмном переулке последнюю тысячу лет.

Потому что мы, кажется, умудрились дорасти до стадии «у нас нет тайн». Когда-то мы оба были гроссмейстерами недомолвок, шифровались, проверяли друг друга на вшивость и боялись подпустить ближе, чем на расстояние удара клинком.

Но сейчас всё изменилось. Мы научились озвучивать даже те вещи, от которых у нормальных людей кровь стынет в жилах. Он открывал мне те подвалы своей души, куда тысячу лет не ступала нога ни одного живого или мёртвого существа.

Он сам рассказывал мне о Марселе. И нет, не в своей привычной манере «я убью этого выскочку». Он говорил о мальчике, которого однажды нашёл испуганным, грязным, избитым и абсолютно одиноким на плантации. О мальчике, которого он фактически вылепил по своему образу и подобию: учил читать, держать шпагу, ценить искусство, драться зубами за жизнь и смеяться.

О сыне. Клаус мог не произносить этого вслух, но в воздухе это слово висело так отчётливо, что его можно было потрогать руками.

Иногда, ныряя в эти воспоминания, Клаус улыбался. Едва заметно, совсем не той ухмылкой, которой он обычно награждал врагов перед казнью. В его голосе проступало такое тепло, за которое любой психотерапевт взял бы тройной тариф. Но потом эта магия всегда испарялась, уступая место привычной тьме.

— Я бросил его, — сказал он однажды настолько тихо, будто исповедовался перед зеркалом. — Я оставил его умирать в том огне... и просто сбежал вместе с семьей.

Эти слова до сих пор рикошетили у меня в черепной коробке.

Я тогда промолчала. Ну а что тут скажешь древнему вампиру, который сам себе назначил пожизненный срок без права переписки? Он винил себя так истово, словно лично чиркал той спичкой. И сколько бы я ни пыталась включить логику и доказать, что Майкл не оставил им выбора, Клаус оставался глух к адвокатским речам. Он не мог простить себя.

И, если честно... я бы на его месте тоже не смогла.

Если бы мне пришлось оставить Кая в горящем аду, спасая собственную шкуру, а потом десятилетиями мучиться вопросом, превратился ли он в пепел или выжил... я бы, наверное, уже сошла с ума. Я бы прокручивала этот чёртов день на повторе, изобретая тысячи альтернативных концовок, прекрасно понимая, что фарш невозможно провернуть назад.

Я слишком хорошо понимала эту пожирающую изнутри боль. И именно поэтому мой собственный рот, запертый на замок, казался мне сейчас главным преступлением века. Держать Клауса в неведении, зная, что его «погибший» сын не просто жив, а строит собственную вампирскую империю прямо у нас под носом — это была игра с завышенными ставками.

А ещё в нашем негласном треугольнике был Новый Орлеан.

Для большинства нормальных людей это был просто колоритный город на карте США — место, куда едут за сомнительными приключениями, джазом и вуду-сувенирами.

Но для Клауса... для Клауса это был Дом. С большой буквы «Д». Не то унылое захолустье, где он имел несчастье родиться, и не те бесконечные европейские замки, которые ему навязали века скитаний. Новый Орлеан был его личным стартапом, который он бережно выпестовал своими руками, кирпичик за кирпичиком, попутно заливая фундамент кровью врагов.

Я замечала этот ментальный сдвиг каждый раз, когда в разговоре случайно всплывало название этого города. Великий и ужасный гибрид буквально таял на глазах, как пломбир на солнце. В его глазах загорался тот самый золотистый блеск (обычно предвещающий либо гениальный шедевр на холсте, либо массовую казнь, но тут случай был особый), голос резко терял свои стальные нотки, а на губах сама собой выползала мечтательная улыбка.

Он мог часами вдохновенно вещать о шумных улочках Французского квартала, где музыка не стихает даже во время апокалипсиса. О божественном утреннем запахе свежего кофе, жгучих специй и приторно-сладких бенье, от одного упоминания которых у меня, с моим нынешним беременным аппетитом, начиналось неконтролируемое слюноотделение. Он расписывал кованые балконы, утопающие в цветах, джаз, вырывающийся из прокуренных баров, и бесконечные карнавалы так, словно рекламировал филиал рая на земле.

Клаус говорил об этом куске луизианской суши с такой нежностью, с какой нормальные мужчины говорят о любимой женщине. Серьёзно, порой мне казалось, что если бы Новый Орлеан был человеком, я бы уже устроила ему сцену ревности. С такой страстью притворяться просто невозможно.

За всё то время, что мы провели в бегах и путешествиях, ни один мегаполис мира не удостоился от него такой высокой оценки.

Флоренция? Ну да, миленькая архитектура, можно разок взглянуть. Чикаго? Забавная история, неплохие криминальные разборки в двадцатых. Мистик Фолс? Помойка, полная дурных воспоминаний и слишком предприимчивых подростков.

Но Новый Орлеан...

Новый Орлеан заставлял его древнее, покрытое броней сердце биться в совершенно другом, синкопированном ритме джаза. Иногда я ловила его взгляд, устремлённый куда-то сквозь стену, в туманную даль, и понимала: ментально мой мужчина уже пакует чемоданы.

Он скучал по этому городу до зубовного скрежета. Ему до боли хотелось вернуться, по-хозяйски пройтись по знакомым мостовым, вдохнуть этот влажный, пропитанный мистикой и перегаром воздух и в очередной раз заявить, что он здесь король.

И всё бы ничего, но именно в этом «королевстве» сейчас правил его живой и очень упитанный «покойный» сын. И это делало ностальгию Клауса не просто трогательной, а смертельно опасной.

Но каждый раз, когда Клаус с надеждой в голосе предлагал наконец-то съездить туда, именно я включала режим профессионального саботажника и находила десятки причин остаться где угодно, только не в Луизиане.

То у меня внезапно просыпалась страсть к европейской архитектуре («Ник, ну посмотри на эти готические соборы, Новый Орлеан подождет!»). То меня резко тянуло в горы — дышать чистым воздухом, который якобы жизненно необходим моему беременному организму. То я картинно ссылалась на токсикоз и вселенскую усталость, то просто виртуозно переводила разговор на тему «а не купить ли нам новые обои».

И ладно бы он закатывал истерики в своем репертуаре. Но Клаус никогда не спорил. Он лишь спокойно соглашался, заботливо укутывал меня в плед и в очередной раз откладывал поездку своей мечты.

Ради меня.

И от этого моя личная жаба вины разрасталась до размеров Годзиллы. Потому что я понимала страшную, просто катастрофическую вещь: я не просто играла в молчанку. Я собственными руками, используя свое эксклюзивное положение беременной женщины, удерживала древнее чудовище вдали от дома. Настоящий катарсис для совести.

А ведь где-то в глубине души — очень глубоко, под слоями паранойи — я ловила себя на том, что тоже невольно рисую идеальные картинки нашей новой жизни.

Ну знаете, эти стандартные мечты из глянцевых журналов для ведьм. Большой дом с бесконечно высокими потолками, огромные кованые балконы, романтично увитые плющом. Теплые луизианские вечера, когда с улицы доносится джаз, а воздух пахнет кофе, специями и тем самым летним дождем, которым так гордится Новый Орлеан.

Я представляла, как мы гуляем по Французскому кварталу, Клаус держит меня за руку и с видом триумфатора показывает каждый кирпич, который он лично одобрил век назад. Травит байки, водит по культовым местам и выглядит абсолютно счастливым.

В такие моменты мысль о переезде казалась почти гениальной. Ключевое слово — «почти».

Потому что если смыть с этих фантазий розовые сопли, Новый Орлеан — это вообще ни разу не сказка братьев Гримм.

Этот город был буквально пропитан темной магией, литрами пролитой крови и застарелыми ментальными травмами сверхъестественных существ. Местный политсовет веками состоял из ведьм, вампиров и оборотней, которые развлекались тем, что резали друг другу глотки за право владения парой кварталов. Там понятие «союзник» имело срок годности пакета молока, а перевороты и кровавые бойни случались чаще, чем парады на Марди Гра.

И всё же... если отбросить панику и просто трезво оценить нашу силу, бояться нам было, мягко говоря, некого. Если бы мы заявились туда всей толпой, местный криминалитет просто самоликвидировался бы от греха подальше.

Давайте посчитаем: Клаус — первородный гибрид с комплексом бога. Мы с Каем — еретики, у которых магии и первородной вампирской дури столько, что можно взорвать небольшую страну. Остальные Майклсоны — ходячее ядерное оружие. Плюс Энзо, Кэтрин, Надя — ребята, которые выживали в таких мясорубках, где обычные вампиры ломались на первой минуте. Мы были не просто семьей, мы были готовой армией для захвата небольшого континента.

Да и личные гибриды Клауса... Господи, эти грозные псы войны последние полгода жили настолько спокойно, что, кажется, начали деградировать. Они выполняли мелкие поручения в духе «сгоняй за клубникой для молодой мамочки», уныло сопровождали нас в туристических поездках и незаметно охраняли дом, больше напоминая элитных швейцаров, чем безжалостных убийц.

По их тоскливым мордам было отчетливо видно: парни до ужаса соскучились по хорошей, качественной драке. И если мы не дадим им дело в ближайшее время, они либо начнут вязать крючком, либо устроят бунт от банальной скуки.

Если говорить абсолютно откровенно и без лишней скромности, разнести местную вампирскую тусовку Нового Орлеана для нас было бы задачей на пару вечеров. Ну, максимум на уик-энд, если бы Кай опять отвлекся на местный фастфуд. И проблема заключалась вообще не в балансе сил.

Проблема была в том, что в нашей идеальной уравнении бессмертных и безнаказанных монстров появился один совершенно нерасчётный элемент.

Ребёнок.

Я машинально положила ладонь на живот. Он был всё ещё совсем небольшим, но уже достаточно заметным, чтобы напоминать: внутри меня растёт крошечное, абсолютно беззащитное существительное, у которого пока даже нет клыков, чтобы постоять за себя.

Раньше-то всё было проще некуда. Мы могли с грацией пьяных слонов ввязаться в любую авантюру, схлопотать пару кольев в грудь, пафосно проиграть, сбежать, подлечиться кровью из ближайшего донора и снова вернуться с местью наперевес. Мы были практически неуязвимой бандой бессмертных эгоистов.

Теперь этот аттракцион невиданной наглости закрывался на учет. Любой пропущенный удар, любой резкий побег, да даже банальный сильный стресс от очередного орлеанского заговора теперь рисковал ударить не по мне, а по тому, кто ещё даже не успел родиться.

Теперь каждое моё решение — от «что съесть на завтрак» до «стоит ли сжигать этот клан» — напрямую касалось ещё одной маленькой жизни. И именно это пугало до дрожи в коленях. Потому что наш ребёнок автоматически становился нашей главной, сияющей на три километра во все стороны Ахиллесовой пятой. Той самой слабостью, которой у Клауса Майклсона не было последние тысячу лет.

О, я ни секунды не сомневалась: если хоть одна местная тварь хотя бы косо посмотрит в сторону нашего малыша, Клаус без лишних раздумий сровняет с землей половину штата Луизиана, попутно устроит там апокалипсис и станцует на пепле. Но убирать последствия этой «профилактической зачистки» пришлось бы всё равно нам.

И именно поэтому мысль о возвращении в Новый Орлеан казалась не просто авантюрой, а самым изысканным способом суицида для наших спокойных дней.

Но самым опасным во всей этой сверхъестественной сансаре было другое. Продолжать играть в партизана.

Не говорить Клаусу, что его «погибший» приемный сын Марсель жив, здоров, прекрасно себя чувствует и вообще оттяпал себе целый город. Что за все эти десятилетия Марсель воплотил в жизнь главную детскую мечту — стал королем Нового Орлеана. То есть занял трон прямо в том самом замке, который Клаус до сих пор считал своей законной недвижимостью.

Я даже боялась представить тот эпичный момент, когда эта правда выплывет наружу — и выплывет не из моих уст, а с подачи какого-нибудь доброжелателя.

Что тогда произойдет в гибридной голове? Взрыв эмоций? Предательство, гнев, боль, параноидальный психоз? Или всё это одновременно, с гарантированным сносом несущих стен особняка?

А если (или, вернее, когда) между ними вспыхнет война...

Я слишком хорошо знала характер обоих этих альфа-самцов. Оба упрямые, как стадо мулов. Оба вспыльчивые, как канистра с бензином возле костра. Оба готов зайти насколько угодно далеко, лишь бы доказать свою правоту. Ни один из них не умеет вовремя сказать: «Ладно, проехали, давай попьем чаю». Если столкнуть их лбами, махач получится такого масштаба, что гибель Помпеи покажется детским утренником.

И самое «приятное» в этом сценарии — эпицентр. В самом центре этой кровавой драмы окажемся мы. Я, наш будущий ребёнок, вся наша семейка Майклсонов, которой только дай повод поучаствовать в каком-нибудь многовековом замесе.

Но больше всего меня до смерти пугала перспектива того, что Клаусу придётся делать выбор. Выбор между парнем, которого он когда-то искренне считал сыном и воспитанию которого отдал столько сил, и новой семьёй, которую он наконец-то смог собрать из руин.

Я искренне не хотела становиться катализатором этой трагедии. Но и продолжать изображать рыбу в воде у меня уже банально заканчивался ресурс. С каждым днём удерживать этот секрет за зубами становилось всё физически больно.

Стоило Клаусу посмотреть на меня с этим своим редким, абсолютным доверием, как мои кишки сворачивались в тугой морской узел.

Чёртовы гормоны... Серьёзно, верните мне мою прежнюю циничность!

Раньше я бы с лёгкостью убедила себя, что молчание — это стратегический манёвр, разумная политика и вообще защита национальных интересов. Что правда подождёт до лучших времён, а тишина и покой в доме дороже любой честности. Но сейчас моя проснувшаяся совесть устраивала мне ежедневный ад, будто какой-то невидимый дьявол на плече беспрерывно зудел над ухом:

«Скажи ему. Скажи, пока он сам не наткнулся на пост Марселя в соцсетях. Скажи, пока не стало слишком поздно!»

И, судя по всему, в этой битве между логикой и совестью побеждали гормоны. Сопротивляться этому внутреннему оратору с каждым днём становилось всё труднее, и я понимала: взрыв неизбежен. Оставалось только выбрать момент, когда у Клауса под рукой не окажется остро заточенных предметов.

— Клаус... — позвала я тихо, едва слышно. Голос предательски сел, словно моё собственное тело включило инстинкт самосохранения и намертво заблокировало связки.

Гибрид, до этого полулежавший рядом в образе умиротворенного семейного мужчины, мгновенно поднял голову. Ушки на макушке, радары включены. Ленивая расслабленность испарилась за какую-то долю секунды, а взгляд стал острее, чем клинок из белого дуба. Через секунду он уже оказался ближе, опираясь на локоть и внимательно изучая моё лицо с выражением сканера в аэропорту, который нащупал запрещенку.

— Что такое, любовь моя? — спросил он негромко.

В его голосе ещё висела привычная мягкость, но я слишком хорошо знала Клауса Майклсона, чтобы не заметить, как в этой мягкости проступили стальные нотки. Профессиональная паранойя тысячелетнего гибрида сработала без сбоев: он почувствовал, что этот разговор ему не понравится, хотя пока не имел ни малейшего понятия, из-за чего именно придется страдать.

Я глубоко вдохнула, пыталась унять сердце, которое колотилось где-то в районе горла, и сделала шаг в бездну:

— Присядь.

Я осторожно накрыла его ладонь своей. Клаус без лишних вопросов сел рядом, развернувшись ко мне всем корпусом. Его глаза сверлили меня насквозь, а между бровями залегла глубокая, опасная складка. Он молчал, терпеливо выжидая продолжения, но я ощущала, как напряглась каждая жилка в его теле. Он напоминал сжатую пружину, готовую распрямиться в любой момент.

— Я хочу рассказать тебе кое-что... — начала я, судорожно подбирая слова, как сапёр на минном поле. — Но сначала хочу, чтобы ты выслушал меня до конца. И... не злился.

На несколько секунд в спальне повисла такая тишина, что было слышно, как на первом этаже Кол тихо стаскивает очередную сладость из холодильника. Клаус медленно выдохнул, не сводя с меня взгляда.

— Ты меня пугаешь, — произнес он с кривой полуулыбкой, явно пытаясь перевести всё в шутку и спасти остатки вечера.

Но улыбка умерла, так и не расцветом. Моё лицо явно намекало, что шутки кончились примерно три секунды назад. Я качала головой, подтверждая его худшие опасения.

— Я серьезно.

Чтобы хоть как-то унять дрожь в пальцах, я села напротив него и осторожно переплела наши руки. Его ладони были теплыми, надежными, родными... На мгновение накатила дикая, трусливая волна желания всё отмотать назад. Сделать вид, что я просто захотела соленых арбузов в три часа ночи, замять тему и продолжить жить в этой уютной иллюзии, будто никакой тайны имени Марселя Жерара не существует.

Но кубик был брошен. Мост сожжен.

— Обещай мне... — тихо сказала я, сжимая его руки до побеления пальцев. — Обещай, что не отвернешься от меня после того, что услышишь. И что не сорвешься раньше времени.

Клаус ничего не ответил. Он просто смотрел на меня. С каждой уходящей секундой выражение его лица становилось всё мрачнее. Свет в глазах гас, уступая место привычной, тяжелой тьме. Челюсть сжалась с таким усилием, что под кожей отчетливо проступили желваки.

Он ещё не знал диагноза, но его инстинкты древнего хищника уже вовсю сигналили о катастрофе.

Я буквально видела, как в его гибридном мозге со скоростью света прокручиваются самые дикие, самые жуткие догадки. От «ребенок не от меня» до «я случайно применила проклятие на весь твой род». Паранойя Клауса — это всегда отдельный вид искусства. Наконец он резко выдохнул через нос.

— Тебе лучше уже начать говорить, пока я не напридумывал себе невесть что... и не разнес к чертовой матери весь этот дом вместе с округом, — процедил он сквозь зубы. В его голосе уже вовсю звенело опасное нетерпение, густо замешанное на тревоге.

Моё сердце болезненно сжалось. Господи, если бы он только знал, насколько близко его предчувствие к реальности.

— Пообещай, — повторила я, снизив голос почти до шепота, но вложив в него весь свой упрямый характер.

Клаус замер.

Несколько бесконечно долгих секунд он просто смотрел мне прямо в глаза, пытаясь вытащить правду из моих мыслей без слов. Затем медленно, почти неохотно опустил взгляд на наши сцепленные пальцы. Его руки едва заметно дрогнули.

Он прекрасно понимал: давая мне это обещание, он сам надевает на себя ментальные наручники и лишает себя любимой привычки сначала вырывать сердца, а потом задавать вопросы.

Именно поэтому он молчал так долго. В этой тишине решалась судьба как минимум пары ближайших кварталов.

Наконец он снова вскинул на меня взгляд. В его золотистых глазах бушевала настоящая буря, но выбор был сделан. Скрипнув зубами так, что звук отозвался у меня в затылке, он хрипло, едва узнаваемым голосом произнес:

— Обещаю.

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе каротидной артерии. Ещё чуть-чуть — и я либо упаду в декретный обморок, либо просто забуду, как формулировать предложения на человеческом языке. Все те недели, что я носила в себе этот секрет, в моей голове крутились сотни вариантов развития событий.

В оптимистичных сценариях Клаус просто крушил мебель. В реалистичных — полштата сгорало в адском пламени. В самых паршивых — он смотрел на меня тем самым ледяным взглядом, после которого люди обычно переписывают завещание.

Но сейчас, когда момент Х настал, мне больше всего на свете хотелось нажатием кнопки поставить вселенную на паузу хотя бы минут на десять.

— Помнишь, ты рассказывал мне о Новом Орлеане? — наконец пробормотала я, судорожно заглатывая воздух. — О парне по имени Марсель...

Клаус слегка нахмурился, но кивнул. Его ладони все ещё сжимали мои — тёплые, надежные, с тем самым успокаивающим поглаживанием большим пальцем по костяшкам, которое обычно означало: «Я пока не планирую никого убивать». Он терпеливо выжидал, пока я соберусь с духом.

— О городе, который ты построил практически из ничего. О городе, который ты до сих пор считаешь единственным настоящим домом. О мальчике, которого ты выпестовал как собственного сына... И о том дне, когда вы бежали от Майкла, оставив Марселя в пылающем аду.

С каждым моим словом физиономия Клауса теряла остатки расслабленности. Между бровями пролегла складка глубиной с Великий Каньон, а взгляд потяжелел так, словно на него повесили пару свинцовых гирь. Его гибридный локатор уже истошно орал, что разговор сворачивает на территорию, где обычно расставляют растяжки.

— Я не совсем понимаю, к чему эта историческая справка, — медленно, с паузами произнес он, не сводя с меня глаз.

Я прикусила губу. Назад дороги не было, мосты сгорели, а сапёры уволились.

— На самом деле... Марсель жив.

Слова прозвучали с тихим шорохом, но для Клауса они бабахнули громче, чем детонация ящика с динамитом.

Он замер.

Настолько мгновенно и неподвижно, что мне на секунду показалось, будто у него включился режим статуи. По коже прошёл отряд мурашек. Несколько секунд он просто гипнотизировал моё лицо, словно я заговорила на древнеэламском языке, а смысл фразу доходил до его древнего мозга с задержкой в три поколения. Потом в золотистых глазах промелькнула дикая смесь непонимания и полного, категорического отказа принимать эту информацию.

— Нет... — хрипло выдохнул он, качая головой. — Нет. Марсель мертв. Я лично видел тот пожар... Майкл...

Он резко, почти грубо выдернул свои руки из моих и подорвался с кровати. Пара стремительных шагов — и вот он уже застыл у окна, тяжело дыша, словно только что пробежал марафон. Ладонь нервно взъерошила светлые кудри, рождая в его голове хаос, с которым даже он не знал, что делать.

Я поднялась с подушек, но подходила к нему со скоростью сапёра, работающего без защиты. Передо мной стоял вовсе не тот легендарный монстр, чьим именем мамы-вампирши пугают непослушных детей. Передо мной стоял мужчина, которому только что сообщили, что его личный персональный ад все эти десятилетия был построен на ошибке.

— Он жив, Ник, — тихо повторила я, остановившись на расстоянии вытянутой руки. — Я видела его своими глазами... В тысяча девятьсот пятидесятом.

Клаус даже не вздрогнул. Он залип взглядом в темноту за окном, но я готова была заложиться на что угодно: прямо сейчас перед его глазами разворачивался не наш сад, а пылающий Французский квартал, крики, дым и мальчишка, которого он похоронил в своём сердце.

— Мне правда очень жаль, что я молчала, — я почувствовала, как голос начинает предательски срываться. — Честно, жаль. Когда мы встретились спустя тысячу лет... господи, да я вообще не собиралась спасать твоё эго! Я планировала помочь тебе с гибридами, закрыть свой гештальт и свалить в туман. Мне казалось, это самый разумный план на вечность.

Я выдавила из себя сухую, горчащую ухмылку:

— Но потом мой гениальный план пошёл к чертям. Я умудрилась влюбиться в тебя. Настолько безнадёжно, что теперь вообще не представляю свою вечность без твоих психозов. А потом мы узнали про ребёнка... и меня накрыла элементарная человеческая паника.

Клаус медленно повернул голову. Его лицо выглядело странно пустым — никакой тебе фирменной ярости, никаких желчных ухмылок, вообще ничего. Чистый, неразбавленный шок.

— Я просто струсила, — выложила я карты на стол. — Боялась, что стоило мне заикнуться про Марселя, как ты бы сгреб вещи, умчался в Новый Орлеан возвращать свой трон и разруливать семейные драмы... а я осталась бы где-то на обочине. Я боялась потерять тебя раньше, чем мы вообще попробуем стать нормальной семейкой.

Я сделала последний шаг и осторожно накрыла своими пальцами его руки. На этот раз они были холоднее льда.

— Я люблю тебя, Ник. И именно поэтому сливаю этот секрет сейчас. Моя совесть и чертовы гормоны просто сожрали меня изнутри. Я знала, как много для тебя значат и этот город, и Марсель. Знала, что ты рано или поздно всё узнаешь. И больше всего на свете я боялась, что ты услышишь это от какого-нибудь городского сплетника, а не от меня.

Слезы всё-таки пробили плотину и потекли по щекам.

— Я была уверена... что ты просто вычеркнешь меня. Скажешь, что я предательница, и уйдёшь... Я...

Договорить мне не дали. Клаус сгреб меня в охапку с такой отчаянной силой, что у меня вышибло остатки воздуха из легких. Это был не аккуратный жест заботливого папочки, а жест утопающего, зацепившегося за единственный круг.

Он уткнулся лицом в мои волосы, тяжело и сбивчиво дыша. Его пальцы нервно суетились на моей спине, гладя, прижимая ещё ближе, будто он пытался убедиться, что я не галлюцинация.

— Что за бред ты несешь... — наконец прохрипел он мне куда-то в макушку. — Как, по-твоему, я могу тебя бросить?

Он слегка отстранился, вынуждая меня встретиться с ним взглядом. В его золотистых глазах плескалась такая многовековая усталость и боль, что у меня окончательно защемило в груди.

— Я искал тебя тысячу лет, — тихо, но с железной убежденностью произнес этот неисправимый романтик-психопат. — Я шёл за тобой через войны, эпохи, гордыню и кучу собственных ошибок... Не для того, чтобы однажды просто развернуться и уйти из-за того, что ты испугалась.

Я уткнулась ему в плечо и безнадежно разрыдалась. Что ж, кажется, первый раунд мы пережили. Оставалось только понять, что делать, когда этот титанический шок сменится его обычным желанием устроить маленькую победоносную войну за Луизиану.

— Но я ведь скрывала это от тебя... — всё ещё всхлипывая, пробормотала я, судорожно утирая нос. — Ты же сам всегда вещал с видом великого инквизитора, что ненавидишь ложь внутри семьи, что за недомолвки у вас принято отправлять в бессрочную изоляцию...

Клаус едва заметно покачал головой. Никакой ярости. Никакого привычного грозного прищура. Вместо этого он осторожно вытер слезу с моей щеки большим пальцем, а затем с какой-то щемящей нежностью поцеловал меня в висок.

— Нет, любовь моя, — тихо, но абсолютно убеждённо возразил он. — Ты не солгала. Ты просто чертовски испугалась. А это, знаешь ли, фундаментальная разница. Да, меня буквально выворачивает от мысли, что я узнал о Марселе только сейчас. Мне понадобится время, чтобы переварить этот факт... чтобы мой древний мозг вообще уложил в голове, что он жив и всё это время дышал одним со мной воздухом. Но моя злость, поверь, сейчас направлена точно не на тебя.

Он снова притянул меня к себе, но на этот раз с такой ювелирной осторожностью, словно боялся, что от лишнего нажима я распадусь на пиксели.

— Посмотри на меня, — шепнул он.

Я подняла на него глаза — красные, заплаканные и распухшие, в которых сейчас вряд ли проглядывалось хоть что-то привлекательное. Но Клаус смотрел так, будто перед ним стояло главное восьмое чудо света.

— За свою тысячелетнюю драму я потерял слишком многих, — в его голосе проскользнули отголоски прежней горечи. — Семью, которую сам же раскидывал по гробам, дом, людей, которых имел глупость любить... Но сейчас...

Его широкая, тёплая ладонь медленно опустилась на мой едва округлившийся живот. В золотистых глазах — впервые за весь наш бурный разговор — пробился мягкий, почти невесомый свет.

— Сейчас у меня есть ты. И наш ребёнок. Вы — моя семья. Самая настоящая, не по праву крови или проклятия, а по моему собственному выбору. И дороже вас для меня нет ничего на этой грешной земле. Ни один Новый Орлеан, каким бы культовым он ни был. Ни одна будущая война. Никакое призрачное прошлое.

Он прижался своим лбом к моему и на мгновение прикрыл глаза, шумно выдыхая:

— С Марселем и его амбициями я разберусь. Потом. Но прямо сейчас... я просто хочу побыть здесь. С вами. Потому что впервые за тысячу лет у меня появилось кое-что, от одной мысли о потере чего мне становится действительно жутко.

И тут меня окончательно накрыло.

Всё напряжение последних недель, каждый вечер, прожитый с этим дурацким секретом, каждый раз, когда я давилась правдой и сбегала под предлогом токсикоза, — всё это обрушилось на меня мощнейшей лавиной. Я уткнулась носом в его прохладную рубашку и разрыдалась с таким упоением, что у меня перехватило дыхание. Плечи мелкой дрожью ходили ходуном, ткани его гардероба грозила катастрофа от моих слёз, а внутри словно лопнул тугой, мучительный узел. Совесть вместе с беременными гормонами устроили финальный салют.

А Клаус... Клаус даже не подумал включать своего привычного «циника-гибрида».

Он просто крепче обнял меня, размеренно, успокаивающе гладя по спине и волосам. Иногда до меня доносились его невесомые поцелуи — то в макушку, то в висок. Он не задвигал лекций о том, что плакать вредно для плода, не торопил и не пытался переключить моё внимание на что-то другое. Он просто работал моим личным и вполне надежным громоотводом.

Когда мои ноги окончательно превратились в вату и отказались держать эту драматическую конструкцию, Клаус лёгким, почти незаметным движением подхватил меня на руки — словно я весила не больше пушинки. Бережно опустив меня на подушки, он устроился рядом, крепко сжав мою ладонь в своей. Второй рукой он продолжал неторопливо перебирать мои волосы, терпеливо выжидая, пока этот истерический шторм окончательно утихнет.

И, кажется, впервые за очень долгое время в нашей спальне установилась тишина, в которой больше не было места ни секретам, ни призракам прошлого.

Прошло довольно много времени.

Я уже не рыдала в три ручья, как героиня дешевой мелодрамы, а лишь изредка всхлипывала, пытаясь восстановить нормальный ритм дыхания. Глаза неприятно щипало, голова налилась свинцом, а нос наглухо заложило, превращая меня в милого гнусавого ежа.

Клаус молча, с грацией истинного джентльмена, протянул мне аккуратно сложенный белоснежный носовой платок.

— Если хочешь... — тихо прогнусавила я, вытирая мокрое лицо и пытаясь вернуть себе остатки человеческого достоинства, — мы можем поехать в Новый Орлеан хоть завтра.

Слова дались с трудом. Я невольно выдавила сквозь остатки слез горчащую ухмылку. Шокирующую новость, от которой рушились вселенная и многовековые устои, услышал он. А разревелась, истошно изгадив ему всю рубашку, почему-то я. Абсолютный триумф гормонов над здравым смыслом. Позор года, не иначе.

Клаус тихо хмыкнул и с удивительной нежностью убрал с моей щеки мокрую, прилипшую прядь волос.

— Не бери в голову, любовь моя, — спокойно произнес он. — Я не собираюсь прямо сейчас, сломя голову и роняя тапки, мчаться в Новый Орлеан устраивать там переучет населения.

Его голос снова обретал ту самую привычную, бархатную ровность. Конечно, я видела, что внутри у него до сих пор бурлил ядреный коктейль из шока, ностальгии и шовинизма, но снаружи гибрид уже полностью вернул себе контроль над ситуацией.

— Мне самому нужно всё это переварить, — продолжил он после небольшой паузы, покачивая головой. — Осознать, что мой «погибший» воспитанник отжал у меня целый город. А потом... поговорить с нашей высокодекоративной семейкой. Не думаю, что эта новость оставит хоть кого-то из них в состоянии душевного покоя.

На его губах медленно, как в замедленной съемке, расцвела та самая знакомая, бесовская хитрая улыбка, не предвещавшая никому в этом мире ничего хорошего.

— Хотя... я уже с нетерпением жду момента, когда этот сюрприз прилетит в головы Элайдже, Колу и Ребекке.

Я удивленно приподняла бровь, глядя на этого садиста.

— Уже буквально вижу лица дорогих братьев, — усмехнулся Клаус, забирая из моих дрожащих рук окончательно промокший платок и небрежно отправляя его на прикроватную тумбочку. — Особенно Кола. Они с Марселем всегда питали друг к другу искреннюю, неразбавленную симпатию... в кавычках.

Я тихо фыркнула, представив эту сцену.

— О да, Кол явно откупорит самую дорогую бутылку... чтобы разбить её о чью-то голову. А вот реакцию Ребекки я бы посмотрела в первом ряду и с попкорном. Они ведь... ну, скажем так, имели весьма недвусмысленный романтический бэкграунд, как я слышала. Хоть тебя от этой темы всегда штормило, как при шторме в девять баллов.

Я поудобнее устроилась на боку, подложив ладонь под распухшую щеку. После гигантской порции слез и драмы тело налилось приятной, тяжелой усталостью, а веки неумолимо тянуло вниз. Клаус негромко, бархатисто усмехнулся.

— Ну, сейчас у неё совершенно другой предмет обожания, — он задумчиво протянул последнее слово, явно смакуя будущий хаос. — Но... не удивлюсь, если при виде «воскресшего» Марселя она хотя бы на пару секунд потеряет свой привычный пафос и растеряется.

В его голосе зазвучало такое откровенное, детское предвкушение чужой головной боли, что я только качнула головой. Я слишком хорошо знала этот тон. Он уже мысленно рассаживал родственников по местам и режиссировал будущую семейную встречу в самых кроваво-комичных тонах.

Что ж, кажется, вместо трагедии нас ждал грандиозный цирк. И, судя по всему, в первом ряду сидеть именно мне.

Перед глазами тут же с удручающей чёткостью вырисовалась эпичная картина: Ребекка застывает посреди гостиной в роли главной героини турецкого сериала, с одной стороны от неё — Энзо (спокойный, надежный, преданный и чертовски фотогеничный), а с другой — внезапно восставший из мёртвых, Марсель Жерар. И где-то на заднем плане Клаус с бокалом бурбона и самым невинным, почти ангельским выражением лица смакует каждый драматический пауза-кадр.

Один — проверенный временем нынешний возлюбленный.

Другой — бывшая любовь, эпохальное прошлое и вагон нераспутанных соплей.

Да уж, рейтинг этого реалити-шоу явно побил бы все рекорды.

— Думаю, Ребекка всё-таки слишком сильно любит Энзо, — задумчиво протянула я, пытаясь рассуждать логически через заложенный нос. — Она не станет бросать его ради Марселя.

— Возможно, — с абсолютной легкостью согласился Клаус. — Но её первая реакция... О, любовь моя, вот ради этого перформанса я готов даже оплатить аренду всего Французского квартала.

Он произнёс это почти святым тоном, но в глазах плясали такие бесики, что им позавидовал бы сам Дьявол.

Я устало покачала головой, не в силах сдержать улыбку:

— Перестань. Она вообще-то наша сестра.

Клаус театрально вскинул брови, прижимая ладонь к груди в жесте глубочайшего оскорбленного достоинства:

— Будто эта «наша сестра» за последнюю тысячу лет выпила недостаточно моей нервной системы и крови! Я просто имею право на небольшую моральную компенсацию.

Я тихо рассмеялась.

Это было абсолютно неизлечимо. Раскрой им главную тайну века, сообщи о воскрешении заклятых друзей, поменяй мироустройство — эти древние монстры всё равно через пять минут вернутся к своей привычной дисциплине: стебу над родственниками и планированию мелких пакостей. И, если честно, прямо сейчас это ужасно успокаивало.

Клаус аккуратно поднялся с кровати, поправил сбившееся в пылу драмы одеяло и с удивительной для гибрида трепетностью укрыл меня чуть ли не по самый подбородок. Затем осторожно убрал спутанные пряди с моего лба и едва ощутимо провел большим пальцем по горячей щеке.

Он ещё что-то вещал своим бархатным, убаюкивающим баритоном — кажется, снова давал клятвы, что всё под контролем, что он лично разберется с орлеанским вопросом и что больше никакой драмы на сегодня не запланировано. Но его слова уже превращались в сплошной фоновый гул, похожий на шум прибоя.

Резкий эмоциональный скачок и токсикозные гормоны окончательно добили мой организм. Веки налились свинцом и сомкнулись сами собой.

Последнее, что я успела зафиксировать перед тем, как окончательно провалиться в беспамятство, — это тёплая, сильная ладонь Клауса, которая осторожно, но крепко сжала мою руку. Кажется, эта вечность всё-таки обещала быть не такой уж и паршивой.

***

Я сидела в глубоком кресле, поджав под себя ноги, и грела ладони о фарфоровую чашку. Ромашковый чай давно остыл, превратившись в сомнительную жижу, но я упорно гипнотизировала его золотистую поверхность, будто на дне чаинки могли составить пошаговый план по спасению мира. Пар тонкой струйкой растворялся в воздухе, и, честно говоря, я ему искренне завидовала — мне тоже отчаянно хотелось испариться из этой комнаты и перестать думать о том, какой ядерный апокалипсис нас ждёт дальше.

После вчерашнего исповедального марафона с Клаусом внутри, конечно, полегчало. Тайна больше не висела на мне гирей, не давила на ребра и не заставляла краснеть каждый раз, когда гибрид смотрел на меня с доверчивым прищуром.

Но облегчение быстро сменилось липкой, качественной тревогой. Потому что эффектная новость «Марсель жив и сидит на твоём троне» больше не принадлежала только нам двоим.

Сегодня мы вскрыли эту картонную коробку с динамитом перед всей семьей.

В гостиной собрался весь наш сверхъестественный паноптикум. Напряжение в воздухе было такое, что им можно было питать небольшой мегаполис.

Финн, верен своим душевным травмам, держался обособленно — подпирал книжный шкаф и с видом философа-мученика наблюдавал за происходящим, всем видом показывая, что за тысячу лет людская (и вампирская) глупость ничуть не изменилась.

Элайджа застыл у камина. Прямая осанка, безупречный костюм, шёлковый платочек в кармане — полная иллюзия контроля. Но окаменевшие желваки на его челюсти выдавали с потрохами: даже этот эталон манер и выдержки только что получил ментальный поддых.

Кол нарезал круги по ковру, как гиперактивный хорек, взъерошивая волосы и явно страдая от отсутствия попкорна или возможности кого-нибудь укусить.

Ребекка замерла у высокого окна, гипнотизируя пейзаж за стеклом с таким видом, будто пыталась разглядеть там ответы на вопросы жизни, вселенной и своих прошлых любовных неудач. Энзо стоял рядом с ней — молчаливый, спокойный, с ладонью на её плече. Настоящий оплот здравомыслия в этом доме психов. Он просто был рядом, деликатно не лезя под горячую руку первородной.

Хенрик растерянно перебирал пальцами, сидя на подлокотнике дивана и переводя диковатый взгляд с одного старшего брата на другого, словно попал на семейный совет мафиозного клана (впрочем, почему «словно»?).

Кэтрин Пирс — внимание, исторический момент! — молчала. Она задумчиво крутила в пальцах ножку бокала с бурбоном, явно просчитывая в уме тридцать три варианта выгоды, которые можно выжать из этой ситуации. Надя стояла у неё за спиной, кидая на меня обеспокоенные взгляды в стиле: «Ты как вообще пережила ночь с Клаусом после такого анонса?».

Кай откинулся на спинку кресла напротив меня, скрестив руки. Тот факт, что даже Кай Паркер — человек-саркастический-фонтан — не отпустил ни одной мерзкой шуточки за последние десять минут, говорил о масштабе трагедии лучше любых драматических пауз.

Но искренне жалко мне было Давину. Бедная девчонка выглядела так, будто её переехал грузовик. Она вжалась в край дивана, сжав пальцы в замок с такой силой, что костяшки побелели. За последние месяцы наш особняк стал для неё не просто убежищем, а настоящим домом. Тут она наконец перестала оглядываться по сторонам в поисках кинжала в спину, завела друзей, научилась нормальной жизни и даже позволила себе романтические чувства без постоянного страха смерти.

И тут — бац! Привет из прошлого.

Новый Орлеан, где прошла вся её далеко не сладкая юность. Там остались её ведьмы, её детские травмы... и Марсель. Человек, который когда-то вытащил её из ритуала Жатвы и стал для неё кем-то вроде старшего брата и отца в одном флаконе.

Девочку буквально разрывало между двумя мирами. И, глядя на этот молчаливый консилиум, я понимала: тишина затянулась. Ещё минута — и кто-то из Майклсонов обязательно начнет планировать штурм Луизианы.

Тишину, плотную, как луизианский туман, наконец нарушил тяжелый, мучительный вздох Ребекки.

— Не могу поверить... — почти простонала она, закрывая лицо ладонями так, словно надеялась спрятаться под ними от реальности. — Не могу поверить, что Марсель жив.

Голос блондинки предательски дрогнул.

Когда она медленно обернулась к нам, в её глазах бушевал такой сентиментальный шторм, что можно было составлять пособие по всем стадиям принятия неизбежного: облегчение, шок, мгновенная радость, порция вечной майклсоновской вины и застарелая боль. Столько лет жила в убеждении, что её великая любовь сгорела в огне, и тут за одно утро весь этот трагический пафос разлетается в труху.

Энзо рядом с ней проявил чудеса выдержки: ни единой ревнивой гримасы, только мягкое поглаживание по плечу и вид человека, готового к любому развитию событий.

— И что теперь? — тихо, разбивая паузу, спросила Давина. — Мы... вернемся в Новый Орлеан?

Все головы в комнате со скрежетом повернулись к Клаусу.

Я машинально перевела взгляд на девчонку. Ей сейчас доставалось больше всех. С одной стороны, ностальгия давила на мозги: родной Французский квартал, шумные улицы, знакомые и Марсель, который когда-то вытащил её из ада и заменял ей всю семью. С другой стороны — уезжать отсюда ей хотелось примерно так же, как добровольно идти на казнь. Здесь у неё образовалась новая стая. Друзья. Джереми, рядом с которым она впервые за долгое время перестала оглядываться и начала нормальный человеческий снос крыши с улыбками без оглядки.

Короче говоря, какой бы вариант она ни выбрала, эмоции обещали быть разрушительными.

Клаус стоял у камина, по-хозяйски положив ладони на спинку деревянного кресла. На первый взгляд — сама безмятежность и олимпийское спокойствие. Но я-то знала этот его фасад «я всё контролирую». Первый эмоциональный шквал он уже переварил ночью, а сейчас просто врубил режим железного генерала, скрывая за ним ураган.

Именно он пару минут назад великодушно слил семье информацию, полученную от меня. А Давина лишь добила родственников фактом, о котором никто даже не догадывался: Марсель не просто выжил, он обзавелся короной и забрал себе весь Новый Орлеан.

После этой детальки в гостиной установилась такая звёздная тишина, что тиканье старинных настенных часов казалось шумом отбойного молотка.

— Пока мы никуда не едем, — отрезал Клаус. Спокойно, без крика, но с той самой интонацией, после которой нормальные люди обычно умывают руки.

— Но, Ник... — осторожно подала голос Ребекка, делая шаг вперёд.

— Я сказал: пока мы никуда не едем, — перебил её гибрид с таким ледяным металлом в голосе, что температура в комнате резко упала до минусовой. — И точка.

Он медленно окинул взглядом наш сверхъестественный консилиум:

— Сначала мы убедимся, что Калли и ребёнок будут в абсолютной, монолитной безопасности, если мы вообще решим снизойти до присутствия в Новом Орлеане.

При этих словах я аж оторвала взгляд от своей остывшей ромашковой бурды.

Интересный поворот. Ведь ещё полчаса назад, в закрытом формате, наш Великий и Ужасный был готов седлать коней и с гиканьем лететь в Луизиану хоть завтра. Несмотря на весь свой пафос, он до чесотки хотел увидеть Марселя своими глазами, пощупать эту реальность и, возможно, сломать пару ребер на радостях.

И единственным человеком, который вставил ему палки в колеса, был Элайджа.

Именно старший брат полчаса назад включил свой фирменный режим «голос разума в дорогом костюме» и долго, въедливо вбивал Клаусу в голову очевидные вещи. Что Новый Орлеан за сотню лет слегка изменился. Что там наворотили новых союзов, наплодили врагов и переписали правила. Что Майклсонов там никто с транспарантами и хлебом-солью не ждёт. Что встреча с Марселем может превратиться не в трогательное воссоединение, а в кровавую бойню.

А главное — что Клаус теперь не одинокий психопат с комплексом бога, а семейный человек. И в ответе за меня и пузожителя.

И — о чудо! — Клаус не стал орать, сворачивать шеи и швыряться вазами. Мнение Элайджи всегда обладало для него магической силой. Не потому, что тот старше или лучше носит смокинги, а потому, что Клаус верил ему сильнее, чем самому себе.

И сейчас, выдавая ультиматум семье, гибрид слово в слово цитировал Элайджу, совершенно не замечая, что пользуется чужими конспектами.

Зато это заметила я.

И на моём помятом после слез лице расплылась первая за всё утро саркастичная улыбка. Надо же, тысячелетний гибрид учится думать не только гордыней и жаждой власти, но и головой. Ради нас с мелким он оказался способен задвинуть даже свою давнюю мечту на задний план. Значит, шансы выжить в этой семейке у нас всё-таки есть.

Я осторожно поставила чашку на журнальный столик. Тихий звон фарфора о дерево прозвучал в наступившей тишине как выстрел из пушки. Все взгляды тут же сфокусировались на мне, и я на мгновение прикрыла глаза, собираясь с мыслями.

Анализировать поведение Марселя в присутствии Клауса — это, знаете ли, особый вид экстрима. Еще вчера я боялась даже шепотом произнести это имя, чтобы не вызвать локальный конец света, а теперь на правах главного эксперта по семейным драмам должна была с картинками объяснять этой древней банде, что именно их ждёт на луизианском фронте.

— Я тоже сильно сомневаюсь, что Марсель устроит вам прием с красной дорожкой и оркестром, — наконец спокойно произнесла я, выдерживая паузу. — Особенно если в Новый Орлеан ввалится вся гибридно-первородная делегация Майклсонов в полном составе.

Я перевела взгляд на Клауса. Великий и ужасный молчал, внимательно впитывая каждое мое слово, как губка.

— Для него вы — не просто родственники, которые на пару дней свалили в отпуск. В его личной реальности всё выглядит куда менее поэтично. Сто лет назад его оставили обугливаться в горящем здании. Для него это не выглядело как стратегическое отступление или попытка спасти родные тушки от бесноватого папеньки Майкла. Он зафиксировал ровно одно: люди, которых он считал своей единственной семьей, растворились в тумане... а его тупо кинули.

Я ненадолго замолчала. Даже сейчас, сквозь призму лет, мне было искренне жаль того парня. Очнуться в пепелище с пониманием, что твои всемогущие покровители дали дёру, такой себе опыт для неокрепшей вампирской психики.

— Но парень выжил, — продолжила я уже тише, но с явными нотками уважения. — И не просто выкарабкался... Он буквально с нуля пересобрал свою жизнь. Шаг за шагом заслуживал авторитет, искал союзников, учился рулить этим хаосом и отжимал власть, которую ему никто на блюдечке с золотой каемочкой не нес. И в итоге стал тем, кем сейчас гордо является, — королем Нового Орлеана.

В памяти всплыла наша встреча в пятидесятых. Тот самый уверенный взгляд, наглая королевская осанка и манера держаться человека, который точно знает, сколько голов ему пришлось снести за этот трон.

— Я виделась с ним в пятидесятых, — добавила я, глядя прямо на Клауса. — И знаешь... он чертовски гордится тем, чего добился. И не ради дешевого понтореза. Просто... это реально его город. Он сам восстановил его из руин после того, как вы сделали ноги. Вложил в него десятилетия своей жизни. Для Марселя Новый Орлеан больше не наследственная дача Майклсонов. Это результат его личного, кровавого труда.

В гостиной снова повисло молчание. Кажется, даже Кол перестал дышать.
Клаус замер у камина, но я отчетливо увидела, как на его челюсти сжались желваки. Он ничего не говорил, но каждое мое слово оседало в его эго ядовитым осадком.

Элайджа, сохраняя марку главного аристократа этой богадельни, медленно и неторопливо поправил манжеты своего безупречного пиджака — классический фирменный жест, включавшийся каждый раз, когда его мозг судорожно искал выход из полной ж... драмы.

— А учитывая характер Марселя... — спокойно и без единой эмоциональной нотки произнес Элайджа, — могу с почти стопроцентной уверенностью гарантировать: корону он тебе без боя не отдаст, брат.

Клаус едва заметно усмехнулся. Абсолютно без веселья. Скорее с тем ядовитым пониманием, когда твой воспитанник слишком хорошо усвоил твои же уроки.

— Нет, — тихо и сухо согласился гибрид. — Не отдаст.

Я снова взяла слово, осторожно обходя особо острые углы:

— Он искренне считает себя преданным. И, если уж быть совсем честной... я его прекрасно понимаю.

Пара членов семьи одновременно вскинули на меня взгляды с немым вопросом: «Ты сейчас реально защищаешь нашего потенциального врага?».

— Для него прошло не тысяча лет ваших бесконечных странствий и бытовых драм, — парировала я. — Для него это были сто лет ожидания. Сто лет вопросов в пустоту. Сто лет, пока он жил с мыслишкой, что его просто выкинули за ненадобностью, как сломанную игрушку.

Я опустила взгляд на свои пальцы.

— И даже если он сейчас узнает всю правду о Майкле... это ни разу не стирает ту боль, с которой он выстраивал свою империю.

Никто не открыл рот, чтобы возразить. Потому что против фактов не попрешь даже с первородной силой.

Я глубоко вдохнула, допивая остатки остывшего ромашкового эрзаца, и продолжить:

— Но, господа первородные, главная проблема даже не в уязвлённом эго Марселя.

Я медленно обвела взглядом наш колоритный сброд.

— Новый Орлеан никогда не славился статусом тихой провинциальной коммуны. Пока вы вдали от родины развлекались семейными разборками, там выросла целая куча новых амбициозных игроков. Старые ведьмовские ковены, голодные стаи оборотней, ошалевшие от безнаказанности вампиры... Кто-то успел лизнуть корону Марселя и заключить с ним союзы, кто-то до сих пор вынашивает планы по его свержению. За целый век там сформировался свой хрупкий экобаланс.

Я слегка покачала головой, с сожалением ломая их романтические иллюзии:

— И не стоит питать надежд: фамилия Майклсон в Луизиане до сих пор вызывает у местной фауны далеко не самые тёплые патриотические чувства.

Кол тихо, но крайне выразительно фыркнул из своего угла:

— Мягко сказано. Скорее, анафилактический шок и желание взяться за вилы.

Я невольно усмехнулась:

— Вот именно. Очень мягко.

Затем лицо моё снова приняло выражение максимальной серьёзности:

— За тысячу лет активной жизнедеятельности вы умудрились превратить список своих врагов в телефонную книгу небольшого мегаполиса. Кто-то, конечно, склеил ласты от старости или кола. Но поверьте, там хватает тех, кто до сих пор спит и видит, как выкатить вам счёт с процентами. Для большинства местных ваш триумфальный камбэк станет не просто шоком... а отличным поводом достать из закромов заготовленное святое оружие.

Я посмотрела прямо на Клауса, встречая его тяжелый, золотистый взгляд:

— Поэтому, Ник, если мы однажды всё-таки решимся упаковать чемоданы и рвануть в Новый Орлеан... нас ждёт далеко не романтичный променад по Французскому кварталу с бенье в руках. Нас ждёт полноценный сверхъестественный замес.

Мой взгляд сам собой соскользнул вниз, на живот, где под тканью свитера теплилась новая жизнь.

— Прежде чем мы сможем с пафосом объявить Новый Орлеан своим «родным гнездом»... нам придётся устроить там генеральную уборку. И сделать его монолитно безопасным. Не только для нашей армии бессмертных эгоистов.

Я сделала паузу, давая фразе окончательно дойти до адресатов:

— Но и для ребёнка.

После этих слов в гостиной снова воцарилась такая тяжелая, гробовая тишина, что было слышно, как на улице падают каплями луизианские дожди в наших мечтах. Посягательства на власть, застарелые обиды и ностальгия по былым временам мгновенно отошли на второй план. Потому что речь шла о единственной слабости, которую эта семья не могла себе позволить потерять. И именно этот аргумент ставил жирную, безапелляционную точку в любом споре.

***

Две недели спустя

За эти четырнадцать дней жизнь снаружи сделала вид, что абсолютно вернулась в привычную колею. Наша сверхъестественная усадьба снова наполнилась фоновым шумом: в коридорах гремели шаги, по утрам пахло свежесваренным кофе, а Кол с Каем самозабвенно соревновались в искусстве бесить окружающих, споря из-за какой-то ерунды.

Казалось, новость о «воскресшем» Марселе успешно переварилась, покрылась пылью и отправилась в архив. Но это была чистейшая, профессионально выполненная иллюзия. На самом деле о Новом Орлеане думали абсолютно все — от первородных гибридов до бывших ведьм. Просто каждый делал это со своим особым диагнозом.

Клаус окончательно превратил свой кабинет в штаб-квартиру объединённого командования. Они с Элайджей часами сидели за закрытыми дверями, как два мафиози эпохи Сухого закона: перебирали старые связи, вытаскивали из закромов памяти имена союзников и врагов, пытались нарисовать актуальную карту сил и прикидывали, во что превратился Французский квартал за прошедший век.

Иногда в этот консилиум вызывали Давину — как главного агента разведки, знающего свежую дислокацию сил. Иногда зазывали меня — как единственного очевидца, видевшего Марселя в пятидесятых и способного оценить градус его пафоса. Но окончательного решения «сниматься с якоря прямо сейчас» никто так и не принял.

И главная загвоздка была даже не в рисках Орлеана.

С ужасом и крайним изумлением мы вдруг осознали: за то время, что мы проторчали в этом глухом Мистик Фоллс, мы... пустили здесь корни.

Раньше одна мысль об этом заставила бы гомерически расхохотаться. Майклсоны и понятие «привязаться к месту» — это же оксюморон! За тысячу лет их стратегия выживания дошла до автоматизма: зачуяли опасность — упаковали гробы с братьями, сожгли замок, растворились в ночи. Новый город, новый пафосный особняк, новые фальшивые паспорта. Повторять до бесконечности.

Но теперь эта слаженная схема дала сбой.

Мистик Фоллс неожиданно перестал быть просто очередной унылой перевалочной базой на карте США. Он незаметно, с грацией наглого кота, превратился в Дом. Для большинства из нас.

И первым, кто включил ярого оппозиционера и категорически отказался паковать чемоданы, оказался — барабанная дробь! — Кол.

Естественно, вслух этот ценитель независимости ничего подобного не признавал. Он ещё пару дней ходил с гордо поднятой головой, пафосно заявляя, что ему абсолютно всё равно, где пить бурбон и высасывать доноров — хоть в Мехико, хоть в Сиднее, хоть на Северном полюсе.

Но стоило Кэролайн Форбс прослышать о гипотетическом переезде Майклсонов в Новый Орлеан, как весь этот колдовской спектакль закончился грандиозным театром одного актёра.

Кэролайн ворвалась в наш особняк с грацией разъярённого урагана «Катрина». Динамика её движения была настолько впечатляющей, что Кай Паркер — человек, который обычно продаст душу за зрелище чужого скандала, — счёл за благо тихонько отшагнуть за ближайшую колонну. Инстинкт самосохранения у еретиков всё-таки работает.

— То есть вот так, да?! — возмущалась Барби-вампирша, активно задействуя жестикуляцию и наступая на Кола как танк. — Просто взял, собрал свои манатки и уехал в свой чёртов Орлеан?! Даже не соизволив провести со мной хотя бы краткое производственное совещание?!

Кол сначала попытался включить свой фирменный режим обаятельного мерзавца и отшутиться. Не прокатило. Потом попытался применить логику и убеждение. Прокатило ещё хуже. В итоге он вообще замолк, испуганно хлопая глазами, что довело Кэролайн до высшей точки кипения.

— Прекрасно! — драматично всплеснула она руками, сокрушая своими криками хрустальные люстры. — Значит, всё решено! Поматросил, выпил всю кровь в городе и бросил!

Кол в этот момент как раз делал глоток виски и едва не отправился к праотцам, поперхнувшись алкоголем:

— Любовь моя... Ты сейчас это серьёзно?!

— Более чем! — отрезала Кэролайн с выражением лица, с которым обычно объявляют войну.

В тот вечер их конструктивный диалог, кажется, конспектировал весь наш коттеджный посёлок. Слышимость была идеальная.

В итоге Великий и Ужасный Первородный Кол Майклсон капитулировал. Помирились они только ближе к 3 часам ночи, когда Кол под давлением превосходящих сил противника вынужден был хрипло признаться, что никуда без неё валить вообще не собирался, а просто сам пребывал в глубоком ахуе от происходящего хаоса и не знал, как дальше выстраивать свою личную жизнь.

С Финном всё вырисовывалось куда трагикомичнее и сложнее.

Дженна Саммерс — в отличие от своей более громкой и экспрессивной знакомой Кэролайн — сцен с выбиванием стекол и швырянием посуды не устраивала. Дженна вообще была человеком редкой душевной выдержки (видимо, жизнь под одной крышей с Еленой Гилберт вырабатывает стойкий иммунитет к любой драме). Но молчаливая тревога в её глазах буквально фонила на весь дом.

Она сидела напротив Финна в нашей гостиной, крепко сжимая его древние, видавшие виды ладони, и с гипнотической последовательностью вбивала ему в голову одну простую, но жестокую истину.

Она не может уехать.

Точка. Конец фильма, гасите свет.

Как бы сильно она ни любила этого мрачного, вечно рефлексирующего первородного.

На ее незащищенных человеческих плечах до сих пор мертвым грузом висела священная миссия — Джереми и Елена. После гибели сестры Дженна взяла на себя роль единственного адекватного взрослого в этом подрастающем депрессивном комплексе и поклялась себе, что сделает всё, лишь бы эти двое не чувствовали себя брошенными сиротами. И рвануть за тысячи километров в эпицентр сверхъестественной мафиозной войны Нового Орлеана, оставив племянников на произвол судьбы (и очередного апокалипсиса), она просто не имела морального права.

Представить, как Елена остаётся без присмотра и за первые же сорок восемь часов вляпывается в новый смертельный ритуал, было проще простого.

И Финн — впервые за свою тысячелетнюю биографию — прекрасно всё понимал. На удивление, он даже не пытался включить своего привычного «эгоистичного древнего» и настаивать на переезде. Он лишь молча гладил её пальцы и тихим, сочувственным голосом повторял, что они обязательно что-нибудь придумают.

Видеть, как самый старший и когда-то самый бескомпромиссный Майклсон добровольно становился заложником подростковых проблем семьи Гилберт — это, конечно, был отдельный вид искусства. Новый Орлеан с его короной и заговорами медленно пасовал перед суровой реальностью американского опекунства.

Даже Кай Паркер — наш главный чемпион по пофигизму и цинизму — неожиданно для самого себя оказался привязан к этой провинциальной дыре под названием Мистик Фоллс куда сильнее, чем готово было переварить его раздутое эго.

Естественно, внешне он продолжал держать марку профессионального психопата.

Делал максимально скучающее лицо, крутил в пальцах заклинания и вещал, что ему глубоко фиолетово, где дислоцироваться — хоть в Новом Орлеане, хоть в Токио, хоть на Марсе, лишь бы там был ловящий Wi-Fi и хорошая выпивка.

Но стоило в общей гостиной кому-то хотя бы шепотом заикнуться о сборе чемоданов, как в комнате тут же выпадала в осадок Елена.

Наша главная драматическая актриса местного театра отчаянно пыталась изображать абсолютное, философское равнодушие.

— Готовы ехать? Пожалуйста! Если Кай так рвется в Новый Орлеан... пусть уезжает, — однажды набралась она храбрости и пожала плечами, с величайшим усердием уткнувшись в какую-то умную книгу.

Вот только я слишком давно жила на этом свете, чтобы покупаться на подобные убогие перформансы. Я гипнотизировала её макушку ровно десять минут — и за всё это время Елена не то что не перевернула страницу, она, кажется, даже моргать забыла от усердия. Книга была чисто декоративным щитом, за которым скрывалась паника масштаба «он меня бросает».

А окончательно шторы сорвало вечером. Елена как бы невзначай, с самым невинным видом заглянула ко мне и словно между прочим поинтересовалась:

— Слушай... а ты как думаешь... он реально возьмет и уедет?

После этого вопроса мне уже не требовались никакие официальные признания или психологические тесты. Девочка поплыла. Елена Гилберт давно перестала питать к нашему социопату-еретику исключительно здоровое человеческое отвращение. Она влипла по полной, просто её гордая натура пока боялась признаться в этом даже собственному отражению в зеркале.

И наблюдать за тем, как Кай Паркер — гроза клана Гемини — рискует остаться в Мистик Фоллс ради девушки, которая «читает» одну страницу часами, было тем ещё аттракционом. Новый Орлеан явно подождет: тут разворачивалась драма покруче луизианских войн.

С Давиной ситуация заиграла совсем уж трагическими красками подросткового максимализма. Бедную девочку буквально распиливало напополам между двумя штатами.

На одной чаше весов лежал Новый Орлеан. Историческая родина, родные склепы, Французский квартал, куча затаивших обиду ведьм и, конечно же, Марсель — её личный супергерой и по совместительству новоиспеченный король всея Луизианы.

На другой чаше — захолустный Мистик Фоллс и Джереми Гилберт с его вечно грустным взглядом и бицепсами начинающего охотника.

К своим скромным годам я уже успела уяснить одну фундаментальную вещь: Давина Клэр выдавала абонементы на свою привязанность крайне редко и с жесточайшим фейс-контролем. Но если уж кто-то умудрялся пробиться через её подростковый цинизм и ведьминские щиты... то это было навсегда. До гробовой доски (что в наших реалиях — понятие весьма растяжимое).

Она точно не принадлежала к числу тех прагматичных особ, которые при первых же жизненных трудностях вздыхают, говорят: «Ну, не судьба», и спокойно меняют геолокацию в соцсетях. За своих людей Давина держалась мёртвой хваткой.

И сейчас этот внутренний конфликт выдавал в ней короткое замыкание на регулярной основе. Каждое утро маленькая разбойница просыпалась с суровым лицом, подходила к зеркалу и устраивала себе аутотренинг на тему:

«Я взрослая, сильная ведьма, мой дом в Луизиане, Марсель меня ждёт, пора валить».

Она собирала волю в кулак, накручивала пафос, строила планы... А потом на кухню заходил Джереми. Наш юный Гилберт просто наливал себе сок, туповато, но чертовски искренне улыбался ей с дивана — и вся монументальная решимость Давины мгновенно испарялась, как спирт на солнце.

Магия, заговоры, тысячелетние вампиры и целые ковены позорно капитулировали перед обычной мальчишеской улыбкой. Кажется, Новый Орлеан рисковал потерять свою главную атакующую силу просто потому, что в Вирджинии кто-то слишком мило щурился по утрам.

В сухом остатке получалась восхитительно ироничная математика: по-настоящему мобильными и свободными от обязательств в нашей шобле оставались единицы.

Я, Клаус, Элайджа, Кэтрин, Ребекка, Энзо, Надя и Хенрик — вот наш золотой состав кочевников, которых с Мистик Фоллс не связывало абсолютно ничего, кроме общей прописки в местной глуши. Все наши сокровища, любимые, друзья и личные психотерапевты и так сидели за одним обеденным столом.

Если завтра Клаусу приспичит гаркнуть: «Кавалерия, по коням, курс на Луизиану!», никто из нашей фракции не зависнет в экзистенциальном кризисе. Нам не придётся разрываться между большой любовью и родным болотом — мы просто погрузим вещи в багажники и уедем навстречу новому сезону разборок.

Но именно эта наша абсолютная свобода и оголяла главную, монументальную проблему. Мы-то уехать могли. А вот остальные — увы. У остальных тут образовался филиал личной жизни.

И впервые за свою тысячелетнюю, щедро залитую кровью историю, Майклсонам прилетел экзистенциальный хук справа, с которым их древние инструкции по выживанию вообще не знали, как справляться. Система дала сбой. Они больше не были той компактной группой бессмертных эгоистов, способных по первому щелчку Клауса упаковать гробы, сжечь за собой мосты и раствориться в закате.

Теперь, по какому-то недосмотру высших сил, каждый из них умудрился свить себе ментальное гнездо. Построить собственную жизнь. Влюбиться. Обрасти людьми, которых искренне не хотелось пускать на корм или бросать на произвол судьбы ради очередной порции фамильного пафоса.

Оказалось, что приручить первородных вампиров — это вам не ведьминское заклинание сотворить. Для этого достаточно было выдать им по нормальному партнеру в Вирджинии. И именно поэтому триумфальное возвращение в Новый Орлеан, которое раньше казалось делом пары пустяков и нескольких вырванных сердец, внезапно превратилось в сложнейшую логистическую и психологическую драму, к которой жизнь эту тысячелетнюю семейку точно не готовила.

***

Решив, что если я проведу в четырех стенах еще хотя бы час, то начну кусаться не хуже местных вампиров, я впервые за долгое время дезертировала из особняка в гордом одиночестве.

Последние недели моя жизнь подозрительно напоминала реалити-шоу «За стеклом», где в роли навязчивых операторов выступала вся первородная семейка, а Клаус возглавлял службу тотального контроля.

Стоило мне просто перенести вес тела с одной ноги на другую или, не дай бог, вздохнуть чуть громче обычного, как из засады тут же материализовался кто-нибудь с дежурным набором: «Куда пошла?», «Тебе не дует?», «Принести подушечку/кровь девственницы/ромашковый отвар?».

Поэтому мысль о том, чтобы совершить дерзкий побег, дойти на своих двоих до цивилизации и в тишине сожрать кусок калорийного пирога, казалась не просто роскошью, а актом высшего гражданского неповиновения.

Разумеется, Клаус включил режим «Альфа-самец на страже гнезда» и встал намертво.

Он заблокировал выход посреди гостиной, скрестив руки на груди и сверля меня взглядом, каким обычно смотрят на камикадзе, решивших прогуляться по минному полю в шлепках.

— Одну я тебя не отпущу, — припечатал этот грозный отец семейства.

— Ник...

— Даже не начинай, любовь моя.

— Я просто иду в Мистик Гриль! Это три квартала отсюда, а не штурм Бастилии.

— Именно в этом заведении уровень смертности на квадратный метр превышает все допустимые нормы по Вирджинии.

— Именно поэтому туда каждый день ходит обедать половина этого несчастного города и до сих пор как-то умудряется не вымереть.

Гибрид недовольно поджал губы, явно соображая, как бы подипломатичнее запереть меня в подвале для моей же безопасности. Пришлось включать тяжелую артиллерию: я подошла вплотную, взяла его за руки и выдала свой самый убедительный взгляд.

— Послушай, о опекун года. Сейчас у нас на повестке дня есть задачи куда интереснее, чем работать моим личным бодигардом до дверей общепита. Почему бы тебе не переключить свою бьющую через край энергию на то, что действительно принесет нам пользу?

Клаус вопросительно приподнял одну бровь, демонстрируя легкую заинтересованность.

— Собери делегацию из своих ненаглядных гибридов и отправь их в Новый Орлеан. В качестве элитных туристов. Пусть разведают обстановку — максимально тихо, без спецэффектов и отрывания голов на главных улицах. Посмотрят, под чью дудку сейчас пляшет Французский квартал, насколько прочно Марсель сидит на троне и кто обеспечивает ему эту чудесную стабильность. Соберут компромат — и бегом назад.

Он на секунду завис, переваривая предложение.

— Мы же не зря потратили столько времени, сил и чужой крови, создавая эту твою армию преданных щенков? — добила я аргументом. — Пока что от них в плане хозяйства толку как от козла молока. Так пусть хотя бы отработают свое элитное содержание и займутся настоящим шпионажем.

На хищных губах Клауса медленно поползла та самая, едва заметная, но чертовски довольная улыбка.

— Значит, ты уже без зазрения совести командуешь моими войсками?

— Ну должен же в этом доме хоть кто-то заниматься стратегическим менеджментом.

Он тихо усмехнулся, явно польщенный моей наглостью. Но через пару секунд маска веселья спала, уступив место нормальной, рабочей серьезности древнего тактика. И — о чудо! — он кивнул в знак согласия. Честно говоря, именно этот исход я и просчитывала в своей мудрой беременной голове.

Потому что идея «силового захвата» Нового Орлеана в стиле «пришел, увидел, всё разнес» казалась мне верхом стратегического идиотизма. Ну да, окей. У нас в обойме первородные монстры, банда неуравновешенных еретиков, вампиры и толпа верных гибридов. Физически мы можем вкатиться в город на танках.

Перебить половину местной вампирской элиты. Они в ответ знатно проредят наши ряды. Потом в чат вступят обиженные ведьмы со своими проклятиями, подтянутся злые оборотни из болот... И на выходе Клаус Майклсон получит не великое королевство и трон, а дымящиеся, покрытые пеплом руины. И ради чего? Ради того, чтобы потешить свое эго на пепелище?

Нет, спасибо, нам там еще ребенка растить.

Если Клаус действительно хочет вернуть себе Новый Орлеан и при этом остаться в живых, грубая сила и гибридные клыки тут не помогут.

Тут понадобится кое-что куда более редкое для этой семьи. Понадобится нормальный, качественный, изощренный план. И, кажется, первый шаг к нему я только что сделала, успешно выторговав себе право съесть пирог без свидетелей.

Мистик Гриль встретил меня своим бессменным, исторически сложившимся амбре: смесью свежей выпечки, пережаренного кофе и дешевого фритюра.

Внутри царил привычный локальный хаос: у барной стойки кто-то заливал алкоголем очередную экзистенциальную драму, стайка студентов истошно спорила об экзаменах (наивные, они думают, что сессия — это самое страшное в этом городе), в углу двое пенсионеров меланхолично гоняли чаинки, а из видавшего виды музыкального автомата заунывно выл очередной непризнанный гений кантри.

Проявив тактическую смекалку, я оперативно оккупировала свой любимый столик у окна. Стратегически безупречная позиция: отличный обзор на улицу (чтобы вовремя заметить хвост из гибридов, если Клаус всё-таки сорвется) и приятные солнечные лучи, маскирующие мои круги под глазами от вечного недосыпа.

Мэтт Донован материализовался возле меня ровно через минуту. На его мужественном лице, как обычно, читалась вся скорбь человечества и глухое желание сжечь это заведение к чертям вместе со всеми его бессмертными завсегдатаями. Рад он был меня видеть? Ну, примерно так же, как внеплановой проверке налоговой инспекции.

— Что будешь? — буркнул этот эталон гостеприимства, даже не утруждая себя дежурной улыбкой.

— Яблочный пирог и лимонад, пожалуйста.

Мэтт с видом судьи, подписывающего смертный приговор, черканул что-то в блокноте, выдал скупой кивок и испарился, даже не попытавшись сымитировать базовые навыки дружелюбия. Я лишь тихо усмехнулась. Обожаю этот город: тебя могут попытаться принести в жертву, но местный официант всё равно будет бесить тебя больше, чем древние вампиры.

Пока на кухне кочегарили мой заказ, я с чувством глубокого удовлетворения извлекла из сумки книгу, которую безуспешно пыталась доковырять последние недели две. Свободное время в особняке Майклсонов в последнее время превратилось в миф. Когда твой стандартный день состоит из дебатов по поводу геополитики Нового Орлеана, тотального гибридного эскорта, всплесков беременных гормонов и наблюдения за тем, как Кол и Кэролайн выясняют отношения на ультразвуке, почитать книжку — это сродни путевке в санаторий.

Так что сейчас я буквально кайфовала, перелистывая страницы под мерный гул провинциального кафе и временно выкинув из головы мысли о грядущей революции.

Минут через десять Донован сжалился и бахнул передо мной тарелку с еще теплым, подозрительно аппетитным пирогом и высокий запотевший стакан лимонада, украшенный сиротливым ломтиком лимона.

— Спасибо, Мэтт.

В ответ я получила всё тот же фирменный лаконичный кивок и спину удаляющегося спасителя города, который поспешил свалить к менее проблемным клиентам. Что ж, углеводы на столе, первородные под контролем, шпионы на пути в Новый Орлеан. Жизнь определенно налаживалась, пусть даже на время одного кофейного брейка.

Я успела сделать всего парочку глотков своего лимонада и только-только настроилась на продолжение романа с бумажными страницами, как на периферии зрения материализовалась тень. Напротив меня, с грацией уличного кота и наглостью коллектора, кто-то бесцеремонно опустил своё тело на стул.

Медленно, с явным неудовольствием оторвав взгляд от книги, я уставилась на незваного гостя. Ради интереса инстинктивно огляделась по сторонам: полупустой зал Мистик Гриля буквально умолял о посетителях, свободных столиков было хоть отбавляй — сиди не хочу.

Но нет.

Этот экземпляр целенаправленно выбрал общество беременной женщины со сложным характером и опасными родственниками.

На вид мужчине было около сорока. Темнокожий, с идеально отполированной лысиной, на которой весело бликовало солнце, и аккуратными тонкими усами, плавно переходящими в тактическую бородку. Дресс-код у него был в стиле «я обычный работяга из американской глубинки»: потертые джинсы, каноничная зеленая клетчатая фланелевая рубашка с закатанными по локоть рукавами и массивные ботинки, которыми удобно топтать чужие надежды на спокойный обед. В руках он сжимал кружку черного дегтярного кофе, от которого лениво поднимался пар.

Я устроила ему быстрый ментальный рентген.

Что-то в этих чертах лица определенно щелкало в моей голове. Не так, чтобы я сразу закричала: «Ба, какие люди!», но внутренний радар забил легкую тревогу. Память судорожно ковырялась в архивах, а интуиция уже вовсю шептала, что от этого парня веет неприятностями покруче, чем от Кола в период обострения.

— Извините за такую бесцеремонность, — незнакомец выдал улыбку высшей пробы дружелюбия. — Просто заметил, что такая очаровательная девушка сидит здесь в полном одиночестве. Подумал, что вам, должно быть, невыносимо скучно.

Я дежурно натянула на лицо ответную вежливую гримасу, хотя внутри всё сжалось в аккуратный комок.

Его улыбка была... безупречной. Настолько выверенной, симметричной и правильной, что от неё за версту несло пластиком и фальшью. Мужчина улыбался не потому, что его поразила моя неземная красота, а потому, что в его методичке по внедрению в доверие этот пункт шел под номером один.

— Вообще-то я искренне наслаждаюсь обедом в компании самой себя, — спокойно парировала я, делая методичный глоток лимонада. — Так что скука мне не грозит.

— И всё же простите, если нарушил ваш дзен, — мужчина снова включил режим идеального джентльмена. — Я Коннор Джордан.

И он неспешно, с чувством собственного достоинства, протянул мне руку через стол. Мой мозг уже выдал команду «сделать ответный жест вежливости», но в следующую секунду внутренний стоп-кран сработал намертво. Взгляд намертво прилип к его черным кожаным перчаткам без пальцев, а в нос ударил такой густой, концентрированный шлейф, что у меня едва не заслезились глаза.

Вербена.

Матерь божья, да этот Коннор, судя по всему, в ней по утрам ванны принимает вместо душа. Ею буквально разило от каждого миллиметра его кожи и ткани перчаток.

Я замерла, рассматривая его ладонь на пару секунд дольше, чем диктуют правила приличия. Спасибо обострившемуся из-за беременности обонянию — если бы не этот чудесный побочный эффект, я бы, наверное, весело пожала ему руку и заработала как минимум химический ожог, а как максимум — кучу проблем. Сейчас же я улавливала запахи трав так, будто у меня в носу встроили мини-лабораторию.

«Ну надо же, какой интересный персонаж к нам пожаловал...» — подумала я, сохраняя на лице абсолютное, железобетонное спокойствие Будды. Выдав максимально виноватый и слегка шизофренический вид, я прижала руки к груди:

— Ой, вы простите меня, ради бога, но я мизофоб. Панически боюсь чужих микробов и рукопожатий. Пунктик у меня такой.

На долю секунды его глянцевая улыбка дала жесткую трещину. Обычный обыватель бы не заметил, но я отчетливо зафиксировала, как на его челюсти дернулся желвак, а в глазах на миг вспыхнуло искреннее, неразбавленное раздражение профессионального охотника, которому испортили красивый жест. Впрочем, маска вернулась на место со скоростью света.

— Ничего страшного, бывает, — ровно ответил Коннор Джордан, плавно убирая руку обратно и аккуратно складывая ладони на столе.

Что ж, Коннор, дорогой. Прийти в город, забитый вампирами, благоухая как чайный куст, и подсесть к девушке Клауса Майклсона — это либо слабоумие и отвага, либо у тебя припасено что-то поинтереснее банального флирта. Посмотрим, чья мизофобия окажется сильнее.

Я продолжала устраивать Коннору детальный визуальный досмотр.

Имя... Лицо... Эта выверенная, как по линейке, манера чеканить слова...

Всё внутри меня так настойчиво сигналило о дежавю, что датчики едва не дымились. Память отчаянно скреблась в закрытую дверь: я точно где-то слышала о Конноре Джордане. Может, краем уха на каком-то из бесконечных ведьминских шабашей, а может, его ориентировка проскакивала в архивах. Но нужный пазл упорно отказывался вставать на место, дразня меня своей недосягаемостью.

— Но своего имени вы так и не назвали, — Коннор снова включил режим идеального радиоведущего, вежливо приподняв бровь.

— Каллиста, — милостиво снизошла я после микроскопической паузы.

Фамилию я, разумеется, предпочла оставить при себе. Внутренний параноик, взращенный неделями жизни с Клаусом, сейчас не просто шептал, а орал в рупор:

«Держи этого лысого парфюмера подальше от нашей родословной!»

Джордан изучал меня слишком тщательно. И ладно бы это был обычный плотоядный мужской взгляд — к этому я привыкла. Нет, он сканировал меня так, словно составлял досье для ФБР или выбирал место, куда удобнее вогнать осиновый кол.

— Красивое имя, — послушно выдал Коннор очередной шаблон из своего арсенала пикап-мастера. — Очень подходит такой красивой девушке.

Комплимент прозвучал настолько деревянно и механически, что мне стоило огромных усилий не заржать в голос. Чувак так старательно отыгрывал роль «обаятельного незнакомца из кафе», что его актерской игре позавидовали бы разве что актеры из магазинов на диване. Ноль искренности, сплошная сухая калькуляция.

Поняв, что сеанс любительской психотерапии затянулся, я решительно захлопнула книгу и поднялась со стула.

— Спасибо, конечно, за порцию дежурной лести, но у этой девушки уже имеется постоянный спутник жизни. С крайне скверным характером, — добавила я.

Сделав финальный залп лимонадом, я выудила из сумочки пару купюр, небрежно швырнула их на стол и сделала ручкой Мэтту Доновану, сигнализируя, что взнос за общепит уплачен.

— И, предвосхищая дальнейшие маневры: у меня тут даже ребенок на подходе, — спокойно резюмировала я. — Так что можете выключить этот режим максимальной обходительности, Коннор. Не по адресу.

Моя ладонь как бы невзначай легла на живот. Моя свободная летняя блузка без рукавов до этого момента отлично справлялась с маскировкой — со стороны казалось, что я просто увлеклась пирогами Мэтта. Но стоило мне мягко очертить ладонью округлый силуэт под легкой тканью, как вся конспирация испарилась.

По всем законам жанра, наглый ухажер должен был выдать легкую неловкость, скомканное «оу, поздравляю» и технично слиться. Но Коннор пошел по совершенно иному сценарию. Он... сломался.

Его пластмассовая улыбка слетела с лица со скоростью пушечного ядра, обнажив абсолютный, кристально чистый, первородный шок. Мужчина буквально окаменел, а его зрачки приклеились к моему животу с таким выражением, будто оттуда только что показался Чужой. На удивление, всю свою профессиональную выдержку он растерял за секунду.

Несколько мучительных мгновений он просто сидел и тупо гипнотизировал мою блузку, словно пытался силой мысли переписать реальность или осознать, что его личный навигатор завел его в аномальную зону. По моей спине пробежался вполне осязаемый, качественный холодок.

«И что же тебя так экстренно катапультировало в астрал, дорогой? Никогда не видел беременных женщин, или в твоем учебнике по пикапу этот пункт шел со звездочкой?»

Устраивать допрос на месте я не собиралась. Чем быстрее я унесу свои две ноги (и еще одни маленькие ножки) подальше от этого ходячего куста вербены, тем здоровее будем мы все. Прощайте, Коннор, ваш кастинг на роль адекватного собеседника официально провален.

— О, Калли, ты тоже тут?

Я вздрогнула так, будто под столом только что детонировала ведьминская граната, и спешно обернулась. К нашему филиалу психологического триллера с легкой, абсолютно беззаботной улыбкой подгребал Джереми Гилберт. Наш юный следопыт выглядел непривычно расслабленным: каноничная темная толстовка, джинсы, на голове — катаклизм из растрепанных волос. В пальцах он лениво крутил брелок от ключей, а по Коннору скользнул самым блеклым, незаинтересованным взглядом, очевидно, приняв его за очередного заезжего коммивояжера.

Я мысленно выдохнула так громко, что со стола едва не улетели салфетки. Появление младшего Гилберта было настолько своевременным, что я готова была простить ему все будущие косяки.

— Да вот, уже ухожу, — я выдала самую натуральную, не деформированную паникой улыбку, изо всех сил удерживая голос в регистре «светская беседа». — А ты какими судьбами тут? Пришел подкрепиться? Или снова симулируешь тягу к знаниям и прогуливаешь школу?

Джереми тихо прыснул и закатил глаза, демонстрируя всю глубину подросткового угнетения:

— Вообще-то сегодня суббота, Калли. Выходной. Я чисто за пирогом — Давину подкормить. Она вчера весь вечер выла, что соскучилась по местной выпечке, а против голодной ведьмы я не самоубийца выступать.

Он картинно вскинул руку, вылавливая в пространстве Мэтта:

— Эй, Донован! Мой паек готов?

Мэтт, пролетавший мимо с подносом, на котором сиротливо звенели чьи-то стаканы, угрюмо кивнул на бегу и свернул к барной стойке, где уже дожидалась вожделенная коробка с углеводами.

И тут Джереми совершил то, после чего моя нервная система официально подала заявление на увольнение. Он снова повернулся к Коннору, прищурился, как искусствовед на выставке, и выдал максимально дружелюбное:

— Кстати... зачетная татуировка, мужик. На пол-руки же, да? Круто сделано.

Я автоматически, сработав на чистых рефлексах, уставилась на руку Джордана. Ни-че-го. Zero. Пустота. Ровная, аккуратно загорелая кожа, лениво выглядывающая из-под подвернутого рукава клетчатой рубашки. Ни единой чернильной линии, ни единого намека на художества.

Я уже открыла рот, чтобы ласково поинтересоваться, какими именно грибами Джереми позавтракал перед выходом, как в глубине моего сознания с жутким металлическим скрежетом захлопнулась ловушка.

Татуировка, которую не вижу я. Вербеновый парфюм. Коннор Джордан.

Пазл не просто сложился — он бахнул мне по мозгам прямой наводкой.

Коннор... Охотник. Мать его за ногу, Братство Пяти! Та самая древняя, пропахшая нафталином и фанатизмом пятерка спецназовцев, чью невидимую чернильную карту могут лицезреть исключительно потенциальные коллеги по цеху. Именно поэтому для меня его рука чиста, как помыслы младенца. Зато Джереми Гилберт видит там чуть ли не Третьяковскую галерею.

Сердце сделало технический перерыв, пропустив удар, а в желудке зародился холодный, качественный комок паники.

«Твою же дивизию через колено...»

Это были не просто плохие новости, это был официальный анонс тотального пиз... конца света в двух актах.

Акт первый: напротив меня за кофейным столиком прохлаждается профессиональный терминатор, чья единственная жизненная цель — пустить всю мою нынешнюю экосистему во главе с Клаусом на шашлык.

Акт второй, куда более циничный: Джереми только что прошел первичную авторизацию в системе «Стань Охотником и умри молодым». Механизм запущен, скрытый потенциал Гилберта-младшего замигал зеленым огоньком. И это в тот самый момент, когда нам до полного счастья не хватало только домашнего истребителя вампиров!

В голове за наносекунду прокрутился десяток сценариев — от «взять пирог и бежать» до «прирезать Коннора вилкой для десерта», но мой фасад выдержал проверку на прочность. Лицо осталось монолитно спокойным, я даже выдала легкий, почти щебечущий смешок.

— Джереми, — перебила я его, пока он не начал расспрашивать лысого о деталях эскиза. — Давай-ка я тебя подвезу. Всё равно колеса на улице греются, а мне по пути. Сэкономишь на калориях.

Гилберт удивленно моргнул, не ожидавши от меня такой невиданной щедрости:

— А... ну, спасибо, давай. Сейчас только Мэтту деньги дам.

Он принялся усердно шмонать карманы джинсов в поисках многострадального бумажника, а я украдкой, сквозь ресницы, снова посмотрела на Коннора. И, поверьте, в моем взгляде уже не было ни грамма мизофобии — там был чистый, дистиллированный расчет.

Я буквально кожей прочувствовал, как его лазерный прицел... то есть взгляд, медленно препарирует меня изнутри. Охотник усиленно сопоставлял факты. После моего эффектного каминг-аута на тему «я глубоко беременна», настройки в его черепной коробке явно сбились. Да, он вернул на лицо свою пластмассовую улыбочку, но глаза оставались холодными и цепкими, как у патологоанатома. Этот гад понял обо мне и моей анатомии гораздо больше, чем положено по уставу. И этот факт мне категорически, со смаком не нравился.

— Я подожду тебя в машине, не копайся, — ровно бросила я Джереми, который к этому моменту наконец-то выудил мятую двадцатку.

Он кивнул, увлеченный процессом расплаты. Я повернула голову к Коннору и подарила ему финальную, кристально вежливую улыбку, от которой веяло арктическим холодом:

— Всего хорошего, Коннор. Надеюсь... мы как-нибудь еще пересечемся. В более подходящей обстановке.

Фраза прозвучала легко, почти как кокетство, но внутренне я уже ставила сто к одному: наша следующая встреча будет сопровождаться не запахом яблочного пирога, а свистом летящих арбалетных болтов и матерными тирадами Клауса.

Коротко кивнув, я развернулась на каблуках и двинулась к выходу, стараясь не сорваться на спортивный бег. Стоило тяжелой двери Мистик Гриля закрыться за моей спиной, как я наконец-то позволила себе судорожно глотнуть свежего воздуха. Вирджинский ветерок немного привел меня в чувство, но липкое предчувствие катастрофы уже свило прочное гнездо у меня в мыслях.

Появление в нашей тихой гавани сертифицированного маньяка из Братства Пяти — это именно то, чего не хватало для идеального семейного портрета. Охотник на вампиров пришел в город, где в одном доме кучкуются Первородные психопаты, банда еретиков, куча обычных кровососов... и я, бережно вынашивающая наследника Клауса Майклсона.

У меня было очень четкое, смачное предчувствие: этот тихий субботний обед официально открыл сезон грандиозного и кровавого шухера. Пора ехать домой и радовать Ника — мальчик так хотел экшена, и кажется, экшен сам нашел его жену.

***

— Я точно тебе говорю, этот лысый парфюмер — из Братства Пяти! — повторила я уже, кажется, в третий раз за последние десять минут, активно рассекая воздух руками, чтобы добавить своим словам монументальности. — Это Коннор Джордан, официальный охотник этого созыва. Я сначала грешила на его маниакальную любовь к вербене, но когда Джереми зашёл в «Гриль» и восторженно заговорил про невидимые чернила на всю руку, все шестерёнки наконец-то со скрежетом встали на свои места.

В гостиной тут же материализовалась тишина такой плотности, что её можно было резать ножом для стейка. Каких-то пару часов назад наше благородное собрание самозабвенно планировало геополитический десант в Новый Орлеан и решало, чья личная жизнь пострадает первой, но появление одного-единственного парня в клетчатой рубашке мгновенно перечеркнуло все великие стратегические замыслы. Луизианская корона вежливо отползла в сторону.

Даже Кай Паркер — наш штатный генератор язвительного шлака и неуместных шуток — сейчас сидел с непривычно умным лицом, меланхолично покручивая в пальцах стакан с бурбоном и, кажется, впервые в жизни всерьёз о чём-то размышляя.

— Ну, в таком случае, этот курортный сезон официально объявляется закрытым, — первым нарушил гробовое молчание Кол.

Он поглубже втиснулся в кожаное кресло, закинув ногу на ногу, и — о чудо! — на его лице не осталось ни намёка на привычное амплуа жизнерадостного психопата.

— Если этот тип реально из той самой древней лиги фанатиков, которых порядочный вампир не может придушить, не заработав в качестве бонуса пожизненный ментальный сифилис в виде галлюцинаций... И если вся цель его никчёмной жизни — пустить вампиров на опилки...

— То нам полная, безоговорочная крышка, — загробным тоном финишировала Ребекка, скрестив руки на груди с таким видом, будто уже примеривала погребальный саван.

— Спасибо, Бекс, — фыркнул Кай, саркастично салютуя ей стаканом. — Твоя пламенная речь и несгибаемый оптимизм прямо-таки подняли мой боевой дух на невиданные высоты. Чистый допинг.

— А я что-то не то сказала? Предлагаешь врубить позитивное мышление и отправить ему корзину с фруктами? — огрызнулась блондинка, наградив еретика взглядом, способным заморозить ад. — Мы вообще-то обсуждаем чуваков, которых древние ведьмы закодировали исключительно на геноцид вампиров. Это тебе не пубертатный подросток с обрубком швабры наперевес, тут у парня профессиональная лицензия на отстрел.

Желающих поспорить с этой суровой аналитикой среди собравшихся не нашлось. Даже самые амбициозные Майклсоны прекрасно понимали: Ребекка сейчас глаголет чистую, неразбавленную правду.

Мы снова оккупировали гостиную в полном, максимально укомплектованном составе. Финн и Ребекка сплотились на небольшом диване, образовав коалицию старших пострадавших. Элайджа, верный своему кодексу вечного джентльмена, подпирал каминную полку с бокалом виски — идеальная осанка, шёлковый галстук, абсолютный визуальный контроль. Этот мужчина, кажется, не позволит себе расслабить ремень, даже если дом будет рушиться под аккомпанемент труб Апокалипсиса.

Энзо и Кэтрин устроились рядышком, периодически обмениваясь многозначительными взглядами в стиле «в какую же чудесную семейку мы с тобой вляпались». Надя молча, с профессиональной настороженностью наёмника, фиксировала каждое движение в комнате. Давина с Джереми устроились чуть поодаль от основного эпицентра драмы — ведьмочка судорожно сжимала руку Гилберта-младшего, который до сих пор не до конца понимал, почему его комплимент чужой татуировке вызвал эффект разорвавшейся бомбы.

Даже Хенрик, обычно обожавший вставить свои пять копеек в любой семейный срач, сидел тише воды, ниже травы. До парня наконец-то дошло: шутки кончились, лимонад в Мистик Гриле подорожал, а Братство Пяти пришло собирать долги, о которых мы даже не успели забыть.

Я устало вздохнула и буквально рухнула на диван рядом с Клаусом — грациозно, как мешок с цементом после двенадцатичасовой смены. Мой персональный гибридный бодигард среагировал моментально: тут же сгреб меня одной рукой за плечи, будто инстинктивно пытаясь забаррикадировать от всего жестокого мира и лично от Коннора Джордана.

— И кстати, господа бессмертные, это еще далеко не весь праздничный набор, — тихо обронила я в пространство.

После этой реплики тишина в комнате вышла на новый уровень депрессии. Стало слышно даже, как дрова в камине с тихим шорохом превращаются в пепел — идеальный саундтрек для наших перспектив. Элайджа с видом хирурга, завершившего сложную операцию, медленно опустил бокал на каминную полку.

— Что конкретно ты имеешь в виду, Каллиста? — его безупречный баритон прозвучал подозрительно ровно.

Я усердно потерла переносицу, пытаясь выковырять из глубин памяти остатки древней мифологии.

— Ну, для начала, вы все имеете весьма смутное представление о том, зачем вообще это Братство Пяти коптит небо.

— Разве не для того, чтобы методично перерабатывать вампиров на высококачественные опилки? — нахмурился Финн, демонстрируя свои глубокие познания в очевидном.

— Это, дорогой мой, всего лишь их хобби для поддержания тонуса. Так сказать, верхушка айсберга.

Я подняла взгляд, устроив финальную перекличку по лицам. Все замерли.

— У каждого действующего терминатора из этой лиги есть магическая татуировка. Ее нереально разглядеть обычному человеку или вампиру — хоть под микроскопом смотри. Доступ к просмотру открыт только для самих обладателей чернил... и для тех, у кого в генетическом коде прописан потенциал стать следующим санитаром леса.

Мой выразительный взгляд снайперски приземлился на Джереми. Наш юный следопыт заметно подобрался и перестал крутить свой брелок.

— Именно по этой причине Джереми сегодня узрел на руке Коннора художественную галерею, пока я созерцала чистый эпидермис.

— Так, стопэ, — вклинился Кай, на мгновение перестав гипнотизировать свой бурбон. — То есть этот малолетний любитель пирогов теперь тоже официально записан в ряды истребителей? Нам уже пора шить ему камуфляж?

— Пока нет, — я покачала головой. — Но у парня теперь есть вип-приглашение на кастинг.

Взгляд Джереми стал тяжелым, как каменная плита. На горизонте замаячила реальная перспектива вместо школы отправиться на войну.

— Если один из действующих членов этой веселой пятерки внезапно или предсказуемо склеит ласты, система автоматически выберет преемника. В нашей локации этот счастливый билет вытянул Джереми.

Давина так резко повернула голову к своему бойфренду, что я искренне побоялась за её шейные позвонки.

— Что значит... займет место? Как это вообще работает?

Я выдала очередной тяжелый вздох, мысленно проклиная древних ведьм за их извращенную фантазию:

— Это значит, Давиночка, что магия сама активирует спящий режим. И если Коннор Джордан случайно наткнется на чей-то кол, татуировка на руке Джереми начнет расти и проявляться сама по себе. Хочет он того или нет.

В комнате снова наступил экзистенциальный кризис. Слышно было, как Кол судорожно сглотнул.

— И какова же конечная цель этого нательного арт-объекта? — с олимпийским спокойствием поинтересовался Элайджа, хотя я заметила, как он крепче сжал пальцы на каминной полке.

— О, это не просто узор для красоты.

Я сцепила пальцы в замок, готовясь выдать главный спойлер сезона.

— Когда охотник отправляет вампиров на тот свет, его тату-карта начинает разрастаться. Каждый труп клыкастого открывает следующий пиксель магического рисунка. И только когда узор полностью покроет тело и замкнется в единое целое...

Я сделала театральную паузу. Кэтрин хищно прищурилась, подавшись вперед всем телом — чуяла, стерва, что сейчас будет самое интересное.

— И что тогда, Калли? Не томи.

— Тогда этот чернильный шедевр превратится в полноценную карту.

— Карту? — переспросила Кэтрин, и на её лице отразился весь спектр недоумения. — Карту к чему? К сундуку с золотом? К тайному складу вербены?

Я медленно, с чувством собственного превосходства обвела взглядом всю нашу честную компанию. На их лицах числилось искреннее, детское любопытство. Никто из этих тысячелетних монстров еще даже близко не догадывался, какой именно ядерный чемоданчик я собираюсь сейчас открыть.

— К Сайласу, — припечатала я.

Слова прозвучали почти шепотом, но эффект превзошел все ожидания — как если бы я посреди тихой семейной молитвы внезапно взорвала шумовую гранату. Несколько секунд наше бессмертное шапито вообще не шевелилось. Первородные застыли, как экспонаты в музее восковых фигур мадам Тюссо.

Ребекка первой нащупала челюсть на полу и решила вернуть нас в зону комфортного отрицания.

— Нет, — она энергично помотала головой, отгоняя навязчивые спойлеры. — Исключено. Сайлас — это просто бородатая древняя легенда. Страшная сказка, которой ведьмы-недоучки пугают друг друга на ночь, чтобы те не воровали чужие гримуары. Его не существует. Нас пугали им еще тысячу лет назад. Он миф.

— Поверь мне, дорогая, я бы дорого отдала, чтобы ты сейчас оказалась права, — тихо вздохнула я, чувствуя себя профессором на кафедре уфологии.

Все взгляды синхронно, с точностью подсолнухов, устремились обратно ко мне. Я невольно чуть крепче сжала ладонь Клауса. Мой личный гибридный параноик внимательно сверлил меня взглядом, пытаясь экстрасенсорно вычислить, откуда в моей голове взялись столь детальные познания в мифологии дохристианской эпохи. Элайджа медленно, со вкусом нахмурился, а Финн впервые за вечер растерял свою ауру праведного мученика и выглядел так, будто у него прямо сейчас отжимают его любимый гроб. В комнате словно разом похолодало градусов на десять.

— И раз уж Братство Пяти решило разбить палаточный лагерь именно в Мистик Фоллс... — продолжила я, понизив градус драматизма до зловещего полушепота, — это автоматически означает, что они притащили свои вербеновые тушки сюда не просто ради того, чтобы по фану кошмарить местную клыкастую молодежь.

Я сделала тактическую паузу, давая им проникнуться моментом.

— Эти ребята пришли довести до ума стартап, ради которого их сообразили на коленке две тысячи лет назад. Они пришли выкопать Сайласа.

— И что нам теперь, прикажете делать? — обеспокоенно вклинилась в чат Надя.

Дочь Кэтрин сидела, судорожно сцепив пальцы в замок, и её взгляд метался от меня к Майклсонам с явным выражением:

«Мама, забери меня обратно в Прагу, тут слишком сложный лор».

— Зачем этим фанатикам вообще сдался какой-то древний колдун? Они что, хотят устроить с ним коллаборацию ради захвата мира? И есть ли хоть какой-то цивилизованный способ закрыть эту лавочку, пока нас всех не пустили на дрова?

Я выдала такой тяжелый, монументальный вздох, что им можно было бы сдуть пару ведьм с их метел. Объяснять этим консерваторам принципы работы древней магии — то еще удовольствие.

— Видишь ли, Наденька, их бизнес-план не включает в себя пункт «освободить дедушку Сайласа ради мирового господства» или заключить с ним взаимовыгодный союз. Наоборот. Они спят и видят, как бы поэффектнее отправить его на тот свет. Вот только загвоздка в том, что Сайлас — это вам не рядовой вампир, которого можно ткнуть острой палкой, и он красиво сгорит. Он бессмертен в абсолютном значении этого слова. Природа не создала против него колышка.

Слушатели превратились в слух. Кэтрин даже перестала рассматривать свой безупречный маникюр.

— Главная священная миссия Братства Пяти — найти геолокацию могилы Сайласа, раскопать его, насильно влить в него единственную в мире дозу Лекарства от бессмертия, чтобы этот дед снова стал обычным смертным человеком... и только после этого с чистой совестью его прирезать. Вот ради этого перформанса ведьмы их и закодировали две тысячи лет назад. А то, что они по пути выкашивают вампиров направо и налево — это, знаете ли, просто механика прокачки персонажа. Каждый убитый клыкастый — это опыт, который открывает следующий пиксель на татуировке-карте. Завершил татуху — получил GPS-координаты склепа Сайласа.

Я на секунду замолчала, давая им насладиться этой восхитительной ироничной математикой.

— Переводя на наш примитивный язык: чтобы выполнить свое великое предназначение и добраться до своей главной цели, Коннору нужно сначала переработать на фарш такое количество вампиров, которое этой Вирджинии и не снилось. Желательно, крупных и жирных. Наподобие тех, что сейчас сидят в этой гостиной.

Тишина в комнате стала настолько тяжелой, что, кажется, у кого-то из присутствующих даже заскрипели зубы.

Сюжет нашего провинциального сериала совершил крутое пике: мало того, что мы сидим на пороховой бочке, так эта бочка еще и служит батарейкой для карты, которая ведет к самому опасному существу на планете. Ну что, Никлаус, всё еще хочешь мирной прогулки по Французскому кварталу?

Кэтрин тихо, но чертовски выразительно присвистнула, оценив масштаб грядущего апокалипсиса.

— Что ж... Радует, что наши тушки послужат благой цели, — её голос так и лучился ядом. — Очень... мотивирующая перспектива. Прямо чувствую, как растет моя социальная значимость.

— Слушай, а откуда ты вообще всё это знаешь? — подал голос Кай, подозрительно прищурившись и глядя на меня так, словно я тайно подрабатывала внештатным агентом у древних ведьм.

Я медленно перевела на него взгляд, готовая выдать какую-нибудь порцию изощренного сарказма, но Паркер пару секунд гипнотизировал моё лицо, а затем устало махнул рукой, капитулируя перед неизвестностью.

— Хотя нет... знаешь, даже не отвечай. Избавь меня от подробностей. Честно говоря, я уже искренне боюсь узнавать, какие еще филиалы ада и энциклопедии заговоров хранятся в твоей черепной коробке. Главное сейчас не твои источники. Главное — понять, что нам делать со всей этой радостью. Нам нужен план. Стратегия. Ну или хотя бы красивое алиби.

Кол резко, как ужаленный, подорвался со своего кресла и принялся нервно наводить марафет на голове, ероша волосы пальцами.

— Какой еще план, умник хренов?! — раздраженно выплюнул он, одарив Кая взглядом «ты дурак или притворяешься?». — Вы вообще хоть одним ухом слушали, что она сейчас наговорила? В наш тихий заповедник притопали терминаторы, которые собираются использовать нас как батарейки, чтобы потом пойти и раскопать древнего психопата с биполярным расстройством! По-моему, в этой задачке все вводные предельно ясны.

Он замер прямо по центру нашей элитной гостиной, драматично, в лучших традициях МХАТа, разведя руками в стороны.

— Валить отсюда надо! Причем на максимальной скорости и сверкая пятками. Не знаю, как вы, великие стратеги, а я лично беру Кэролайн под мышку, пакую её чемоданы с косметикой и исчезаю из этого богом забытого штата раньше, чем этот Коннор вообще догадается, в каком районе мы прописаны.

— О, как это благородно, — сухо процедила Кэтрин, изящно подперев подбородок ладонью. — Настоящий рыцарь без страха и упрека. А остальных членов твоего кружка по интересам ты, стало быть, предлагаешь оставить здесь в качестве шведского стола для охотника?

— Остальные тоже не привязаны к стульям, у всех есть ноги — пусть берут билеты и уезжают! — огрызнулся Кол, теряя последние остатки аристократического лоска.

— Прямо-таки все? — скептически приподнял бровь Финн, глядя на брата с высоты своего новообретенного человеческого гуманизма. — Предлагаешь эвакуировать нас вместе со всеми жителями города, Гилбертами и котами? Или просто устроим массовый исход вампиров из Вирджинии?

Кол раздраженно и громко цокнул языком, едва не закатив глаза к потолку:

— Финн, ради всего святого, только не включай сейчас своего внутреннего проповедника. Не начинай.

— Нет, Кол, это как раз ты не начинай, — железобетонно парировал старший брат, даже не дрогнув под его яростным взглядом. — Мы больше не можем вечно бегать от каждой тени. Хватит.

— Серьезно?! — Кол гомерически расхохотался, и в этом смехе было слишком много истерических ноток. — Ты ли это говоришь, братец? Напомнить тебе, золотой мой, чем именно вся наша доблестная семейка Майклсонов самозабвенно занималась последнюю, чертову тысячу лет?! А? Поделиться хрониками наших великих побед?

На несколько секунд в комнате воцарилась такая неловкая, звенящая тишина, что в ней отчетливо зачитался весь наш коллективный позор.

Потому что правильный ответ на этот исторический тест знали абсолютно все присутствующие, включая Давину и Джереми.

Бегством.

Великие, ужасные, первородные и непобедимые Майклсоны тысячу лет профессионально сдавали нормативы по бегу на длинные дистанции. И признавать, что сейчас этот фокус с чемоданами и экстренным исчезновением уже не сработает из-за пары девчонок из группы поддержки и одного опекунского билета, было чертовски больно для их древнего, раздутого эго.

Элайджа меланхолично отлепился от каминной полки и своим коронным, отрепетированным за вечность движением расправил лацканы идеально сидящего пиджака. Смотреть на это без слез умиления было невозможно: мир может катиться в тартарары, Сайлас может восстать из пепла, но стрелки на брюках Элайджи Майклсона останутся безупречными.

— Кай прав, — его бархатный, размеренный голос прозвучал так, словно он читал лекцию по макроэкономике, а не подписывал нам путевку в ад. — Нам необходим план. Четкий, пошаговый и желательно без хаотичного бега в сторону канадской границы.

Кол выдал такой громогласный выдох, что шторы в гостиной жалобно колыхнулись.

— Ты сейчас это серьезно, брат?! — в голосе младшего звенела чистая, неразбавленная паника напополам с обидой на весь мир. — Мы только что выяснили, что на нас открыли сезон спортивной охоты, а ты собираешься чертить графики?

— Абсолютно серьезно, Кол.

Элайджа одарил его своим фирменным взглядом классного руководителя, а затем переключил фокус на Клауса, который всё это время хранил зловещее молчание, прижимая меня к себе.

— Если спустя столько веков Братство Пяти решило реанимировать свой древний долг именно здесь и сейчас... значит, на то появились веские причины. И если их финальная цель, действительно Сайлас, то наивная мысль, будто мы просто уедем в Новый Орлеан и всё уляжется само собой — это геополитическое слабоумие.

Он сделал аристократичную паузу, давая брату переварить масштаб бедствия.

— Охотники не остановятся. Они продолжат двигаться к своей цели.

— Ну и отлично, пускай себе двигаются, но уже как-нибудь без нашего скромного участия в качестве корма! — буркнул Кол, скрестив руки на груди.

— Не обязательно, — Элайджа разочарованно покачал головой, скорбя об отсутствии стратегического мышления у младшего поколения. — Если эти фанатики в фланелевых рубашках правда готовы вскрыть могилу древнейшего зла планетарного масштаба ради того, чтобы просто потешить свое эго и попробовать его прирезать... значит, они понятия не имеют, с чем связываются. Это не просто опасная игра, Кол. Это ядерная кнопка в руках обезьяны.

И тут его тяжелый, пронизывающий взгляд снайперски перекочевал на меня.

— Калли... раз уж ты у нас сегодня заменяешь «Википедию»: насколько Сайлас опасен на самом деле? К чему нам готовиться? К паре фокусов с исчезновением или к полному апокалипсису?

В комнате снова бахнула тишина, да такая, что заложило уши. Даже Кай Паркер, у которого обычно на любой ужас была готова порция отборного шлака, заткнулся и превратился в слух. Наше бессмертное собрание замерло в режиме ожидания. Потому что в этой комнате только я обладала эксклюзивными спойлерами к грядущему кошмару.

И, судя по их вытянувшимся лицам, до первородных суперхищников наконец-то начало доходить: сказочка про Сайласа обещает быть куда более кровавой и ментально нестабильной, чем им хотелось бы верить в их уютном бессмертии.

— Погодите-ка... То есть меня одну вообще в принципе удивляет тот факт, что в этом синопсисе прозвучало словосочетание «лекарство от бессмертия»?! — вдруг возмущенно ворвалась в эфир Ребекка, сорвавшись на ультразвук.

И ведь действительно — ирония судьбы в чистом виде. Наша высокоинтеллектуальная элита так увлеклась фигурой Сайласа и невидимыми татуировками охотников, что напрочь пропустила мимо ушей, главный терапевтический бонус всей этой истории. Никто даже не затормозил на том, что Братство Пяти таскает с собой не просто осиновые колы, а реальный, физически осязаемый способ вернуть человеческую смертность. Хотя для доброй половины присутствующих в этой гостиной это был самый больной, личный и незакрытый гештальт.

— Вы серьезно сейчас?! — Ребекка яростно обвела комнату взглядом, готовая покусать братьев за такую ментальную слепоту. — Где-то на этой планете существует реальная, гарантированная возможность снова стать нормальным человеком, перестать есть людей и начать стареть, а вы обсуждаете только то, в каком склепе спит какой-то древний колдун?! Господи, да у вас у всех просто критически нарушены жизненные приоритеты!

Кол тихо, как-то совсем по-человечески усмехнулся себе под нос, но — невиданное дело — даже не подумал вставить свою привычную шпильку. Потому что сестрица попала не в бровь, а в самый эпицентр их тысячелетней семейной боли.

За эту долгую, бесконечную тысячу лет практически каждый из Майклсонов хотя бы раз, в минуты экзистенциального одиночества или после очередного литра бурбона, задумывался о том, каково это — вернуть всё назад. Каково это — снова быть просто человеком. Не гребаным вершителем судеб, который вынужден хоронить всех, кого имел глупость полюбить, а обычным смертным с обычными, банальными проблемами вроде ипотеки или морщин у глаз.

Атмосфера в гостиной окончательно превратилась в кашу из древнего страха и внезапно вспыхнувшей надежды. Нам определенно нужен был план, потому что теперь половина дома хотела Коннора Джордана пристрелить, а вторая половина — расцеловать и отобрать заветный флакончик.

— Скорее всего, это же фейк, да, Калли? Какая-нибудь ведьминская утка? — осторожно спросил Хенрик. В его голосе сквозила такая робкая надежда, будто он сам до смерти боялся услышать утвердительный ответ.

Я посмотрела на нашего юного скептика и со всей доступной мне монументальной скорбью медленно покачала головой:

— Облом, Хенрик. Это самое что ни на есть настоящее, сертифицированное Лекарство от бессмертия. Без ГМО и консервантов. Вот только есть один крошечный нюанс в мелком шрифте этого контракта: флакончик всего один. Сингл, понимаете? Так что устроить массовый сеанс исцеления и дружно выстроиться в очередь к человеческой жизни у нас не выйдет, даже если мы очень сильно заскучаем по простудам и налогам.

После моего заявления в гостиной бахнула тишина такой плотности, что в ней можно было мариновать огурцы. Для Кая или Кэтрин это была просто занятная порция лора, но для некоторых присутствующих новость прозвучала как анонс билетов на Марс, о которых они даже мечтать не смели.

Ребекка застыла с таким задумчивым лицом, словно прямо сейчас мысленно сменила свой кожаный гардероб на ситцевое платье и прикинула, сколько детей она хочет завести в первом же квартале. Финн тоже знатно переменился в лице — для этого тысячелетнего мученика вечная жизнь всегда была не даром божьим, а затянувшимся тюремным сроком без права на УДО.

Сестрица Бекс гипнотизировала мой живот так долго и выразительно, что не заметить этого мог разве что слепой. В её взгляде плескалось не просто банальное женское любопытство, там зажглось что-то болезненно-теплое, граничащее с тихой шизофренией. Дай ей волю, она бы уже прямо сейчас отобрала у Клауса коляску. Я слишком хорошо знала Ребекку Майклсон, чтобы не расшифровать этот ментальный монолог.

Этой девочке никогда не нужны были мировое господство, горы трупов и вечная молодость, которыми так гордился Ник. Ей тупо хотелось нормальную человеческую семью. Хотелось побыть матерью, готовить дурацкие завтраки и ругать мужа за невынесенный мусор, а не участвовать в стотысячной войне вампирских кланов. И именно поэтому новость об эликсире ударила по её тонкой душевной организации больнее, чем по кому-либо ещё.

— Но спешу умерить ваш шоппинговый пыл: Лекарство выдается с кучей звездочек, — тихо добавила я, безжалостно ломая их розовые замки. — Нельзя просто прийти в склеп, забрать бутылочку и бахнуть её за здоровье ковена. Для начала вам придется организовать побудку для Сайласа.

Я устроила им финальный обход взглядом, стараясь вещать с олимпийским спокойствием заправского гида по адским турам.

— А этот дедушка, если его растолкать, явно не станет смирно сидеть на стульчике и ждать, пока наше благородное собрание решит его судьбу на семейном совете. Сайлас — это вам не законсервированный вампирчик, который мечтает вернуть свой 10-й век. Это мега-существо, которое две тысячи лет сидело в кромешной тьме и копило обиду на человечество.

Я устало выдохнула, чувствуя, как спина начинает недвусмысленно намекать на отдых.

— Короче говоря, едва вскрыв гроб, мы получим такую кровавую баню, по сравнению с которой все художества Клауса покажутся утренником в детском саду.

Эта реплика заставила многих экстренно включить остатки серого вещества. Одно дело — самозабвенно мечтать о домике с лужайкой под бокал бурбона, и совсем другое — осознавать, что за этот домик придется расплатиться половиной населения земного шара.

— Я прекрасно понимаю, что кое-кто в этой комнате спит и видит себя обычным смертным, — я выразительно мазнула глазами по Ребекке и Финну. — И упаси боже, я вас не осуждаю. Будь у меня перспектива вечно жрать сырое мясо и бегать от колышков, я бы тоже как минимум пролистала этот буклет.

Моя рука сама собой легла на живот, чисто чтобы успокоить расшатавшиеся нервы и подать сигнал мелкому Майклсону, что мама держит удар.

— Но давайте включим макро-мышление. Подумайте, что начнется после того, как этот древний камикадзе выйдет на свободу. Если Сайлас хотя бы наполовину такой псих, каким его малюют ведьмы, он не станет сверять списки хороших и плохих мальчиков. Для него мы все — первородные, еретики, гибриды и люди — просто досадная грязь под ногами, которую нужно соскоблить.

Я медленно, со стонами столетней бабушки, поднялась с дивана. В последнее время моя беременная анатомия начала утомляться со скоростью ленивца на солнцепеке. Обычная пятиминутная лекция по древней истории, за которую раньше я бы даже не запыхалась, сейчас выжала из меня все соки.

Клаус тут же задергался, как на шарнирах, готовый подложить под меня еще три подушки, но я вовремя затормозила его встречное движение, мягко коснувшись его ладони: сиди, мол, командир, я сама.

— В общем, я оставлю вас наедине с этим выбором, — тихо резюмировала я. — Упаси меня небо навязывать вам свое мнение только потому, что я сегодня главная по спойлерам. Думайте сами.

Я бросила финальный взгляд на Клауса. В его глазах металось редкое для него зрелище — искреннее, неразбавленное беспокойство, но он проявил чудеса выдержки и промолчал. Мужчина слишком хорошо изучил мои повадки, чтобы понять: сейчас мне жизненно необходимо личное пространство, свободное от Майклсонов хотя бы на полчаса.

— Просто... не спускайте это дело на тормозах. Проблема сама не рассосется.

И я с чувством выполненного долга поплыла к выходу из гостиной, оставляя этот бессмертный террариум вариться в собственном соку.

Командовать этой безумной семейкой у меня не было ни малейшего желания, у них для этого есть Элайджа с его идеальными воротничками. Но и делать вид, что у нас за окном всё тихо-мирно, я тоже не собиралась.

Коннор приехал в Мистик Фоллс не просто пироги дегустировать. Мужчина уже расчехлил свои арбалеты и открыл счет. И если этот лысый терминатор продолжит методично зачищать окрестности от клыкастых, то в один прекрасный день его профессиональный взгляд упадет на тех, кто мне дорог. На Клауса. На всю эту неадекватную, но уже родную семейку. На Давину, Джереми и прочих.

А уж если его нательная карта закроется на сто процентов и выдаст ему маршрут к Сайласу...

Тут мой внутренний оптимист просто вешал табличку «закрыто на переучет». Нам выше крыши хватало геморроя с Новым Орлеаном, Марселем и его законами. Последнее, чего мне не хватало для полного декретного счастья — это древнее бессмертное божество, способное разнести планету к чертям, пока мы тут пытаемся разрулить наши местечковые семейные драмы.

Пойду-ка я прилягу, пока мир окончательно не сошел с ума.