Секреты души

Джул

Я сложила руки на груди, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки, и села на диван. Он показался мне слишком мягким, будто хотел поглотить, убаюкать, утешить — но я не нуждалась ни в чем из этого. Я просто ждала. Ждала, когда миссис Ваелус наконец заговорит, разомкнёт эту вязкую тишину, от которой гудело в ушах.

— Правильно, что села, — усмехнулась она, ни капли сочувствия в голосе, только раздражающая самоуверенность. Я тяжело вздохнула, стараясь не показать, как бешено колотится сердце.

— Ну? — срываясь на раздражение, почти на крик, спросила я.

— Раз уж тебе так не терпится, — вздохнула она, деланно устало, — перескажу всё коротко и ясно. Твой дед заключил кровный договор со мной. Теперь, по условиям этого договора, ты обязана выйти замуж за моего наследника. То есть — за Ашера.

Её слова были сказаны почти буднично, с тем же тоном, с каким говорят "на улице дождь" или "чайник вскипел". Но для меня это было как удар молотом по черепу. Я застыла. Мозг не хотел воспринимать услышанное. Несколько долгих секунд я сидела, осознавая смысл каждого слова. Затем, медленно, с трудом, выдавила:

— А доказательства? — голос дрожал, но я старалась говорить спокойно, хоть внутри всё сжималось в комок.

— Конечно, дорогая, — сладко ответила она и взглядом указала на папку, лежавшую на столе. Папка была красного цвета. Цвета крови. Цвета опасности.

Мои ноги были словно из ваты, когда я поднялась и пошла к столу. Я открыла папку. Пальцы дрожали. Строка за строкой я читала: формулировки, даты, подписи. Имя моего деда. Его подпись. Герб нашей семьи. И... капли крови, высохшие, но всё ещё предательски тёмные. Кровавая сделка. Настоящая. Невыдуманная.

Где-то на середине чтения буквы начали расплываться. Я моргнула. Снова. В глазах всё плыло. Ком в горле становился всё больше. Слёзы подступали, не проливаясь, просто висели в напряжении. Я захлопнула папку и резко развернулась. Не могу. Я не могу это читать. Не могу это знать.

Миссис Ваелус что-то говорила мне вслед, кажется, даже окликнула, но я не слышала. Всё стало гулким, как будто я была под водой. Я выскочила из комнаты и вбежала в первую попавшуюся. Это оказалась спальня. Я упала на край кровати, даже не разобрав, чья она. Слёзы начали течь по щекам — горячие, тяжёлые, болезненные. Всё внутри сжалось.

Это не может быть правдой. Просто не может. Но документы были настоящими. Кровь — настоящей. Подписи — подлинными. Всё было по-настоящему. Настолько, что в груди заныло, дыхание сбилось, живот скрутило от боли. Всё тело болело. Голова будто раскалывалась изнутри. Пульс стучал где-то в ушах, в висках, в горле. Я не могу. Я не могу. Я не могу.

Все Элленсфорты женятся по кровным договорам в двадцать два года. Мне двадцать один. Через год. Меньше, чем через год. Я не могу быть ничьей женой. Не могу. Тем более — Ашера. Я не люблю его. Он не любит меня. Мы чужие. Разные. И это... это насилие. Насилие над моей жизнью, моим выбором, моим сердцем.

Ашер... Знал ли он? Он знал?! Знал и ничего не сказал?! Смотрел мне в глаза, улыбался, молчал, делал вид, что всё нормально? Если он знал и молчал — я не прощу. Никогда. Ни за что.

Тошнота подкатила к горлу. Сердце стучало, словно хотело вырваться наружу, разорвать грудную клетку. Я резко выдохнула. Воздуха не хватало. Мне стало плохо. Очень плохо.

Я не могу стать женой Ашера Ваелуса.

Не могу.

Может, мне и не придётся. Может, я вообще не доживу до свадьбы. Кристиан... он ведь всё ещё угрожает. Он может убить меня раньше. Или моих братьев. А после — меня. По одному. По очереди. Знал ли Джексон? Думаю, да. Он всегда знал больше, чем говорил. И я вспомнила: когда-то давно я видела, как он разговаривал с миссис Ваелус. После того разговора он изменился. Словно обезумел. Теперь я поняла — он знал всё это уже тогда. И скрывал.

Я вскочила. В следующий миг — бросилась в ванную. Упала на колени перед унитазом и вырвала. Горло жгло. Глаза слезились. Пальцы дрожали. Я сжала край раковины, чтобы не упасть.

— Блять, — прошептала я вслух. Единственное слово, которое точно выражало весь мой ужас, всю ненависть, всё отвращение к происходящему.

***

Клаус

Я стоял посреди зала, уставившись на гору изуродованных тел, разбросанных по полу. Кровь — повсюду. Она стекала по стенам, лужами собиралась на плитке, капала с барных стульев. Воздух был густой, липкий от запаха смерти и металла. Все эти вампиры были разорваны. Буквально. На куски. Их конечности валялись в нескольких метрах от тел, глаза — широко открыты, застывшие в ужасе. Это был не бой. Это была резня.

И всё это — дело моих рук.

Я медленно провёл взглядом по телам. Возможно, на некоторых из них я подсознательно представлял лица. Её лицо. Джулианы. И особенно Беатрисы. Чёртова Беатриса. Ебаная тварь. Змея.

Я подошёл к барной стойке, за которой теперь лежал обезглавленный бармен, и налил себе виски. Поднёс стакан к губам и одним резким глотком осушил до дна. Жгло. Но боль отвлекала от мыслей. Немного.

Я обвёл помещение взглядом ещё раз, будто подтверждая для себя: да, я действительно это сделал. Всё человечество, что было здесь — теперь в моей крови. Все вампиры, что осмелились бросить мне вызов — мертвы. Я не оставил никого. Ни свидетелей, ни выживших. Только тишина, тяжёлая и давящая.

Но внутри меня не было покоя.

Всё, чего мне хотелось сейчас — продолжать. Убивать. Ломать. Крушить. Возможно, найти эту сучку Беатрису. Найти её, вжать в угол, сжать горло своими руками и медленно, медленно смотреть, как уходит её жизнь. Она заслужила это.

И, может быть... может быть, то же самое я бы сделал с Джулианой.

Она клялась. Клялась в любви, в преданности, в вечности. А потом... она просто ушла. Оставила меня. Изменила. Повернулась ко мне спиной, как будто я был никем. Как будто всё, что между нами было — пыль. Иллюзия.

Пусть катится к чёрту.

Я сжал кулаки, ногти впились в ладони. Затем, не сдержавшись, со всей силы ударил по ближайшему столу. Он хрустнул и развалился на части, как будто был сделан из картона. Щепки разлетелись в стороны. Я тяжело дышал, грудь поднималась и опадала, будто после боя.

В этот момент зазвонил телефон.

Экран засветился, высвечивая имя: Элайджа.

Брат. Он ещё не знает. Ни о чём. Ни о том, что случилось здесь. Ни о том, что сделала Джулиана. Никто не знает. Никто не понимает, через что я прошёл. Что я чувствую. Я не хотел брать трубку. Не хотел слышать его голос, его советы, его «успокойся». Он всегда хотел быть правильным. Всегда был светлее меня. А теперь... теперь я погряз в этом дерьме по горло.

Но я знал — если не отвечу, он не отстанет. Он будет звонить, писать, искать. Он выследит меня. Потому что он брат. Потому что он всё ещё верит, что меня можно спасти.

— Чего тебе, брат? — зло прорычал я, едва взглянув на экран.

Голос Элайджи был напряжённым, почти резким, будто он тоже был на грани.

— Где тебя, чёрт побери, носит? — спросил он. — Мы нашли ещё информацию. По Элленсфорт.

Я замер на секунду. Холодный ветер ударил в лицо, но внутри разлилось странное, тёмное удовлетворение. Элленсфорты. Моё проклятие. Их падение... будет моим спасением. Или хотя бы местью.

Но прежде чем выслушать, я отложил телефон и схватил несколько бутылок со стеллажа: виски, ром, абсент — плевать. Главное, чтобы горело. Я начал разливать алкоголь по полу бара, по телам, по остаткам мебели. Прямо по безжизненным лицам тех, кого уничтожил. Потом вышел наружу, продолжая щедро поливать вход, ступени, грязную улицу.

Зажигалка щёлкнула. Я посмотрел на огонёк в руке, как будто это была душа — последняя, что осталась. А потом просто бросил. Без сожаления. Алкоголь мгновенно вспыхнул, пламя взвилось вверх, поглощая тени, уничтожая всё.

Пусть всё сгорит. Пусть всё исчезнет. С этой ночью — с этой болью.

Я повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Через двадцать минут я уже вошёл в особняк, полный напряжённой тишины. Все были здесь — Элайджа, Кол, Хейли, даже Финн. Они замерли, когда я появился на пороге, запах гари всё ещё следовал за мной, словно шлейф смерти.

— Что за информация? — зло спросил я, кидая куртку на диван и вставая в центр комнаты. Они переглянулись.

Кол заговорил первым, как обычно.

— Среди ведьм пошёл слух. Элленсфорты теряют своё влияние. Говорят, кто-то смог одолеть их.

Я приподнял бровь. Моё сердце замерло. Неужели?.. Неужели кто-то другой добрался до них раньше меня?

— Что ты сказал? — глухо произнёс я.

— Говорят, что братья Элленсфорты сейчас у кого-то в плену, — Кол усмехнулся. — Возможно, даже пытки. Кто-то серьёзно взялся за них.

Внутри меня боролись два чувства. Ярость — что не я это сделал. И удовлетворение — что они всё же страдают. Может, даже молят о пощаде.

— А кто тогда управляет их кланом? — подала голос Хейли, нахмурившись.

— Возможно, Хлоя Элленсфорт, — задумчиво сказал Кол. — Но вроде как с ней что-то случилось. Или кто-то четвёртый, неизвестный. Ведьмы Нового Орлеана только шепчутся, никто не знает точно.

— Что значит "четвёртый"? — холодно уточнил я, сжимая кулаки.

Элайджа переглянулся с Колом, будто не был уверен, стоит ли говорить. Но потом всё же заговорил:

— Серафина Элленсфорт, возможно, действительно рожала трижды... но, похоже, детей было больше.

Я замер. Эта новость не входила в мой чётко выстроенный план. Неожиданность. И не из приятных. Один лишний Элленсфорт — это риск. Один неизвестный противник — это угроза.

— Мне это уже не нравится, — буркнул я. — В их семье и без того достаточно мерзавцев. Мне не нужен ещё один.

— Но одного Элленсфорта, пусть даже и неизвестного, всё же легче победить, чем сразу всю их проклятую семейку, — добавил Кол, пожимая плечами, будто это была незначительная деталь.

— Почему ты так уверен, что он один? — резко вмешалась Бекка, нахмурившись. — Мы же не знаем. Что, если у Серафины в каждой беременности было по двое? Или даже больше? Они могли скрывать это, как и многое другое. Мы понятия не имеем, сколько их на самом деле.

В комнате повисла напряжённая тишина.

— Кое-кто подсказал мне, — усмехнулся Кол, и в его глазах заиграли искры опасности.

Все сразу насторожились.

— Кто? — спросил я, чувствуя, как внутри растёт напряжение.

Кол медленно встал, отошёл к окну, бросил короткий взгляд в темноту за стеклом — и повернулся к нам с ухмылкой, полной тайны:

— Как говорится, Элленсфорта может убить только Элленсфорт.

Молчание.

Мы все смотрели на него, словно ждали, что он пошутил. Но он не шутил. Его глаза говорили об этом яснее любых слов.

— Ты хочешь сказать... — начал было Элайджа, но не закончил. Мысли шли быстрее слов.

— Элленсфорты не так уж и сплочённы, как они это изображают, — продолжил Кол. — Их род — гниль изнутри. Я нашёл одного... одного из них, кто презирает Джексона и его братьев. Кто ненавидит их не меньше нас. Кто мечтает уничтожить их — и готов это сделать.

— Почему он сделает это? — уже тише и напряжённей спросил Элайджа. — У них кровь. Семья. Как бы плохо между ними ни было — это всё же их клан.

Кол подошёл ближе. Его улыбка исчезла, а голос стал серьёзным:

— Потому что он не считает себя частью этого клана. Он был отвергнут. Спрятан. Заткнут. Он жил в тени, пока они купались в славе и власти. И теперь... он хочет вернуть себе то, что у него отняли. А по его словам — он хочет, чтобы их кровь поливала землю. Один за другим.

Я опустил взгляд. Голова гудела. Всё становилось слишком запутанным. Слишком рискованным. И в то же время — слишком интересным.

— А ещё потому, — продолжал Кол, и на губах у него заиграла ледяная улыбка, — что он мечтает занять трон. Думает, мы поможем ему в этом. Думает, он нас перехитрит. Но в итоге... мы просто убьём его, как и остальных.

Он говорил спокойно, будто речь шла не о предательстве и убийстве, а о банальной сделке. В его голосе не было ни капли сомнения.

— Он передал нам кое-что. Информацию, которая поможет уничтожить последнего Элленсфорта, что скрывается в Аллистополе, — добавил Кол, глядя на меня так, будто ждал аплодисментов.

— Ты уверен, что мы можем ему доверять? — спросил я холодно, сдерживая раздражение. Внутри что-то скребло. Предчувствие. Мрачное. Вязкое.

— Нет, — пожал плечами Кол, — но у нас иного выхода нет. Без него мы даже не подойдём близко к ним. У него есть то, чего нет у нас — доступ и знания. Он знает, как обойти защиту, как попасть в дом, как выжить. А значит... пока что он наш инструмент.

— Нам нужно отправиться на окраину Аллистополя, — продолжил он, будто ничего не случилось. — Там стоит старый особняк. Почти заброшенный. Внутри, по его словам, спрятан артефакт.

— А если это ловушка? — наконец вмешалась Фрея. Голос у неё был осторожным, но твёрдым.

— Тогда вряд ли один Элленсфорт справится со всеми нами, — ухмыльнулся Кол. — Особенно с тобой, Фрея. У тебя, как-никак, достаточно силы, чтобы стереть его в пыль, если он дерзнёт.

— Он прав, — кивнул Элайджа. — Мы должны рискнуть.

Я медленно вдохнул, стискивая зубы. Всё это казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой. И в то же время — слишком опасным, чтобы игнорировать.

— Нам нужно не только этот артефакт, — добавил Кол. — По моим сведениям, в Аллистополе спрятаны и другие. Несколько. Разные. Разбросанные по городу. И если мы найдём их — у Элленсфортов не останется шансов. Но есть проблема: ведьмы следят за городом. Они сразу почувствуют нашу магию. И объявят войну. Мы не сможем пройти туда незамеченными.

Он замолчал на секунду, потом взглянул на меня:

— Пусть Джулиана найдёт их. Она всё ещё находится там. Она одна из них. Её никто не тронет. Мы дадим ей инструкции, а она — сделает всё за нас.

— Нет, — отрезал я резко, даже не дав ему договорить. В груди зажглось пламя. Горькое, яростное. Джулиана больше не наш союзник. Но они пока об этом не знают.

Все в комнате напряглись. Кол приподнял бровь. Элайджа бросил на меня короткий, испытующий взгляд. Хейли нахмурилась.

Они пока что не знали. Не знали, что Джулиана — предательница. Что она выбрала другую. Что она солгала.

— Это моё окончательное решение, — повторил я, сжимая кулаки так, что ногти врезались в кожу.

— Клаус, — начала Хейли, осторожно, будто стараясь не вспугнуть зверя.

— Это моё окончательное решение, — вновь сказал я, уже тише, но куда опаснее. Как предупреждение. Как приговор.

Тишина повисла над комнатой. Никто больше не пытался возражать. Они поняли: тема закрыта.

Но внутри меня всё ещё бушевал ураган.

"Если Джулиана появится в поле моего зрения — она пожалеет, что когда-либо родилась", — мысленно пообещал я себе.

– Так что мы рискнём нашими жизнями и поедем в Аллистополь? – уточнила Фрея, скрестив руки на груди и пристально глядя на меня. В её голосе слышался вызов, но также тревога.

– Да, – просто ответил я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. Я не стал углубляться в объяснения — не потому, что мне нечего было сказать, а потому что слова казались лишними. Решение уже принято. Я развернулся и направился вверх по лестнице, к комнате Хоуп. Ноги несли меня сами, а сердце билось быстрее, чем обычно.

Комната была залита мягким светом ночника, и воздух наполнил лёгкий запах детского крема и чего-то родного, уютного. Я вошёл тихо, стараясь не потревожить сон. Она лежала в своей маленькой кроватке, такая безмятежная. Её грудка равномерно поднималась и опускалась, ресницы дрожали. Я остановился, затаив дыхание.

Она была уже такой большой. Уже почти два года. Казалось, ещё вчера я впервые держал её на руках — крохотную, кричащую, но уже тогда такую важную. Я улыбнулся. Для меня она всегда останется маленькой девочкой, той самой, ради которой я бы сжёг весь мир, если бы пришлось.

Я подошёл ближе, опустился на колени рядом с кроваткой и погладил её по щеке. Кожа у неё была такая мягкая, почти как лепестки цветка. Она зашевелилась во сне, что-то тихо пробормотала и повернулась на бок, обняв своего плюшевого мишку.

Я просто стоял и любовался ею, не в силах оторваться. Она была самой прекрасной на всей планете. Нет, не просто прекрасной — идеальной. И я знал, что именно ради неё я должен сделать то, что мы задумали. Даже если это будет стоить нам всего.

За спиной послышались лёгкие шаги. Я обернулся и увидел в дверях Хейли. Она молча вошла, взглянула на Хоуп и вздохнула. В её глазах было что-то, от чего у меня защемило в груди — нежность, тревога, материнская любовь. Та самая, что всегда связывает мать с ребёнком.

– Всё в порядке? – спросила она, посмотрев на меня пристально, почти изучающе.

– Да, а почему должно быть что-то не в порядке? – ответил я, чуть запнувшись, слишком быстро. Мои слова прозвучали натянуто, и я это знал.

– Не знаю. Ты какой-то странный, – пожала она плечами. – Мы ведь идём на риск не только из-за вашей старой вражды с Элленсфортами... Ты ведь боишься за Хоуп, да?

Я задержал дыхание. На долю секунды захотел соврать, отмахнуться, сказать что-то легкомысленное. Но я не смог.

– Да, – кивнул я, и голос мой прозвучал глухо. – Они опасны. Не просто для меня. Для неё. А я не позволю им добраться до неё. Никогда.

Хейли молча подошла ближе, встала рядом и положила руку мне на плечо. Мы оба смотрели на нашу дочь, такую маленькую, и такую важную. И знали, что впереди будет нелегко. Но ради неё мы сделаем всё. Абсолютно всё.

– Ты уверен в этом? – тихо спросила она. В её голосе чувствовались сомнения, страх... и что-то ещё, невидимое, но живое. Я посмотрел на неё, но не смог сразу ответить. Слова застряли где-то в горле, и я лишь молча кивнул.

– Они несут опасность для каждого из нас, – прошептал я, стараясь говорить уверенно, но голос всё равно дрогнул. Хейли кивнула, и на мгновение в её взгляде промелькнуло понимание. – И я сделаю всё, чтобы защитить Хоуп, – добавил я, вновь повернув голову к кроватке. Она всё ещё спала, укрывшись одеялком почти с головой, и выглядела такой мирной, будто весь этот хаос мира обошёл её стороной. Я поклялся про себя, что так и будет — всегда.

В этот момент в дверном проёме появился Элайджа. Он выглядел как всегда собранным, но по глазам я понял — он тоже напряжён.

– Кол и Фрея нашли точный адрес того дома, – сказал он коротко. Я обменялся взглядом с Хейли — тревожным, решительным — и мы последовали за братом вниз.

Мы спустились на первый этаж, где уже собрались остальные. В гостиной, на большом столе, лежала развернутая карта Аллистополя. Поверх неё были разбросаны фотографии, пометки ручкой и красные круги, обведённые уверенными линиями. Кол стоял, опершись ладонями о край стола, и, завидев нас, тут же ткнул пальцем в карту.

Я сложил руки на груди, пытаясь сдержать внутреннее напряжение.

– И что это? – спросил я, не сдержавшись.

– Идиот, – фыркнул Кол и зло посмотрел на меня. – это дома или квартиры, которые принадлежат Элленсфортам. Это база. С этого начинается план, если ты, конечно, вообще в курсе, что такое план.

Я замер. В груди начало закипать. – Это ты меня идиотом назвал? – прошипел я, делая шаг к нему.

Кол не отступил. Наоборот, он выпрямился, готовый ко всему. – А что, не прав, что ли?

– Мальчики, успокойтесь и слушайте! – крикнула Ребекка, вставая между нами. Её голос гремел, как выстрел, но на нас с Колом это не подействовало.

– Я спокоен, – процедил я сквозь зубы, стараясь держать лицо каменным. – Это только этот придурок сходит с ума.

Кол не обратил внимания на мои слова — наоборот, завёлся ещё сильнее.

– Придурок?! – зарычал он. – Всё, что я делаю — делаю ради нас, ради Хоуп, ради чёртовой семьи, которую ты же сам ставишь под угрозу своими действиями! Все делают что-то, а ты – нихрена! Ты только и умеешь, что раздавать приказы и изображать великого мученика! А когда дело доходит до решений – ты отступаешь!

– Остынь, Кол... – начал Элайджа, но Кол только вспыхнул ярче, не собираясь останавливаться.

– У нас был шанс, – яростно продолжал он, – сделать всё проще с Джулианой, раз и навсегда! Но нет! Ему всё не так! Он не захотел! Всё ему не по вкусу, всё не вовремя, всё не идеально! Мы могли бы давно закончить эту историю! Но из-за него мы в этой заднице! – Он махнул рукой в сторону карты, словно это была улика. – Всё за него! Всё! Мы собираем информацию, мы рискуем, а он... он сидит и молчит! Он ещё и героем себя считает!

У меня внутри всё сжалось. В голове стучало. Его слова будто били током по нервам. Я видел, как остальные замерли, будто ожидали, что будет дальше. Даже Хейли опустила взгляд, не вмешиваясь.

– Замолчи, – сказал я тихо, но голос сорвался. Один шаг — и я уже был рядом с ним.

– А если не замолчу? Что, ударишь? – Кол бросил мне вызов в лицо, его челюсть напряжена, кулаки сжаты.

Я не думал. Не взвешивал. Просто сделал шаг вперёд и ударил. Прямо в челюсть. Глухой звук удара пронёсся по комнате, как взрыв. Кол отлетел на пол, с глухим стуком ударившись о край стола и опрокинув несколько бумаг.

На секунду — полное молчание. Даже воздух, казалось, застыл.

– Клаус! – одновременно вскрикнули Фрея и Ребекка. Элайджа тут же кинулся между нами, встав грудью вперёд, оттолкнув меня назад.

– Ты совсем с ума сошёл?! – заорал он. – Что вы творите?!

Кол, медленно поднимаясь, вытер кровь с губы, его глаза горели ненавистью. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я уже был готов ударить снова.

Хейли шагнула вперёд и тихо, но твёрдо произнесла:

– Хватит. Если вы продолжите в том же духе – никакая Хоуп не будет в безопасности. Ни с Элленсфортами, ни с такой семейкой, как вы.

И это сработало. На секунду. Как плеть по лицу. Я посмотрел на потолок, и вспомнил дочь, всё ещё спящую наверху, и почувствовал, как ярость внутри постепенно сменяется страхом.

Страхом того, кем я становлюсь.

— Успокойся! — прошипел Элайджа, схватив меня за плечо, будто пытался втолкнуть в меня здравый смысл. — У нас сейчас есть более важные проблемы, чем ваши глупые ссоры. Вы оба ведёте себя как дети!

Я сжал кулаки, всё ещё дыша тяжело после перепалки с Колом, но отступил на шаг. Элайджа был прав. Как бы ни хотелось мне вышибить из брата остатки язвительности — сейчас было не время.

— Кол сказал, что красным обведены дома, которые принадлежат Элленсфортам, — вмешалась Ребекка, скрестив руки и глядя на карту, — но разве им не весь город принадлежит?

— Не весь, — ответил Кол, не поднимая взгляда. — Только восемьдесят процентов.

— "Только", — с насмешкой повторила за ним Ребекка, закатив глаза. — Ну да, сущие пустяки. Всего-то почти весь грёбаный город.

Я почувствовал, как у всех в комнате повисло молчание.

— Нам нужно действовать прямо сейчас, — уверенно заговорила Фрея, её голос был чётким, словно она уже знала план на следующие десять шагов. — Времени мало. Артефакт должен быть в том доме. Мы не можем ждать.

И не дожидаясь чьих-либо возражений, она начертила в воздухе символ, и мы в одно мгновение оказались внутри. Пространство вокруг дернулось, мир на секунду исчез — и вот мы стояли в огромном холле роскошного особняка, пахнущего пылью, древним деревом и чем-то... магическим.

Холл был залит мягким золотым светом от хрустальной люстры. Всё тут кричало о богатстве и власти. Но под этой роскошью чувствовалась тревожная энергия — словно дом смотрел на нас.

— И как нам найти этот артефакт? — первой нарушила тишину Хейли. Её голос эхом отразился от мраморных стен. — Этот дом, чёрт побери, как лабиринт.

— Ну... — Кол прищурился, разглядывая стены, как будто мог увидеть сквозь них. — Я знаю, что артефакт давно здесь. Он излучает особую силу. Магию. Мы можем использовать это — покопаться в воспоминаниях дома. Увидеть момент, когда артефакт появился тут.

— В воспоминаниях дома? — переспросила Ребекка, приподняв бровь так высоко, что я удивился, как они не оторвались. — Что за херня? — скривила она лицо с откровенным недоверием.

— Ребекка... — укоризненно произнёс Элайджа, глядя на сестру, как на ребёнка, который только что выругался в церкви.

— Что? — парировала она, оглядывая всех. — Мы раньше рылись в воспоминаниях людей. Но теперь — дома? Что дальше? Начнём говорить с деревьями и камнями? У домов теперь есть сознание?

— Господи, — выдохнул Кол, закатив глаза и шагнув к одной из колонн. — Сейчас всё увидишь. Не надо драматизировать.

— Я не драматизирую, — буркнула Ребекка. — Я просто не хочу, чтобы дом вдруг начал нам отвечать голосом старого дворецкого.

— Metey acsan syky en lumiye laffi, — прошептала Фрея, и её голос прозвучал в воздухе, словно шепот ветра среди мёртвых деревьев.

В следующее мгновение всё в доме начало меняться. Стены словно растворились в воздухе, мебель исчезла, освещение стало другим — более приглушённым, с тёплым, желтоватым оттенком прошлого. Витражи сложились в иную форму, под нашими ногами расстелились ковры с выцветшими узорами и пятнами времени. Мы, как призраки, стояли среди чужой памяти, невидимые и неслышимые.

Фрея провела рукой перед собой — и пространство, застывшее, ожило, словно кто-то нажал "воспроизвести" на плёнке, снятой магическим способом. Время пошло назад, и мы стали свидетелями событий, изменивших судьбы.

В зал, где мы стояли, вошёл молодой мужчина, лет двадцати пяти. Он был высокий, с тёмными волосами, подтянутый, в футболке. В его руках сиял артефакт, который нам так был нужен — тонкий, вытянутый, серебристый, будто сотканный из света и металла.

Он огляделся — настороженно, прижимая артефакт к груди. Явно не хотел, чтобы кто-то его увидел. Он сделал несколько шагов к коридору, но дверь в зал снова распахнулась.

На пороге появился второй мужчина — старше, крупнее, на вид лет на семь-восемь старше. Он был в черном костюме и черной рубашке, будто носил траур, на лице — усталость и злость. Они были очень похожи: это были братья. Огромные, словно статуи, с одинаковыми скулами и одинаковой яростью в глазах.

— Я тебя предупреждаю в последний раз, — прохрипел старший, делая медленный шаг вперёд, — если я ещё раз увижу тебя рядом с моей семьёй — я тебя убью. Без колебаний.

Его голос был низким, насыщенным угрозой, как раскат грома перед бурей.

— Я твоя семья, братишка, — с насмешкой ответил младший, приближаясь, — или ты забыл?

— Ты перестал быть моей семьёй в тот самый момент, когда спал с моей женой, — взорвался старший. Его кулаки сжались, глаза пылали. — А может, раньше... когда предал свой род, нарушая приказы главы. Когда не выполнял кровную сделку. Или когда пытался задушить нашу сестру, чтобы забрать у неё силу.

Младший театрально закатил глаза.

— Ох, опять эта драматичная сцена. Сестра была истеричкой. Я просто хотел её успокоить, — пробормотал он без всякого раскаяния.

— Ты даже не представляешь, сколько лет я могу перечислять всё дерьмо, которое ты натворил, — голос старшего дрожал от сдерживаемой ярости. — Назови хоть одну вещь, хоть что-то хорошее, что ты сделал за всё своё жалкое, гнилое существование.

Младший замолчал. Его взгляд потемнел. Он сжал артефакт в руке крепче, как будто в нём было всё оправдание его поступков. Между ними повисла напряжённая тишина, и в этой тишине пульсировала угроза — глухая, неотвратимая, как звон клинка, готового упасть.

Я переглянулся с остальными — Ребекка хмуро сжала губы, Элайджа чуть наклонил голову, будто пытаясь уловить суть происходящего, Хейли стояла с напряжённым лицом, а Фрея что-то про себя шептала, контролируя магическое воспроизведение. Вся комната будто затаила дыхание, и только голос Кола, едва слышный шёпот, нарушил тишину:

— Это, должно быть, Кристиан и Фабиано Элленсфорты...

Мы вновь перевели взгляд на зал, где продолжалась их накалённая до предела перепалка, как будто между ними не было ни родства, ни общей крови — только ненависть, прошитая гневом и болью.

— Держись подальше от моей семьи! — рявкнул старший, явно Фабиано, голосом, в котором смешались ярость и угроза. Он развернулся, чтобы уйти, бросая последний взгляд через плечо.

Но тут Кристиан тихо усмехнулся и почти насмешливо произнёс:

— Я спас твою дочь.

Эти слова, короткие и будто случайные, врезались в тишину, как выстрел. Фабиано резко остановился, его спина напряглась, руки сжались в кулаки. Медленно, с ледяной решимостью он обернулся к брату. В его взгляде горело всё: ярость, недоверие, шок, презрение.

— Ты не прикоснёшься ни к моей дочери, ни к моим сыновьям никогда. — прорычал он, будто каждое слово резал ножом. — Если ты посмеешь — я убью тебя. И мне будет глубоко плевать, что ты когда-то был моим братом. Потому что сейчас... ты просто мешок дерьма с похожей на мою ДНК. Вот и вся наша связь.

Фабиано сделал шаг вперёд — медленно, угрожающе.

— И ты уедешь из Аллистополя. Немедленно. Мне противен даже твой вид. Я подберу тебе новую жену — с надеждой, что на этот раз вы хотя бы не поубиваете друг друга.

Кристиан фыркнул. Его лицо не дрогнуло ни на секунду.

— Я убью её через неделю после свадьбы. Как и всех остальных, — спокойно, почти безэмоционально сказал он, словно обсуждал ужин.

Фабиано сжал зубы так, что на его шее вздулись жилы.

— Тогда я сделаю так, чтобы её смерть стала твоей катастрофой. — Голос его был ледяным, он говорил медленно, с расчётом на каждое слово. — Я заморожу все твои счета, перепишу всё её имущество на её семью, и ты не получишь ни копейки. Тебе придётся держаться за свою жену, как за последнюю соломинку, если хочешь выжить. Без денег ты никто. Даже твои убийства станут бессмысленными.

Наступила напряжённая пауза. Мы стояли как заворожённые. Никто не шевелился.

— Ты ведёшь себя, как отец! — крикнул Кристиан, резко шагнув вперёд, сокращая расстояние между собой и братом. В его голосе звенела злоба, которая долго держалась внутри.

Фабиано едва приподнял бровь, глядя на него сверху вниз. И в этот миг... он напомнил мне кое-кого. Чертовски сильно. Черты лица, поза, хладнокровие. Не только внешне, но и в самой манере поведения. Я попытался выбросить это сравнение из головы — сейчас было совсем не до этого.

— И? — спокойно произнёс он, будто ему было лень злиться. — Я веду себя не как отец. Я веду себя как твой глава, кем, если ты забыл, я официально являюсь. — Его голос звучал как приказ, как выстрел в холодном воздухе. В нём не было сомнений, ни капли слабости.

— Ну конечно, — фыркнул Кристиан, — только так бы и ответил золотой мальчик папочки.

— Господи, Кристиан... — с глубоким, уставшим вздохом Фабиано закатил глаза и скривился, будто ему было физически противно слышать голос брата. Он посмотрел на младшего, как на грязь на ботинке. — Ты у нас такой бедный и несчастный, что я аж сейчас заплачу, — протянул он наиграно драматичным тоном, будто пародируя чужое страдание. — Наш бедненький Кристиан. Его женили по кровному договору, его не любил папочка, ах, трагедия века!

Он сделал шаг, и его голос стал холоднее.

— Всех нас женили по кровному договору, — отчеканил он. — И наш папаша не любил ни одного из нас. Ни. Одного. Но ты, конечно, обожаешь строить из себя жертву, будто страдал больше всех остальных.

Фабиано шагнул ещё ближе, голос его всё больше наполнялся ядом:

— Наш "бедный" Кристиан, которого "забыли", "не поняли", "предали". Знаешь, отец отправил тебя в интернат, и больше никогда с тобой, без особой нужды, не разговаривал. Забыл, что ты вообще существую. Но может быть — только может быть — он бы не сделал этого, если бы ты не бросился на нашу мать с ножом!

В зале повисла ледяная тишина.

— Из-за твоей истерики, — продолжал Фабиано, — из-за того стресса, что ты ей устроил, она буквально умерла через несколько месяцев. Но, конечно, ты у нас самая трагичная фигура, да? Никто не страдал, как ты. Ты — центр вселенной.

Кристиан молча слушал, будто собирался взорваться.

— А как насчёт того, как ты лгал моей жене, когда у нас был сложный период? — голос Фабиано стал тише, опаснее. — Как ты убеждал её, что я изменяю ей с другими женщинами? Что я лгал ей, что я предал её, — он почти прошептал, и в этих словах сквозила боль. — И как ты надавил на неё, чтобы переспать с ней и насолить мне? Ты разрушил мой брак.

На этих словах Кристиан грубо рассмеялся, и этот смех был не радостный, а злобный, почти безумный.

Но смех оборвался так же быстро, как и начался.

В следующее мгновение Фабиано резко шагнул вперёд и с силой ударил Кристиана в челюсть. Хруст раздался оглушительно. Кристиан отлетел назад, с глухим стуком врезавшись в тяжёлый дубовый стол. Ваза на краю покачнулась и разбилась вдребезги, осколки разлетелись по полу. Он закашлялся, по губе стекала кровь.

Фабиано не дрогнул. Он смотрел на него с хищной холодностью, как зверь, который устал терпеть.

— Я всё ещё спас твою дочь, — процедил сквозь зубы Кристиан, вытирая кровь с губ, которая стекала по подбородку. — Она могла бы сгореть заживо вместе со своей шлюхой матерью, но я спас ей жизнь. Не благодарите, конечно.

Фабиано резко вдохнул, и его плечи дрогнули — то ли от ярости, то ли от отвращения.

— О, ну низкий тебе поклон, — саркастично рявкнул он, повышая голос. Его глаза метали молнии, а челюсть сводило от сдерживаемой злости. — Интересно, почему же ты оказался там, рядом с ними? Не случайно ли? Может, приехал туда, чтобы трахнуть мою жену, а на то, что моя пятилетняя дочь была рядом, тебе, как обычно, было глубоко насрать?!

Кристиан усмехнулся — безэмоционально, мерзко, так, что кровь стыла в жилах.

— Радуйся, что не с твоей дочерью, — бросил он тихо, но так отчётливо, что каждое слово будто ударило по вискам.

Молчание рухнуло на зал, как бетонная плита. Ни один человек в комнате не выдохнул. Казалось, даже воздух испугался произнесённого.

— Знаешь, — Кристиан сделал шаг вперёд, будто нарочно, чтобы ещё глубже вонзить нож, — раньше в нашем клане, если ты помнишь, было принято жениться на родственниках. Чтобы, мол, сохранить чистоту крови, укрепить власть семьи. Так что, может быть... — он усмехнулся и показательно окинул Фабиано взглядом, — мы могли бы решить нашу вражду одним лёгким договором...

Он не успел договорить.

Фабиано, как зверь, что слишком долго держался на цепи, взревел, и в одно мгновение сорвался с места. Он врезал Кристиану в челюсть так, что тот пошатнулся, но брат не дал ему упасть — схватил за горло обеими руками и с силой прижал к стене, не давая дышать.

— Я убью тебя, ублюдок! — заорал он, и его голос был срывающимся, глухим от ярости. — Как ты, блять, посмел даже подумать о ней?! Она — ребёнок! Ей пять, мать твою! Пять!

Фабиано трясло от ярости, его пальцы всё крепче сжимались на горле брата, ногти вонзались в кожу.

— И она твоя, сука, племянница! – орал он.

Он сорвался.

— Я мог бы стерпеть то, что ты делал с моей женой! Мог бы промолчать, пусть и скрипя зубами... Но ты не имел права даже открывать свой грязный рот в сторону моей прекрасной дочери! — голос его почти сорвался в хрип. — Она — моя единственная дочь!

Кристиан пытался отбиться, хватая брата за запястья, кашляя, хватая ртом воздух, и в какой-то момент извернулся и толкнул Фабиано — тот отлетел назад.

Секунда — и Кристиан прыгнул сверху, ударив брата кулаком в бок, затем ещё раз — по рёбрам. Фабиано застонал, но тут же поднял локоть — точный удар в глаз Кристиану.

— Тварь! — прошипел он, и резким движением руки нанёс удар, от которого Кристиан отлетел в сторону и врезался в стену, оставив на ней бурое пятно крови.

Тишина в зале была теперь ужасающе густой, и, казалось, все присутствующие просто забыли, как дышать.

Мы резко переглянулись, когда снаружи донёсся странный, хрусткий шум — будто кто-то задел мусорный бак или уронил что-то металлическое. Секунда — и Фрея взмахнула рукой, резким движением, как дирижёр перед бурей, останавливая воспоминание. Картина перед глазами дрогнула, словно в воде кто-то провёл пальцем, и исчезла, смывшись в одно мгновение. Мы вернулись в настоящее, но не успели толком осознать это, как послышались ключи, торопливый лязг металла, затем — щелчок замка.

— Кто-то входит, — прошептала Фрея, снова взмахивая рукой. В воздухе что-то щёлкнуло, словно стекло треснуло, и мир вокруг будто затуманился. Затем она приложила указательный палец к губам — тишина.

Мы стали невидимыми.

Я почувствовал, как замирает сердце, и грудь сдавливает тревога. Мы растерянно переглянулись, каждый взгляд был наполнен напряжением и — не будем врать — страхом. Кто бы это ни был, он не должен был нас видеть, особенно сейчас.

Дверь открылась. Медленно. Чужое присутствие резануло воздух. Вошёл блондин, высокий, в светлой, почти ослепительно-белой одежде, которая отчётливо выделялась в полумраке. Он одной рукой придерживал дверь, будто ждал кого-то.

И кто-то вошёл.

Девушка.

Она разговаривала по телефону, деловито и уверенно, не обращая внимания на помещение. Но как только она подняла голову, мой взгляд встретился с её лицом, и внутри что-то щёлкнуло. Время на секунду остановилось.

Это была Джулиана.

Я переглянулся с остальными. Все они выглядели так же шокированно, как и я. Мы не ожидали увидеть её здесь. Особенно вот так — случайно, неожиданно, когда ещё несколько секунд назад мы смотрели воспоминание с участием наших врагов.

Она закончила разговор, отстранённо повесила трубку, сунула телефон в карман и осмотрелась. Глаза Джулианы на мгновение встретились с глазами блондина, и она заговорила, спокойно, почти безэмоционально:

— Ты мог остаться в машине, — сказала она и сделала шаг вперёд.

Он не ответил. Только оглянулся по сторонам, словно что-то его напрягало. Или кто-то.

— Что миссис Ваелус тогда тебе сказала? — поинтересовался он, и в его голосе слышалось напряжение. Он словно знал, что ответ не понравится.

Джулиана замерла. Её взгляд потускнел, мысли явно унеслись куда-то далеко, но лишь на пару секунд. Потом она вздохнула, как будто внутри себя боролась с усталостью и раздражением, и спокойно сказала:

— Сейчас это не то, о чём я собираюсь думать. Сначала решим проблему с моими братьями, а потом уже... с этим.

— А то, что сказала миссис Ваелус — это проблема? — его голос стал жёстче, требовательнее.

Джулиана помедлила, провела рукой по волосам и пожала плечами:

— Ну... точно не подарочек, — буркнула она и пошла вперёд — в ту сторону, куда в воспоминании шёл Кристиан. Блондин без слов последовал за ней, почти впритык.

— Может, просто стоит её убить? — холодно и просто произнёс он, будто речь шла о списании долгов.

Джулиана резко обернулась, её глаза метали молнии. Она уставилась на него, словно не могла поверить, что он это произнёс.

— Что? — пожал он плечами, как будто удивился её реакции. — Назови хотя бы одного человека, который не хочет её смерти?

Тишина.

Джулиана вздохнула, её лицо стало усталым, уставшим от всего мира. Взгляд скользнул по комнате, и я, на мгновение, испугался, что она нас заметит, несмотря на чары Фреи.

Джулиана напряжённо осматривала помещение, её взгляд метался по углам, словно она пыталась заметить что-то, что ускользает. Парень шёл позади, примерно в метре от неё, почти бесшумно. Я внимательно наблюдал за ним, ни на секунду не отводя взгляда. Он был тот самый, которого мы уже видели — в Новом Орлеане, рядом с Джулианой.

Его телефон завибрировал. Он резко достал его, и мгновенно изменился в лице, как будто прочитанное прошило его тревогой. Джулиана, уловив это, остановилась. Она резко повернулась к нему, её глаза сужены, движения точные, как у хищника перед прыжком.

— Всё в порядке? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём уже звенело напряжение.

— А у нас сейчас хоть что-то может быть в порядке? — тяжело выдохнул он, даже не глядя на неё. Его пальцы нервно сжали экран телефона, и он раздражённо провёл рукой по лицу.

— Что происходит, Доминик? — голос Джулианы стал ниже, холоднее, и мне показалось, что температура в комнате упала. Я вздрогнул от имени, оно что-то напоминало, оно было знакомым, я уже слышал его в связи с Джулианой, но не мог вспомнить где и как.

Доминик замер на секунду, потом прикрыл глаза, словно хотел на миг исчезнуть из реальности, и потёр виски, будто у него уже начинала болеть голова.

— Оборотни, — прошипел он, еле слышно, но этот шёпот резанул по нервам.

Джулиана напряглась, её плечи будто налились сталью. Она вскинула бровь, стиснула зубы и резко шагнула к нему.

— Что с ними? — её голос стал резким, как хлёст плети, но в нём дрожало нечто большее — злость, тревога.

Доминик вздохнул и, наконец, встретился с её взглядом. В его глазах не было страха, только усталость и раздражение.

— Они как-то узнали, — начал он, — о том, в каком хлипком и шатком положении мы находимся. И решили, что это идеальное время, чтобы «уточнить» границы нашей власти. — Он усмехнулся криво, безрадостно, будто говорил не в первый раз.

— Что именно уточнить? — спросила Джулиана, прищурившись, будто готовилась к худшему.

— Хочу напомнить, — продолжил Доминик, — что Зи вырезал половину их ближайших знакомых и родственников. Некоторые из них были вожаками. Некоторые — детьми вожаков. Это не забывается. Так что теперь они собираются «разговаривать»... и, возможно, начнут с убийств.

Он сделал паузу, в комнате повисло гнетущее молчание. Даже воздух казался тяжёлым.

— И всё это — пока почти все наши люди в плену, — закончил Доминик, опустив руки. — Нам снова придётся тушить пожар, стоя босиком в бензине.

— Свяжись с оборотнями. Точнее — с их лидером. Я постараюсь уладить это. — устало сказала Джулиана, прикрывая глаза на долю секунды, будто хотела отгородиться от всего происходящего. В её голосе не было страха — только вымотанная решимость и горечь ответственности, которую она теперь несла.

Доминик, стоявший чуть поодаль, нахмурился, сжал челюсти.

— Джулиана, это не одна стая. — Его голос звучал глухо, как грозовой раскат. — Это все стаи Луизианы. — Он развёл руками, будто хотел показать масштаб беды. — Не меньше десяти.

Он начал перечислять:

— Стая Лаваллы. Стая Байу. Стая Лоусонов. Стая Тенегрив... — при каждом названии лицо Хейли становилось всё напряжённее. Мы невольно перевели взгляд на неё, и она заметно побледнела — эти названия были ей не просто знакомы. Она знала их всех. Может, даже была частью этой истории.

— Стая Полярис. Стая Сероклык. Стая Огнебег. Стая Когтень. Стая Тихоход. — Доминик говорил всё быстрее, как будто сам пугался длины списка. — И, конечно же, самая опасная для нас — Стая Полумесяца.

В комнате повисла напряжённая тишина, будто все вдохнули и забыли выдохнуть.

Имя этой стаи словно ударило в грудь. Мы все одновременно оторвали взгляд от Хейли, которая выглядела так, будто всё внутри неё рухнуло, и посмотрели на Джулиану. Она стояла неподвижно, словно статуя, поджав губы и сжав пальцы в кулаки. Глаза её бегло метались, она что-то просчитывала в уме.

Доминик выдержал паузу, затем добавил:

— Стая Полумесяца для остальных — как королевская семья. Если они вмешаются, потянут за собой и остальных. Но если мы найдём подход к ним, остальные отступят. — Он взглянул прямо на Джулиану, внимательно следя за её реакцией. — Их вожаки — Джексон Кеннер и Хейли Маршалл-Кеннер.

Имя Хейли прозвучало особенно жёстко, как приговор. Она перевела взгляд на Джулиану, но та даже не дрогнула. Всё её лицо оставалось холодным, ровным, маской нейтралитета. Только в уголках глаз дрогнуло что-то опасное. Тишина снова накрыла нас, словно воронка перед бурей.

— Я созову кого-то из них на переговоры, — наконец произнесла Джулиана, ровно, но напряжённо. — Но позже. Прямо сейчас у нас проблема поважнее — в Совете, похоже, завёлся ещё один предатель.

Доминик подавил раздражённый выдох, провёл рукой по волосам, и в его взгляде появилась мольба, завуалированная под сарказм:

— Только не затягивай с оборотнями. Эти ублюдки и так мечтают видеть тебя мёртвой. А теперь, когда ты ещё и в роли главы... — он усмехнулся безрадостно, — ты для них идеальный трофей. Их маленькая влажная мечта.

Джулиана ничего не ответила, но её глаза вспыхнули. Ненадолго. Но достаточно, чтобы понять — если она и умрёт, то не раньше, чем потянет за собой половину врагов.

— Мне не привыкать. — тихо выдохнула Джулиана, её голос прозвучал почти шёпотом, но в нем ощущалась стальная твёрдость, накопленная годами борьбы. Она развернулась и пошла по коридору, шаг за шагом, будто двигалась навстречу чему-то неизбежному. Мы молча шли за ней, чувствуя, как напряжение сгущается вокруг нас. На секунду прислушалась к тишине, затем осторожно толкнула дверь, и она со скрипом отворилась, выпуская наружу густую, холодную темноту.

Джулиана заглянула внутрь, но там было абсолютно ничего не видно. Слегка нахмурившись, она сделала шаг вперёд, держась за стену, нащупывая ногой ступеньки. Внизу должен был быть подвал или какой-то тайный ход — судя по эхо, это место уходило глубоко вниз.

Доминик, не говоря ни слова, поднял руки, и между его ладонями зажёгся светящийся шар, отбрасывая мягкое голубоватое свечение на стены. Тени от нас дрожали, будто сами не были уверены, хотят ли быть здесь.

— Идём. — сказал он, и мы начали спускаться за ними, шаг за шагом, ступенька за ступенькой. Камень под ногами был сырой и скользкий, воздух становился всё тяжелее, пахнул пылью, плесенью и чем-то древним.

На одном из поворотов Джулиана вдруг споткнулась, оступившись на неровной плите. Доминик тут же метнулся к ней, схватив за локоть, удерживая от падения. Его пальцы обвили её руку крепко, но мягко, не давая потерять равновесие.

— Не убейся, пока не спасешь остальных. — пробормотал он, не отпуская.

— Ты такой заботливый. — саркастично протянула Джулиана, закатив глаза, хотя в глубине зрачков промелькнула благодарность.

— Мне ещё нужен Джонни, так что пока что не умирай. — напомнил он, стиснув зубы.

Она вздохнула, словно выдыхая всё накопленное раздражение.

— Не буду умирать только ради вашего гейского воссоединения. — сказала она с усталой насмешкой, и Доминик тут же закатил глаза, будто уже слышал это десятки раз.

— Я всегда знала, — продолжила Джулиана, — что только тот, кто влюблён в моего брата, способен его терпеть.

Доминик прикрыл глаза, стиснув челюсть.

— Господи, ты такая отвратительная. — вздохнул он с театральным отчаянием, затем добавил, наклоняясь ближе, чуть тише, но с вызовом: — Ты ведь помнишь, как я целовался с тобой? Уверяю, это было явно не по-гейски.

Джулиана вскинула бровь, но ничего не ответила. Только её губы дрогнули в уголке, словно она вот-вот усмехнётся, но передумала. Атмосфера между ними сгущалась, сплетаясь из напряжения, старых шрамов и чего-то ещё — неопределённого, хрупкого и слишком личного.

— Ты такой зануда, — с преувеличенной усталостью закатила глаза Джулиана, будто каждый разговор с Домиником был невыносимым, но на её лице читалась привычная насмешка. В её голосе сквозила ирония, но без злости — между ними царила особая атмосфера, натянутая, как струна, но при этом такая дружеская и спокойная.

И только в этот момент до меня наконец дошло, где я слышал имя Доминик. Воспоминание всплыло само собой: вечеринка, громкая музыка, огни, смех, и где-то среди всего этого — Беатриса, злая, кричащая на Джулиану. Тогда Джулиана упоминала имя Доминика. «Когда я начинаю встречаться с Домиником, ты начинаешь преследовать меня и пытаться причинить ему вред! Ты давишь на меня всё то время, пока я с ним, и в итоге я бросаю его!». Теперь всё сходилось. Доминик был тем самым. Бывшим Джулианы.

— Я всё равно предпочитаю шип "Домнни"... или как там это называют? — протянула Джулиана, игриво прищурившись и усмехнувшись. — Может, "Донни"? Или "Доминни"? Как лучше звучит?

— Ну, Джонни всё равно получше будет вариантом, чем ты. — отозвался Доминик с такой ленивой, почти равнодушной интонацией, будто обсуждал погоду.

— Ты только что разбил мне сердце, — театрально прошептала Джулиана, в последний раз оступившись на каменной ступеньке и остановившись перед старой деревянной дверью. Доски были покрыты пылью и выцвели от времени, ручка заржавела.

— Он явно лучший близнец. — добавил Доминик, как бы мимоходом, с усмешкой, будто провоцировал её нарочно.

— После этого вы ещё удивляетесь, почему я думаю, что вы с Джонни — пара под прикрытием, а не просто друзья. — Джулиана оглянулась, прищурившись. — Теперь я наконец поняла, почему Джонни тогда так бесился, когда мы начали встречаться. Он просто боялся, что я заберу его снежного пупсика.

— Так и было, — не моргнув, подтвердил Доминик, поднимая брови и не скрывая ухмылку. — Он прям трясся, как только услышал, что мы поцеловались.

— Ужас. — выдохнула она с фальшивым возмущением и положила руки на старую дверь, прижавшись к ней спиной, будто собиралась торжественно открыть что-то запретное. — Так у тебя что, типаж на мою семью?

Она взглянула через плечо, улыбаясь краешком губ, и в её глазах было что-то опасное, хищное — как у кошки, загнавшей добычу в угол.

— Конечно. А ты сомневалась? — саркастично ответил Доминик, дернув плечами. — Сразу как вижу кого-то с вашей фамилией — теряю контроль, бросаюсь в объятия. Это семейное у вас?

На это Джулиана фыркнула, отвернулась и, не сдержавшись, легко хмыкнула. Тепло между ними, замешанное на воспоминаниях, язвах и взаимных подколах, чувствовалось так ярко, что воздух словно загустел.

— Fes Matos Tribum, Salve Sorce Das, — прошептала Джулиана, и её голос отдался эхом в узком коридоре, будто древние стены узнали знакомое заклинание. Дверь, перед которой она стояла, дрогнула и с глухим скрипом медленно начала открываться, пропуская внутрь холодный, затхлый воздух, словно оттуда давно никто не входил и не выходил.

Внутри было темно, как в склепе. Воздух казался плотным, пропитанным старой пылью и чем-то ещё — чем-то магическим. В следующее мгновение Джулиана щелкнула пальцами, и в потолке вспыхнули приглушённые золотистые огни, как будто кто-то зажёг свечи, подвешенные в воздухе. Свет разлился мягким сиянием по комнате, открывая нашему взгляду поразительное пространство.

Это была не просто комната. Это был целый лабиринт из знаний. Вокруг возвышались высоченные стеллажи, забитые книгами, старинными фолиантами, гримуарами, свитками, аккуратно перевязанными лентами. Между книгами поблёскивали артефакты. На полу местами лежали ковры, потёртые временем, и всё вокруг казалось настолько насыщенным магией, что воздух пульсировал.

Но внимание сразу же приковал портрет. Он занимал всю стену и был настолько ярким и детализированным, что казалось — девушка на нём сейчас моргнёт. Это была красивая блондинка с серьёзным, почти королевским выражением лица. Её глаза были пронизывающими, светлыми, будто она смотрела прямо в душу.

— Серафина Элленсфорт, — почти беззвучно прошептал Кол, и в его голосе прозвучало благоговение, страх, интерес. Он узнал её.

Доминик же не задержался. Он тут же начал обыскивать помещение, целенаправленно проходя мимо стеллажей, водя пальцами по корешкам книг, скользя взглядом по предметам, будто знал, что ищет.

Джулиана пару секунд стояла на месте, как будто что-то внутри неё сопротивлялось движению, но потом она резко вдохнула и пошла за Домиником, её пальцы едва касались полок, как будто она ощущала их не кожей, а чем-то глубже.

— Если мы уже здесь, то найдём артефакт, который нам нужен, — предложила Бекка, слегка напряжённо улыбнувшись. Остальные кивнули, и мы начали расходиться по залу, каждый выбирая своё направление в этом хранилище тайн.

Я же намеренно остался позади Джулианы. Шёл за ней, бесшумно, как тень. Мой взгляд буквально прожигал ей спину. В какой-то момент она резко обернулась, будто почувствовала чужое присутствие, но, конечно же, не увидела меня из-за чар Фреи. Она нахмурилась и медленно отвернулась, продолжая путь.

Я смотрел на неё иначе. Раньше, когда между нами были чувства, когда всё казалось светлым — я видел в ней ангела. Я смотрел сквозь вуаль влюблённости, слепоты. Но теперь... теперь всё было по-другому. Теперь я видел настоящую Джулиану.

Она тоже убивала.

Она лгала, скрывала, манипулировала. Иногда сдержанно, иногда с болью, а иногда — с холодной расчётливостью. Она лгала. Часто. Легко. Красиво. Лгала так, словно дышала. И делала это настолько убедительно, что ты ни на мгновение не сомневался. Я ловил себя на мысли, что даже когда знал, что она говорит неправду — всё равно верил. Потому что она умела это. Умела заворачивать правду в красивую обёртку из слов, прикосновений, взглядов. Она никогда не лгала просто так — её ложь всегда была оружием. Защитой. И одновременно нападением.

Она всегда была для меня загадкой. И, пожалуй, именно это зацепило меня в самом начале. Её улыбка — всегда немного кривая, словно она что-то скрывает. Её глаза — тёмные, как глубины океана, которые сначала кажутся спокойными, но стоит нырнуть глубже — и ты уже не можешь дышать. Я смотрел на неё и думал, что знаю. Что понимаю. Что мне открыли что-то большее, чем другим. Но сейчас, глядя на неё со стороны, как на тень, я понимаю — я никогда не знал настоящую Джулиану. Раньше эта её закрытость казалась мне загадкой, чем-то романтичным, чем-то, что хотелось разгадать. Сейчас — это напрягало. Давило. Ранило.

Она могла быть нежной, доброй, заботливой, а в следующую секунду — резкой, колкой, жёсткой. Словно кто-то переключал рубильник в её голове. В одну минуту она смеялась над какой-то глупостью, а в другую — могла ранить словами так, что оставались шрамы. Она никогда не предупреждала, когда начинала злиться. Это приходило внезапно, взрывно, и ты либо держался, либо тонул в этом шторме.

Джулиана не терпела контроля. Она могла играть покорную, могла позволить тебе думать, что ты управляешь ситуацией — но только до тех пор, пока это было ей выгодно. В глубине души она всегда оставалась хищницей, просто замаскированной. Она использовала людей, но не всегда из жестокости. Часто — из необходимости. Она жила в мире, где либо ты, либо тебя. И она выбирала выживать, даже если ради этого нужно было манипулировать, предавать, молчать.

Я вспомнил все наши разговоры. Сколько раз она уводила тему, отводила взгляд, недоговаривала. Сколько раз я ловил её на том, что она знает больше, чем говорит. Я вспомнил, как она уклонялась от прямых ответов. Как смеялась, когда я спрашивал о её прошлом. Тогда я думал — она просто хочет что-то оставить при себе, сохранить тайну. А теперь... теперь я думаю: а что, если это прошлое было куда страшнее, чем я мог представить?

Она знала всё обо мне, даже то, что я сам пытался забыть. А я... знал о ней только то, что она позволяла мне узнать.

Она тоже убивала. И не только магией. Она убивала безразличием, молчанием, холодом в голосе. Она знала, как заставить человека потерять себя. Знала, как завоевать доверие — и как его разрушить. Она играла с чувствами, но не ради развлечения. Она просто жила так — как боец, который не может расслабиться, потому что знает: стоит опустить оружие — тебя уничтожат.

Джулиана остановилась. Перед портретом Серафины. Она смотрела на него долго и безмолвно, будто искала в этих чертах ответы, как будто разговаривала с ней без слов.

И в этот момент я понял ещё кое-что.

Джулиана была опасной. Потому что она была не тем, кем казалась. Потому что она могла быть твоей — и уничтожить. Потому что ты думал, что держишь её за руку, а в это время она уже шла по краю, в который могла столкнуть тебя.

Я знал, чего ожидать от себя. От своей семьи.

Но она — оставалась непредсказуемой.

Иногда она казалась мягкой, ранимой, даже хрупкой. Но стоило чему-то пошатнуть её внутренний баланс — она становилась резкой, вспыльчивой. Злость приходила стремительно, будто огонь вспыхивал из ничего. Я видел, как её лицо меняется за секунду. Как в глазах вместо тепла появляется холод. Лёд.

Она умела управлять собой — и другими. Могла притвориться слабой, чтобы получить то, что нужно. Могла быть доброй, если это играло ей на руку. Но за всем этим стояла другая Джулиана — сдержанная, хитрая, острая, как нож. Она не просто выживала в этом мире. Она действовала. Проникала. Подчиняла.

Она играла роль — и я был одной из её сцен.

И самое страшное — я всё ещё любил её. Не так сильно уже, как раньше. Но всё ещё люблю. Не ту, кем она притворялась. Настоящую. Сломанную, опасную, горькую. Я любил ту, кто могла ранить — и не извиниться. Я любил женщину, в которой смешались свет и тьма, истина и ложь, нежность и жестокость. Я любил её такой, какая она есть.

Но это не значит, что я ей доверял.

И в этом была трагедия — я знал, что могу умереть за неё... но она не умерла бы за меня. Раньше — да. Раньше она бросилась бы в огонь, чтобы спасти меня. Я видел это в её глазах, чувствовал в каждом прикосновении. Тогда она смотрела на меня как на что-то важное, почти священное. Но сейчас всё изменилось. Сейчас в её взгляде не было ни намёка на ту Джулиану. Теперь она слишком многое пережила. Слишком многое потеряла. Закрылась. Отгородилась. И я был уверен: если бы мы оказались на краю скалы, и кто-то должен был упасть — она не спасла бы меня. Даже не моргнула бы.

Я продолжал следить за Джулианой, которая всё ещё стояла перед портретом Серафины. Плечи её были напряжены, взгляд — сосредоточен. И вдруг рядом с ней возник Доминик. Он подошёл быстро, уверенно, как будто не хотел терять ни секунды.

— Только не говори, что ещё какая-то плохая новость, — прошипела Джулиана, бросив на него быстрый, усталый взгляд.

— Ну, как сказать... — замялся он, будто не решался выдать то, что знал.

Джулиана резко выдохнула, откинув волосы назад.

— Что теперь? — спросила она, уже без эмоций, словно внутренне готовясь к худшему.

— Один из охраны написал мне... Приехали Мортиша. С ней — Кас и Кармелия, — сказал он, будто взрывая бомбу.

Джулиана медленно повернулась к нему. В её взгляде мелькнуло что-то ледяное.

— И что им нужно? — спросила она напряжённо.

— Не знаю. Говорят, хотят поговорить с тобой, — ответил Доминик, понизив голос.

— При нашей последней встрече с Кармелией мы подрались. И она сначала пыталась убить меня, а потом Беатрису, — сухо бросила Джулиана, скрестив руки на груди.

Голос её был жёстким, почти колючим.

— Да, но... Кармелия тогда была на взводе. Её отец только умер, — напомнил он осторожно.

Джулиана посмотрела на него с холодной яростью.

— Её отец убил мою мать. Так что я ни капли не сожалею о его смерти, — отчеканила она, каждый слог звучал как удар.

Доминик замолчал. Он просто смотрел на неё, будто впервые видел настоящую. Через несколько секунд он медленно кивнул.

— Мортиша всё ещё хочет поговорить с тобой, — сказал он наконец, тихо.

Джулиана не ответила сразу. Она снова повернулась к портрету. Я не видел её лица, но по её напряжённой спине, по тому, как она сжала кулаки, я понял — эта встреча её тревожила. Не из страха. Из усталости. Из гнева. Из боли, которую она больше не хотела показывать.

Иногда мне казалось, что она держится из последних сил. Что за её решимостью стоит не сила — а отчаяние. Я больше не знал, на чьей она стороне. Да и была ли у неё вообще своя сторона, кроме той, где она одна — против всех?

— Ладно, мы поговорим, когда я приеду домой, — согласилась Джулиана после небольшой паузы. Голос её звучал напряжённо, но решительно, как у человека, который уже принял множество решений, и каждое из них — слишком тяжёлое.

Затем, как будто вспомнив что-то важное, она резко повернулась к Доминику:

— Ты случайно не нашёл артефакт? — спросила она, сверля его взглядом.

Доминик качнул головой:

— Нет. Его нигде нет. — Он нахмурился. — Ты уверена, что он вообще должен быть здесь?

Джулиана ненадолго замолчала. Что-то метнулось в её взгляде. Она перевела глаза на портрет Серафины. В нём была не просто тоска — в нём была ненависть, затаённая, глубокая, как рана, которая годами кровоточит под кожей.

— Этот артефакт принадлежал её семье... — медленно произнесла она, не отрывая взгляда от изображения. — И он его украл.

Внезапно Джулиана шагнула вперёд. У стены стоял тяжёлый декоративный топор — она схватила его обеими руками. Её движения были резкими, будто в ней что-то оборвалось. Не колеблясь ни секунды, она занесла оружие и со всей силы ударила в стену, прямо в то место, где был нарисован портрет.

Раздался глухой звук удара. Пыль посыпалась с трещин. Второй, третий, четвёртый удар — резкие, рваные, злые.

— Что ты делаешь?! — воскликнул Доминик, ошарашенный.

На шум прибежал Кол, за ним — остальные. В его руках был тот самый артефакт за которым мы сюда пришли.

— Мне кажется, этот ублюдок мог спрятать его где-то здесь. Чтобы... посмеяться. Чтобы поиздеваться. — выдохнула Джулиана, не оборачиваясь.

— А если нет? — Кол сложил руки на груди, поджав губы. — Тогда ты просто испортила прекрасный портрет. И портишь стену.

— Это не мой дом, — холодно бросила Джулиана, — поэтому мне плевать.

Она повернулась к нему, глаза её вспыхнули.

— То, что мне важно — это найти этот артефакт. Потому что он может привести меня к моим братьям. К Беатрисе.

И вновь замахнулась. Но прежде чем топор опустился, Доминик подошёл к ней и мягко, но уверенно перехватил её руки. Он забрал оружие. Затем сам стал разбивать стену.

Каменная кладка начала крошиться. В воздухе повисли пыль и напряжение.

В стороне стояла я, наблюдая за всем происходящим. Сердце билось глухо. Я не мог отвести взгляд от Джулианы. Она была словно ураган — разрушительная, непредсказуемая. И в этом хаосе — такая болезненно настоящая.

— Нам уже нужно идти, — прошептала Фрея, стоящая рядом. Её голос был тихим, почти неуловимым.

— Ты будешь говорить с ней? — осторожно уточнила Хейли.

Я покачал головой. Медленно. Молча. Нет. Сейчас — нет.

— Тогда нам нужно возвращаться, — произнесла Фрея чуть громче. Я кивнул, но не двинулся.

***

Джул

Я смотрела на артефакт, пока выходила из машины. Он поблёскивал в тусклом свете фонаря, будто сам знал, что его нашли. Сердце колотилось, в груди росло напряжение. Я была права. Кристиан спрятал украденный артефакт из клана моей матери прямо под портретом моей же матери. Какое жалкое, извращённое чувство юмора. Будто издевался — специально поместил его туда, где я рано или поздно увижу. Или, наоборот, надеялся, что не осмелюсь искать под её изображением. Как же он просчитался.

Я крепче сжала пальцы, ощущая, как ногти впиваются в ладонь, и направилась обратно в дом. Доминик шёл позади меня, молча. Его присутствие будто немного отгоняло чувство одиночества, но не тревогу. Эта тревога пульсировала где-то внутри, не унимаясь.

Я быстро открыла дверь и вошла в дом. Воздух внутри показался тяжелым, как перед грозой. В гостиной на диване сидела Кармелия — прямая, как статуя, руки сцеплены, глаза горели, как всегда. Возле стены, немного в тени, стоял Кассиодор, скрестив руки на груди. Их взгляды сразу же устремились на нас, как только мы вошли. В глазах Кармелии вспыхнула злость — знакомая, почти родная. Но она уже не была такой пылающей, как раньше. Как будто остыла, устала. Кас никак не отреагировал — даже не моргнул.

Из-за угла неспешно вышла тётя Мортиша. Она остановилась, как будто не верила, что видит меня. Несколько долгих секунд просто стояла, не в силах пошевелиться, а потом подошла и крепко обняла. Её объятия были тёплыми, настоящими. Такими, которых мне так не хватало.

— Всё будет в порядке, мы найдём твоих братьев, — прошептала она тихо, почти неслышно. От этих слов у меня что-то оборвалось внутри. Я не выдержала и крепко обняла её в ответ. На миг я снова почувствовала себя ребёнком, потерянным и испуганным, но всё ещё живым. Всё ещё любимым.

Когда мы отстранились друг от друга, я заметила, как на нас смотрели Кас и Кармелия. У Кассиодора на губах появилась едва заметная улыбка — тёплая, как редкий солнечный луч в пасмурный день. Кармелия же, напротив, отвернулась. Её плечи дёрнулись — раздражённо.

— У тебя есть идеи, как найти их? — спросил Кас, оттолкнувшись от стены и подойдя ближе. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась тревога. Он, как и я, не знал, с чего начать.

Я покачала головой, почти незаметно, с горечью.

— Просто убить всех — и всё, — пробурчала Кармелия, даже не взглянув на нас. В её голосе было столько усталости и боли, что на миг я почувствовала, как мне тоже захотелось выть.

— Это не так просто, как тебе кажется, — вздохнула я, опуская взгляд в пол. Война с неизвестным врагом — это не поле битвы. Это лабиринт. И сейчас мы были в самом его центре.

— Может, это ты просто ничего не можешь? — наконец посмотрела она на меня. Её голос был ядовит, как укус змеи, а взгляд — обжигающе холоден. Каждое слово будто специально вонзалось под кожу, как остро заточенный клинок.

— Кармелия, — строго, почти устало произнесла тётя Мортиша, бросив на дочь предостерегающий взгляд.

— Что? — Кармелия резко повернулась к ней. — Будь аккуратнее, мамуль, а то и не заметишь, как эта прикончит тебя. Как и твоего мужа, если ты вдруг забыла. — прошипела она, вложив в последние слова столько яда, что в комнате повисло ледяное молчание. Затем, не дожидаясь ответа, она резко поднялась с дивана, прошла мимо меня, не удостоив даже взглядом, и со злостью хлопнула входной дверью. Стекла задрожали, в воздухе повис густой запах злости, боли й старых обид.

Я не пошевелилась. Внутри всё сжалось, но лицо осталось каменным.

— Вы могли бы остаться, если хотите, — сказала я сдержанно, голос дрожал, хоть я изо всех сил старалась этого не показывать.

Тётя Мортиша мягко коснулась моего плеча. Её рука была тёплой, уставшей.

— Я сначала поговорю с Кармелией, а потом уже что-то решим, — тихо сказала она и направилась к двери, за дочерью. Её походка казалась утомлённой, словно эти разговоры отнимали последние силы.

Доминик и Кассиодор переглянулись. Их взгляды были тяжёлыми, молчаливыми. В этом молчании прятались вопросы, тревога, но они, как и я, не знали, что сказать.

— Я пойду, мне нужно ещё разобраться с ВСК, — произнесла я с натянутой, пустой улыбкой. Это было бегством, и они это знали. Но никто не стал меня останавливать.

Я быстро направилась в ту залу, которая временно стала для меня всем: кабинетом, убежищем, местом, где я могла хоть немного собраться с мыслями. Пока основной дом восстанавливали, это дом и эта комната была единственным островком привычного порядка.

Подойдя к столу, я села и раскрыла папку с бумагами. Переплетения шифров, списки, имена, координаты — всё смешивалось в глазах, но я заставляла себя вчитываться. Хотя бы делать вид, что что-то контролирую. Хотя бы чувствовать, что могу быть полезной.

Я не знала, сколько прошло времени. Часы давно перестали иметь значение. Я бы, наверное, продолжала сидеть так и дальше, если бы не звук открывающейся двери. На пороге стоял курьер. Один и тот же, как всегда. Лицо у него было непроницаемым, как будто он не понимал, что именно несёт каждый раз. Или понимал и просто прятал это глубоко.

Я уже знала, что это значит. Это продолжалось третий день. Каждый день — новая посылка. Каждый раз — очередная часть тела. Молчаливое напоминание, что я всё ещё ничего не сделала, никого не спасла. Только наблюдаю.

Сердце замерло. Сегодняшняя посылка... Кто на этот раз? Беатриса или Зейд?

Я не произнесла ни слова. Молча подошла к курьеру, вырвала у него коробку из рук. Она была не такой уж тяжёлой — в этом было что-то особенно страшное. Распахнув крышку, я уставилась на обрывок кожи. Секунду не дышала. На коже была татуировка. Простое, чёрное дерево с корнями и ветвями, вытянутое вдоль изгиба. Я знала это дерево. Я запомнила его навсегда.

Татуировка Беатрисы.

Резкий выдох сорвался с губ. Как будто ударили в солнечное сплетение. Злость поднималась, как волна. Она обжигала, трясла изнутри. Но я сжала зубы.

Я быстро вытащила письмо, вложенное внутрь, и начала читать. Руки дрожали, но я не позволила себе ни слезы, ни крика.

«Дорогая племянница,

Как тебе сегодняшний подарок? Надеюсь, ты оценила старания. Балакучая сучка быстро забыла, как пользоваться своим острым язычком, когда дело дошло до настоящих развлечений. Она скулила, как побитая собака. И знаешь, это было почти... мило. Почти. Но всё же, я начинаю уставать от однообразия.

Пытки — дело приятное, особенно когда жертвы так эмоционально связаны с тобой, но, как ты уже догадалась, у меня есть цели поважнее. Мне нужен трон. И я знаю, что ты сейчас подумала. «Он сумасшедший». Нет, дорогая, я просто решительный. Решительный — и практичный.

Поэтому я предлагаю сделку. Услуга за услугу.

Ты отдаёшь мне трон Элленсфортов. Полностью. Без условий, без возвращения. Твои братья, эти ублюдочные мальчики, никогда не претендуют на него. Ни при каких обстоятельствах. Понимаешь, да? Ты публично и официально отрекаешься и передаешь его мне.

Взамен я возвращаю тебе их. Живыми. В относительной целости. И, конечно же, твою маленькую лесбийскую шлюху. Она ещё жива. Пока. Хотя, если честно, с каждым днём у меня возникает всё больше искушения отрезать ей язык и посмотреть, как ты отреагируешь.

Но я сдерживаюсь. Ради тебя, любовь моя.

Условия просты: мы проводим обмен. Мой посол прибудет лично. Ты должна будешь встретиться с ним одна. Без кого-угодно. Без этого твоего тупого блондинчика, который вечно суётся, куда не просят. Если хоть кто-то из них попытается вмешаться — я убью кого-то из твоих. Вероятнее всего — твою девочку. И сделаю это так, чтобы ты слышала каждый её вдох, каждую мольбу.

Я не шучу.

Ты умная, ты должна понимать: я всегда на шаг впереди. Всегда. И даже сейчас, пока ты читаешь это письмо, я наблюдаю. Да, милая. Я вижу, как ты сжимаешь челюсть. Как трясётся твоя рука. Как внутри тебя всё рвётся на части. И это... восхитительно.

Так что подумай как следует. Не делай глупостей. Не строй планов за моей спиной. Потому что если ты выберешь войну — я сделаю твою жизнь адом. Медленным. Кровавым. Тщательно спланированным.

До скорой встречи.

С любовью,

Тот, кого ты не сумеешь победить.»

Я резко откинула письмо, словно оно обожгло мне пальцы. Какую-то секунду просто смотрела в стену, не моргая, не дыша, словно мой мозг завис.

Первый раз, когда мне прислали часть тела Джексона — его палец, аккуратно уложенный в бархатную коробку, — я разрыдалась. Меня трясло. Я провела ту ночь в ванной, сидя на холодной плитке, вжимаясь в стены и умоляя кого угодно, чтобы это оказалось сном.

Второй раз был Джонни. Его ухо с пирсингом, который он носил с пятнадцати лет. Я всё ещё плакала, но уже с криком. И где-то внутри всё начинало гореть. Я захотела смерти Кристиана, чтобы он мучился так сильно, как никто другой никогда до этого.

А теперь — Беатриса. Её кожа. Её татуировка. Дерево, которое она сделала в память о нашей встречи. Теперь это был просто вырезанный кусок плоти, выброшенный мне как напоминание: "Ты всё ещё теряешь".

Теперь... я не плакала. Не дрожала. Не кричала. Я просто хотела убить. Спокойно, холодно, методично. Хотела смотреть, как Кристиан захлебнётся собственной кровью.

И как только эта мысль окончательно сформировалась в моей голове, дверь скрипнула. В комнату вошёл высокий мужчина в чёрном пальто. Ни слова. Ни эмоции. И прежде чем я успела что-либо сказать — он достал нож и с неестественной лёгкостью вонзил его в голову курьера. Щелчок. Кровь. Курьер рухнул, как марионетка, перерезанная невидимой рукой.

— Ты должно быть представитель ублюдка? — прошипела я, сложив руки на груди, сдерживая внутри лавину эмоций.

Мужчина кивнул молча.

— По-моему, ты пришёл слишком быстро. Я не успела ещё всё обдумать, — произнесла я сквозь зубы, не скрывая яда.

— Я здесь, чтобы ты не успела никого предупредить, — спокойно ответил он, делая шаг вперёд. Его голос был ровным, будто он читал меню. — Так что решай быстрее.

Я развернулась, не глядя на него, и медленно начала ходить взад-вперёд по комнате. Единственная лампа в углу мигала, отбрасывая на стены длинные и искажённые тени. Воздух был тяжелый, как перед бурей.

Я вдыхала глубоко, с шумом, будто пыталась вдохнуть здравый смысл. На самом деле, я уже знала, что выберу. Я знала это с самого начала, ещё до того, как открылось письмо. Но я не могла просто сказать «да». Мне нужно было хотя бы попытаться продумать всё до конца. Найти лазейку. Подготовить капкан.

— Думай быстрее! — гаркнул мужчина, резко ударив ладонью по столу.

Я обернулась на него, медленно, с каменным лицом, в котором больше не было страха. Только решимость. И бездна.

— Их сейчас пытают? — хрипло спросила я, глядя на него через плечо. Свет от лампы отбрасывал длинные тени на стены, и он в одной из них казался почти не человеком, а чем-то искажённым.

Он слегка приподнял бровь, будто вопрос его не впечатлил.

— От ответа зависит моё решение, — уточнила я твёрдо. Я всё ещё стояла в тёмном углу комнаты, будто сама была тенью.

Мужчина оторвался от стола, выпрямился. На его лице появилось выражение ленивой, почти скучающей жестокости.

— Да, — сказал он наконец. Без эмоций. Без намёка на сочувствие. Словно говорил о погоде.

Внутри что-то сжалось. Но я не моргнула.

— Кого именно? — спросила я, голос стал ниже, почти шепот.

Он задумался на пару секунд, даже почесал подбородок, будто выбирал между двумя винами на ужин.

— Может, всё ещё сумасшедшую лесбуху... — протянул он с мерзкой ухмылкой. — Или, может, Палача.

Я сдержала дрожь. Губы слегка дрогнули, но я тут же взяла себя в руки. Кивнула. Сделала шаг вперёд. Ещё шаг. Медленно, уверенно, словно каждое движение было продумано заранее.

— Так ты приняла решение? — усмехнулся он, склонив голову на бок, как волк, разглядывающий жертву.

— Да, — выдохнула я, прикусив губу. Он уже потянулся ко мне, намереваясь схватить за руку, но я была быстрее. Мои пальцы сомкнулись у него на шее, чётко — по обе стороны от гортани. Сонная артерия.

Он сразу рванулся, но я вцепилась, как клещ. Он попытался ударить меня коленом в бедро — боль была острая, как игла, но я не отпустила. Затем последовал удар головой в лоб — вспышка света перед глазами, глухой гул в ушах, но я всё равно сжимала, сжимала, пока его руки не начали слабо дергаться, а глаза не закатились.

Он обмяк, и я резко отпустила. Тело рухнуло на пол, как мешок с мясом. Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как стекает капля крови от рассечённой брови.

Повернув голову, я посмотрела в панорамное окно. Оно было прямо перед нами. За стеклом — темнота и отражение самой себя. Но я знала, что он смотрит. Кристиан. Он должен это видеть. Должен знать, на что я готова.

Он бы не послал сюда кого-то, не защитив его от магии. Я была почти уверена — этот тип был пустой оболочкой, без возможности извне вмешаться в происходящее.

Сжав зубы от боли, я с трудом подняла его за плечи, дотащила до ближайшего стула и уронила туда с глухим стуком. Он был тяжелый. Каждое движение отзывалось болью в ушибленной ноге, но я не остановилась.

В комнате было темно и тесно, но я лихорадочно искала что-то — провода, верёвку, ткань. Наконец нашла что-то подходящее.

Я быстро подошла к мужчине и начала привязывать его к стулу — руки, грудь, ноги. Крепко, туго, с практикой, которую мне подарила не жизнь, а выживание.

Как только последний узел был завязан, я выпрямилась, взяла табурет и резко ударила его ножкой в челюсть.

Хруст. Он резко задышал, глаза дёрнулись. Очнулся. Медленно поднял на меня мутный взгляд. Он ещё не до конца понимал, где находится, но уже чувствовал боль.

— Как тебя зовут? — резко спросила я, подойдя вплотную, чтобы он чувствовал моё дыхание.

Он едва слышно прошептал:

— Нет...

В следующий момент мой кулак врезался ему в живот. Он согнулся, кашлянул, хрипло задыхаясь.

— Имя! — выкрикнула я зло, срываясь на истерику. Он покачал головой, глядя на меня снизу вверх, с упрямым вызовом в глазах.

Я молча потянулась к сумке, достала складной нож. Щелчок лезвия показался в тишине громом. Металл поблёскивал в тусклом свете лампы.

— Знаешь... — я приблизилась, опускаясь на корточки рядом с ним. — Твой ублюдочный хозяин уже три дня подряд присылает мне по кусочку моих близких. Каждый день — новый ужас.

Я провела ножом по его руке, пока не нашла нужный палец.

— Джексон... — прошептала я, стиснув зубы.

И в следующую секунду я со всей силы рубанула ножом по его фаланге. Хруст, крик, кровь. Палец упал на пол, отпрыгнул в сторону, как сломанная кукла. Мужчина завопил так, что воздух в комнате будто задрожал.

— За каждую их рану... — процедила я сквозь зубы, тяжело дыша. — Ты заплатишь. Ты станешь их зеркалом.

Я схватила его за голову, за волосы, и резко дёрнула. Он пытался вырываться, но был надёжно связан. Я поднесла лезвие к его уху.

— Он пытал их... А теперь — я тебя. — голос мой стал холодным, почти мёртвым.

Я начала медленно отрезать. Лезвие вошло в кожу, хрящ сопротивлялся, но я продолжала. Мужчина кричал, извивался, бился о стул, но я не остановилась. Кровь хлестала, заливая его лицо и мои руки. Оторванное ухо упало на пол с влажным звуком.

Я тяжело дышала, трясущимися руками оттолкнула локон волос с лица.

— Тебе больно? — прошептала я, склонившись к нему. — Им тоже было.

Я снова посмотрела на его тело. Нашла участок кожи на руке — там, где у Беатрисы была татуировка, тот самый кусок, что прислали мне в коробке.

— Она всегда ненавидела боль, — прошептала я, водя ножом по его коже.

Я вонзила лезвие и начала резать. Его крик был уже хриплым, почти животным. Он звал на помощь, умолял, что-то шептал — я не слушала. Мой разум уже плыл где-то между яростью и жаждой мести.

— Имя! — крикнула я, но в глубине души знала — это не то, что мне было нужно. Мне не нужно было его имя. Мне нужно было больше. Истина. Координаты. Люди.

Я коснулась его руки, и в этот миг всё вокруг исчезло. Пространство исчезло. Свет, стены, запах крови — всё потонуло во тьме.

И я — оказалась внутри.

Прямо перед моими глазами возник старый, прогнивший особняк, окутанный мраком, будто впитавший в себя все тайны и боль, что в нём происходили. Он стоял на отшибе, в грязной окраине Аллистополя, как забытая Богом язва.

Я шла по коридорам его разума, как по зыбкой реальности. Воздух здесь был густым от боли. И вот они — Джексон, Джонни, Зейд, Беатриса. Связанные. Измученные. В каждом их взгляде — предсмертная покорность. И... Кристиан.

Он стоял перед Джонни, с равнодушием, наносил удары — снова и снова.

Я чувствовала каждый хруст, каждый крик — будто это бил по мне. Мир начал трескаться, как стекло, и я вырвалась наружу, захлебнувшись воздухом. Прошла секунда. Но в моей душе — целая вечность.

Я посмотрела на связанного мужчину. Мои руки дрожали. Но не от страха. От ярости.

Я ударила его. Сначала в челюсть. Его голова дёрнулась вбок, кровь брызнула на пол, изо рта вылетел зуб. Я ударила снова. И снова. Он захрипел. Захлебнулся кровью. А я не останавливалась.

— Ты. Позволил. Им. Страдать, — шептала я, с каждым словом нанося новый удар.

Я отрезала ему ещё один палец. Потом ещё. Хруст, крик, кровь. Но мне было всё равно. Он заслужил всё это.

Нос был сломан, лицо — в ссадинах, кожа — разрезана. Я смотрела на него, и в груди скапливался оглушающий крик. Я сорвалась:

— Зачем! — крик вырвался, как боль, от которой не спастись. — Как мне их спасти? Что мне делать?!

Я задыхалась. Воздуха будто не было. Только запах крови и отчаяние.

Кристиан. Он наверняка уже знал, что я не выполнила его приказ. Значит, пытки усилились. Значит, кто-то из них... может, уже...

Но нет. Он лжёт. Он всегда лгал. Он никогда не собирался оставлять их в живых. Что бы я ни сделала — всё было заранее решено. Всё было игрой.

Но теперь... теперь я знаю, где он. Он думает, его человек защищён от магии. И это так — в обычном понимании. Но не для меня. Он не знал, что я умею входить в чужие головы даже сквозь их щиты. Даже сквозь его ложь.

И сейчас — я сильнее, чем он думает. Я знаю, где держат моих братьев. Я знаю, где Беатриса. Я знаю, где он сам.

Мужчина передо мной хрипел, наполовину без сознания. Я смотрела на него, как на пустую оболочку.

— Ты знал, — прошептала я, склонившись к его уху. — Ты видел, как их мучают. И позволял. Ты молчал. Ты боялся его больше, чем боли.

Я отступила от него, тяжело дыша. Сердце билось слишком громко, в ушах звенело, но внутри — всё было странно спокойно. Это был не покой, а почти мёртвое онемение. Как тишина перед бурей. Как пустота после взрыва.

Я повернулась и подошла к стене, где стоял топор Зейда — тот самый, что я тайком привезла из дома. Он всегда был при мне в этом зале. Его вес, его рукоятка, пропитанная временем и болью, — давали мне ощущение контроля. Словно я снова могла что-то изменить. Я хотела отдать его Зейду, когда он вернется. Меня успокаивал этот топор, потому что я всегда вспоминала Зейда, который убивал всех врагом этим топором. Будто этот топор напоминал мне, что мои братья вернутся, и всё будет на круги своя.

Я обхватила рукоятку пальцами, крепко, уверенно. Лезвие было затупленным, с трещинами, но для меня — идеальным.

Я сделала шаг вперёд.

— За Джексона! — выкрикнула я так, что сорвала голос. В следующую секунду топор с глухим хрустом опустился на его руку. Мясо, кости, кровь — всё разлетелось в стороны. Он закричал, и этот звук врезался мне в череп, разрывая внутри что-то живое.

Но я не остановилась. Я уже не могла.

Я не слышала ничего, кроме его воплей. Не видела ничего, кроме его изуродованного лица, но в каждом чертах я видела Кристиана. Это было его лицо. Его жестокая ухмылка, его глаза, в которых не было ни капли сострадания.

— За Джонни! — снова закричала я и ударила топором по его ноге. Кровь фонтаном брызнула на меня, на стены, на пол. Он захрипел, дёрнулся, начал задыхаться от боли, но я уже была вне жалости.

— За Зейда! — я опустила топор ещё раз, на вторую ногу, с той же яростью. Его тело обмякло, будто вся боль вышла вместе с кровью. Он больше не кричал. Он даже не дышал. Лицо стало белее мела, но я не остановилась.

— За Беатрису! — заорала я, вбивая топор в его вторую руку. Мясо разлетелось в стороны, топор застрял в кости, но я вытащила его и нанесла новый удар. Руки больше не было.

Его тело уже не подавало признаков жизни. Он, скорее всего, давно умер. Может, от болевого шока. Может, от потери крови.

Но для меня это не имело значения.

— За всех моих близких, кто пострадал от рук Кристиана! За маму! За папу! — мой крик стал последним выдохом перед тишиной.

Топор с хрустом вошёл в его шею. Кровь ударила фонтаном, горячая, липкая. Я чувствовала её на лице, на руках, во рту. Но это было не отвращение. Это была — освобождающая ярость.

Голова откатилась в сторону. Стул, на котором он сидел, давно уже не выдерживал — после первого удара он треснул, развалился, и его тело с глухим стуком упало на пол, словно мешок мяса. Вся сцена была окрашена в алое.

Я стояла, тяжело дыша, сжимая окровавленный топор, как будто он мог спасти меня от реальности. Тело лежало без движения, и только его кровь всё ещё текла ручьём, окрашивая всё вокруг.

Я повернула голову.

В проёме распахнутых дверей, ведущих в зал, стояли главы. Замерли, как вкопанные. Их лица — в шоке, в ужасе, в непонимании. Кто-то сделал шаг назад. Они не ожидали... этого.

Но это не был спектакль. Это была моя правда. Моя война.

И только один из них сорвался с места и подбежал ко мне — Доминик.

— Что произошло? — спросил Доминик, его голос был напряжён, с лёгкой хрипотцой. Он стоял близко, но не слишком — будто не знал, можно ли ко мне приближаться. — Как только ты ушла в залу, всё отключилось. Свет, магия, защита... люди попадали. Думаю, Кристиан что-то сделал с воздухом — отравил его или насытил каким-то газом. Мы не могли двигаться, не могли даже думать ясно... — Он говорил быстро, сдержанно, как будто пытался оттолкнуть ужас, который всё ещё плыл в его взгляде.

Я молчала.

Я не отвечала.

Я смотрела сквозь него — туда, в распахнутые двери, где стояли главы. Их лица были серыми, отстранёнными, некоторые сжимали губы, другие — переглядывались. Они шептались, не думая, что я слышу. Но я слышала. Я слышала всё.

— Боялись, что главой станет Палач... — раздался голос одного из них, с презрительным смешком. — Но, может быть, он и не был самым худшим вариантом.

— Может, Зейд был бы даже более... нормальным, — подхватил другой, и его тон будто оправдывался перед остальными.

— Она сумасшедшая. Даже Зейд не был таким. Он всегда обдумывал свои шаги. Он знал последствия, — пробормотал третий, глядя на залитый кровью пол.

— И её называют ангелом? Принцессой? — злобно усмехнулся кто-то сбоку. — Она может быть только кровавой принцессой.

Кровавая.

Сумасшедшая.

Худший вариант.

Я чувствовала, как слова разрывают меня изнутри. Будто занозы, что пронзают грудную клетку изнутри. И с каждым шепотом, с каждым косым взглядом становилось всё тяжелее дышать. Они осуждали меня. Презирали. Боялись. Но не потому, что я убила. А потому, что я показала им, что могу.

Я не слышала больше Доминика. Он что-то говорил, что-то объяснял, его губы двигались, но я была в ином мире. В мире их осуждения. Их отвращения. И только в один момент я вынырнула из этой вязкой тьмы, когда он наклонился ближе и прошептал почти в ухо:

— Они думают, что Зейд — лучший вариант. Но им не нужен он. Им нужен кто-то из твоих братьев, любой, лишь бы не ты. Понимаешь? Сейчас ты ведёшь себя так же, как вёл бы Зейд, но они никогда этого не признают. Потому что ты — не он. Потому что ты — женщина. Потому что ты — сильнее, чем им удобно. Они хотят Зейда? Так дай им Зейда.

Я моргнула.

Оглянулась на него.

Мои губы дрогнули.

Я почти ничего не поняла — ни смысла его слов, ни того, к чему он вообще клонит. Всё, что он говорил до этого, пролетело мимо меня, растворилось в шуме мыслей, в тяжести крови на моих руках, в осуждающих взглядах глав. Но суть я уловила. И этого было достаточно.

Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как в зале повисает напряжение, тугое и горячее, будто перед бурей.

— Если вы не заткнётесь — вы будете следующими! — закричала я. Мой голос эхом разнёсся по стенам. Он был не просто криком — он был приговором.

Голоса в зале смолкли. На одно короткое мгновение.

А в следующее — в залу влетела Луна. Разъярённая. Гневная. Бешеная.

Она пронеслась мимо меня, словно чёрная молния, и зарычала. Не просто зарычала — взревела так, что стены задрожали. Она встала между мной и главами, распушив шерсть, её глаза сияли безумием и яростью, будто она чувствовала всё, что я чувствовала.

— Вы угрожаете нам? — из рядов глав вышел один из мужчин. Его голос дрожал, но он пытался держать лицо. Глупец. Храбрый — или просто дурак.

Я улыбнулась. Медленно. Ледяно.

— Нет. — Я сделала шаг ближе, чувствуя, как за спиной напрягся Доминик. — Я просто даю вам моего брата.

Бах.

Это случилось в долю секунды.

Луна прыгнула. Одним движением, как хищница, которой больше не нужен повод. Её клыки сомкнулись на шее мужчины с отвратительным, мясистым хрустом. Кровь брызнула в воздухе дугой. Он не успел даже закричать — только захрипел.

Главы взвизгнули. Один из них отшатнулся так резко, что упал. Другие бросились к выходу, расталкивая друг друга, спотыкаясь, визжа как крысы на тонущем корабле.

А Луна... Луна медленно подняла голову. В её пасти была голова мужчины, ещё живая в своих последних судорогах. Она уронила её на пол, словно бросая добычу к моим ногам. И я смотрела. Спокойно. Без сожаления.

Я знала, что могла остановить её. Я знала, что одним словом могла приказать. Но не стала. Я не захотела.

Мне хотелось, чтобы все они заткнулись. И было абсолютно всё равно, каким образом.

Я почувствовала, как Доминик напрягся рядом, не решаясь ни говорить, ни дышать громко. Я положила руку ему на голову — мягко, почти нежно. Мой голос стал тихим, но в нём звенело предупреждение:

— Сейчас я сделаю то, что ты не одобришь.

***

Я настороженно шагала по темному коридору, стараясь не издавать ни звука, несмотря на гул крови в ушах. Мои пальцы судорожно сжимали рукоятку ножа, спрятанного в рукаве. Тени на стенах казались живыми — они извивались, словно хотели дотянуться до меня. Я оглядывалась по сторонам, чувствуя, как с каждой секундой нарастает тревога.

Мой пульс гремел в груди барабаном войны. Я чувствовала себя напряженной, как никогда раньше. Это место было пропитано злом. Здесь Кристиан и его пленники. Здесь всё должно решиться. Мои люди уже были здесь, они окружили дом и начали выполнять мой приказ — тот самый, который я отдала Доминику. Мы готовились к этому. У нас не было права на ошибку.

Я знала: всё — каждое дыхание, каждое действие, каждый крик — сейчас зависят от меня. Их жизни — на моих плечах. И всё же... Я знала, он уже почувствовал моё присутствие. Он всегда чувствовал. Дядя. Мерзавец. Урод. Он играл с жизнями, как ребёнок с игрушками. Я чувствовала, как его глаза следят за мной из темноты. Его люди должны были прятаться в тенях, готовые напасть в любую секунду.

Я сделала глубокий вдох, позволив воздуху обжечь лёгкие, и закричала, вкладывая в голос всё, что копилось годами — боль, ненависть, злость:

— Я здесь, дядя! Ты хотел меня — так получи же! — голос эхом разнёсся по дому.

Тишина. Я стояла, как натянутая струна. Каждая мышца готова рвануться вперёд или назад. Я знала, магия здесь не сработает — не в этом проклятом месте. Он использовал артефакт, тот самый, что подавлял любое заклинание. Моя сила была бесполезна. Я оставалась одна — я и моя ярость.

И тут я услышала рык. Он был глухим, злобным и... узнаваемым. Я подняла взгляд вверх и увидела её — огромную чёрную пантеру. Она стояла на перилах второго этажа, сверкая глазами, полными ненависти. Пантера дяди. Его любимая игрушка. Его оружие.

Сердце подпрыгнуло. Из-за спины вынырнула фигура. Мужчина. Он схватил меня прежде, чем я успела ударить, и потащил вперёд по коридору. Воздух вырывался из лёгких, когда он швырнул меня в какую-то комнату и захлопнул дверь.

Внутри пахло кровью и потом. Моё зрение прояснилось, и я увидела их.

Моих братьев. Они выглядели измученными, но живыми. Их глаза сразу же нашли мои. И рядом... рядом сидела она.

Беатриса.

Её лицо было бледным, глаза расширены от ужаса и надежды. Она моргнула, будто боясь, что это сон. И в этот миг я поняла — теперь всё действительно зависит от меня. Не просто жизни. Их души. Их свобода. Их надежда. И даже моё собственное прошлое.

Я больше не могла отступать.

— Какого хрена ты здесь делаешь?! — закричал Джонни хриплым, охрипшим от боли и усталости голосом. Его руки были скованы, губы потрескались, но в глазах всё ещё горел огонь — и злость и страх за меня.

Я встретилась с его взглядом, и сердце кольнуло — не от боли, а от того, что не смогла прийти вовремя.

— А я говорил, что она тупая, — прошипел Зейд, с презрением глядя на меня исподлобья. — Конечно, согласится на договор с этим ублюдком.

Его голос звучал, как яд, растекающийся по комнате.

— Ты не должна быть здесь, — сказал Джексон. Спокойно, но серьезно. Его глаза были полны отчаяния. — Уходи. Пока можешь.

— Ты идиотка? — закричала Беатриса, голос сорвался. — Иди домой! Убирайся!

Я смотрела на них, на тех, за кого отдала бы всё, и сжала кулаки. Я знала, что они не понимают. Не понимают, что я пришла окончить все. Раз и навсегда.

И вот тогда раздался голос — тот самый, который я слышала в кошмарах. Ровный, холодный, гнилой изнутри:

— Давно не виделись, дорогая племянница.

Я почувствовала, как за спиной меняется воздух. Его присутствие было липким, будто я наступила в кровь. Но я не дрогнула. Не повернулась. Лишь медленно обернулась, глядя в глаза человеку, которого ненавидела всем сердцем.

— И столько бы ещё не видела твою ужасную морду, — бросила я зло. В голосе не дрожало ни капли. Только ярость.

Он усмехнулся, и его глаза хищно заблестели.

— Но ты сама пришла сюда. Хотя я ясно сказал: если ты явишься не одна...

— Мне насрать, что ты говорил, — перебила я его, шагнув вперёд, сокращая расстояние. — Единственное, что тебя должно волновать, — это то, что сейчас мои люди обливают этот дом бензином и всем, что горит. И ждут только моего сигнала.

Он хмыкнул и подошёл ближе. Спокойный. Уверенный. Как будто всё это — просто спектакль.

— Значит, ты подожжёшь себя и своих близких? Вместе со мной? — Он сложил руки на груди, затем прошёл мимо и облокотился о стол, лениво оглядев комнату. — Очень драматично, дорогая. Ты не изменилась. Такая же глупая, как и твоя мать.

Я почувствовала, как кровь внутри закипает. Зубы стиснулись, ногти впились в ладони.

— Главное, что с тобой, — ответила я, медленно. Холодно. Каждое слово — как нож. — Ты ведь сам говорил, что моя мама кричала, когда горела в огне... мучилась, да? Так вот. Ты тоже помучаешься.

Он замер. На секунду. В его глазах мелькнуло что-то — то ли воспоминание, то ли страх.

А я стояла, напряженная как струна. И знала одно: этот дом – его клетка. И я – огонь, который уничтожит всё.

— Ты всё ещё точно не хотела бы поджигать своих близких, — с лёгкой насмешкой в голосе сказал он, изучающе глядя мне прямо в глаза, будто пытался прочитать по ним хоть намёк на сомнение.

— Именно поэтому всего этого можно избежать, — спокойно, но твёрдо ответила я, не отводя взгляда. — Всё просто. У нас произойдёт обмен. Ты отпускаешь всех их, передаёшь моим людям. А я остаюсь. Добровольно. — Я чуть выпрямилась, показывая, что готова исполнить обещанное. Это был наш единственный шанс.

Он фыркнул, качая головой.

— Сомневаюсь, что твой блондинчик, каким бы смелым он ни был, действительно решится поджечь своего лучшего друга и свою любимую подружку, — произнёс Кристиан, с нажимом выделяя последнее слово, словно хотел ударить прямо в сердце. Он говорил, конечно же, о Доминике. Он знал, что Доминик не стал бы делать этого.

— Ты прав, — призналась я спокойно. — Поэтому я наложила на него чары. Теперь он не может иначе. Он сам отдаст приказ, сам зажжёт пламя, и все остальные послушаются. Они выполнят его волю. — Я сказала это с такой уверенностью, с такой ледяной решимостью, что даже у него дрогнул взгляд. Потому что это была правда. Безжалостная, но необходимая.

И, кажется, он наконец это понял.

В комнату неожиданно вошёл один из его людей, высокий мужчина с напряжённым лицом.

— Мистер Элленсфорт, — начал он, быстро взглянув на меня и тут же вернув взгляд к своему боссу. — Она говорит правду. Они перекрыли все выходы: окна, двери, даже вентиляцию. Доминик Сноу сказал, что двери откроются один-единственный раз — только для обмена. После этого они исчезнут.

Кристиан медленно перевёл взгляд на меня. Его глаза стали серьёзными, почти холодными.

— Можешь проверить меня как угодно, — сказала я, глядя прямо в его душу. — Это правда. Я заставила его поджечь дом. И ещё... я приказала им уйти после. Без меня.

Несколько мгновений он молчал. Я знала, что он вспоминает всё, что знает обо мне. Он всегда знал, когда я лгу. Сейчас я не врала.

И он это чувствовал.

— Какого хрена, Джулиана?! — заорал Джонни так громко, что его голос отозвался эхом от стен. Его лицо исказилось от ярости. — Если ты останешься с этим ублюдком, я убью тебя! Слышишь меня?!

Я вздрогнула.

— Ты сам закопал себя в эту яму, Кристиан, — спокойно, но с ядом в голосе произнесла я, посмотрев на дядю. — Это ты притащил сюда артефакт, который блокирует магию в радиусе здания. Твой любимый артефакт «Неугасаемой боли». Ты не оставил нам выхода. В случае пожара ты не сможешь выбраться. Никто из нас. — Я позволила себе усмешку, зловещую, почти триумфальную. Потом бросила взгляд на часы. — У тебя осталось три минуты. Я сказала Доминику, что у него есть пять на подготовку к обмену.

Кристиан пристально смотрел на меня, будто надеясь, что я лгу.

— Заткни свою пасть, Джулиана! — вдруг истошно закричала Беатриса, её голос дрожал от отчаяния и страха.

Я не ответила. Просто проигнорировала её, как и крики моих братьев. Их вопли, их мольбы — всё было фоном. Потому что сейчас всё зависело только от одного человека. Кристиан.

Он ухмыльнулся, как будто это всё было представлением для его удовольствия. Затем оглянулся, слегка кивнул. Из тени вышли несколько его людей — молча, синхронно. У каждого в движениях читалась натренированная жестокость. Они двинулись к моим братьям... и к Беатрисе.

Я напряглась, каждая мышца в теле натянулась, как струна.

— Не смей, — прошептала я, но уже было поздно.

Их руки сомкнулись на шеях моих близких. Один рывок. Потом второй. И вот они уже захлёбываются воздухом, дёргаются, пытаются сопротивляться. Беатриса всхлипнула, её губы искривились от боли.

— Какого хрена?! — закричала я. — Я думала, ты согласен на сделку?!

Я рванулась к братьям, готовая броситься, разорвать хоть кого-то, но Кристиан перехватил меня. Его хватка была как стальные кандалы. Он притянул меня к себе так резко, что воздух вышибло из груди.

— Считай, что я согласен, — прошипел он мне в ухо, ледяным голосом, полным угрозы и власти.

Я повернула голову — как раз в тот момент, когда Беатриса теряла сознание. Её тело обмякло. Через несколько секунд за ней последовали мои братья. Как только они полностью отключились, люди Кристиана отступили. Всё было выверено до секунды. Ни одного лишнего движения.

— Они будут жить, — сказал Кристиан так, словно делал мне одолжение. — Просто я не собираюсь рисковать. Обмен произойдёт, пока они в отключке. Так у них не будет возможности натворить глупостей.

Он снова махнул своим людям. Те слаженно начали отстёгивать железные кандалы, которыми мои братья и Беатриса были прикованы к полу. Один за другим их поднимали, осторожно, но быстро, и выносили из комнаты, как беспомощных кукол.

Я молча наблюдала. Во мне всё кипело, кричало, требовало что-то сделать. Но разум был холоден. Сейчас — нельзя. Иначе всё рухнет.

Издалека я услышала голоса — знакомые. Доминик. Кто-то из моих. Они были рядом. Уже готовы.

В этот момент зазвонил телефон. Резкий звук пробил тишину, как выстрел.

Доминик.

Я взглянула на Кристиана — он смотрел на меня пристально, не моргая. Он ждал. Слушал. Оценивая каждую мою реакцию.

Я ответила.

— Они у нас, — произнёс Доминик безэмоциональным, отрешённым голосом. Его разум всё ещё находился под моим заклятием. Я чувствовала, как его сознание подавляется моей магией, словно он говорил не сам, а был просто марионеткой.

Но радоваться я не успела. Резким движением Кристиан вырвал у меня телефон и со всей силы швырнул его в стену. Аппарат разлетелся на куски, от удара отлетела задняя крышка и звонко ударилась о пол.

— Наконец ты у меня, — прошипел он с мерзкой, самодовольной ухмылкой, приближаясь. Его глаза сверкали, губы растянулись в хищной улыбке, и я почувствовала, как отвращение к нему буквально горит у меня внутри.

Но я рассмеялась. Громко, искренне, почти истерично.

Он резко остановился, нахмурился, будто не понимал, что происходит.

— Почему ты смеёшься? — зло спросил он, и в его голосе послышалась первая нотка сомнения.

Я не прекращала.

— Потому что ты идиот, — выдохнула я сквозь смех, не в силах сдержать ни слёз, ни безумного удовлетворения.

Щелчок. Его ладонь резко врезалась в мою щёку, и голова дёрнулась в сторону от удара. В ушах зазвенело, но я всё ещё смеялась, даже когда почувствовала, как его руки обвивают мою шею. Сила нарастала, дыхание перекрылось, в глазах начало темнеть.

Но даже тогда я произнесла:

— Я... даже не думала, что этот план сработает. А он... сработал.

— Какой ещё, к чёрту, план?! — заорал он, его голос дрожал от ярости и... страха. Да, теперь в нём было именно оно — страх. Он услышал что-то за пределами комнаты — крики. Паника.

— Ты обманула меня?! — Кристиан ещё сильнее сжал моё горло, и я начала задыхаться, но даже не пыталась оттолкнуть его. Внутри меня бушевала только одна мысль: оно началось.

— Нет, — прохрипела я слабо, но чётко. В эту же секунду дверь распахнулась, и в комнату ворвался один из его людей. На лице у него была паника, а голос дрожал:

— Они подожгли дом и ушли! Весь периметр забаррикадирован, невозможно выйти! Мы заперты внутри!

Кристиан застыл. Его руки медленно разжались. Он резко обернулся к своему человеку, а потом — снова ко мне. Его глаза метались, зрачки сузились от ярости.

— Ты... — прошипел он.

Я выпрямилась, схватила ртом воздух и сказала:

— Ты действительно думал, что я позволю себе поджечь дом, в котором мои братья и Беатриса? Думаешь, я бы пошла на это, даже чтобы остановить тебя? Нет. Я бы никогда не сделала этого. Ни при каких обстоятельствах.

Я сделала шаг вперёд, и Кристиан инстинктивно отступил.

— Поэтому да — я заставила Доминика поджечь дом. Но только тогда, когда они будут в безопасности.

Он молчал. Потом отступил на шаг назад. Его губы дрогнули. Это была не улыбка. Это было осознание проигрыша.

И в этот момент — мой момент — я вытащила нож из-под рукава. Холодная сталь скользнула в мою ладонь как родная.

Быстрым, точным движением вонзила нож ему под рёбра. Он охнул, дёрнулся, покачнулся. Его руки сжались в воздухе, как будто он пытался ухватить реальность, которая ускользала от него. Кровь брызнула из раны, окрашивая его светлую футболку тёмным пятном.

Он схватился за место удара, выронив дыхание, и пошатнулся. Я стояла перед ним, тяжело дыша, дрожащая, но не от страха. От освобождения.

— Глупая сука! — заорал Кристиан, и его рука со свистом ударила меня по щеке. Боль вспыхнула, как молния, расползаясь по лицу горячей волной. Я качнулась в сторону, но удержалась на ногах. А он... замер. Несколько мгновений он молчал, будто пытался осознать происходящее.

— Ты... ты заставила его поджечь дом, пока сама осталась внутри? — его голос стал хриплым, почти испуганным. Он не верил. Он не хотел верить.

Я подняла на него взгляд, сквозь жар, сквозь гул крови в ушах.

— Да, — усмехнулась я. — Именно это я и сделала.

С каждой секундой становилось всё горячее. Стены дрожали, дерево потрескивало, пламя лизало углы комнаты, будто оно уже знало, что победит.

— Из-за твоей одержимости артефактом «Неугасаемой боли», — продолжила я, — ты не можешь использовать магию, и поэтому мы все тут сгорим. Ты обрёк себя, и ты знаешь это.

Я смотрела на него с презрением, даже когда пепел начал оседать мне на плечи.

— Вот в чём наша разница, Кристиан. Ты боишься умереть. А я — нет.

Он усмехнулся. Его глаза вспыхнули холодным огнём.

— Значит, ты не знаешь. Или знаешь — и оттого уже окончательно свихнулась, — прошептал он почти нежно, но в этом шепоте было больше яда, чем в его криках.

Я нахмурилась, не понимая. Кристиан опустил взгляд — на мой живот. И его губы скривились в мерзкую, самодовольную улыбку.

— Похоже, первородный гибрид хорошенько тебя оттрахал... — протянул он, — ...раз оставил тебе такой подарочек.

Я замерла. Мой мозг как будто отказался воспринимать услышанное. Сердце заколотилось сильнее, в ушах загудело. Я не верила. Не могла поверить. Это была ложь. Просто ещё один способ вывести меня из равновесия, сломать. Но...

Я вспомнила эти недели... Я всё списывала на стресс, на бессонницу, на страх. А теперь... теперь я осторожно опустила руку на свой живот, как будто пытаясь почувствовать что-то — кого-то — внутри. Рука дрожала. Нет. Нет. Этого не могло быть. Хоуп... это был всего один раз. Хоуп была исключением.

Кристиан хохотнул. Его глаза сверкали торжеством. А потом он резко замахнулся и ударил меня кулаком в челюсть. Боль ослепила. Я с глухим стоном рухнула на пол, ударившись плечом о край сломанного стула.

Он наклонился, занося ногу, как будто хотел ударить меня по животу. Я резко прикрыла его руками, сжавшись в комок. Не из-за себя. Уже не из-за себя. Всё вокруг горело, полыхало, рушилось — но в ту секунду всё моё существо сосредоточилось только на защите этого хрупкого, крошечного "может быть".

Кристиан зло выругался, отступил. Он метнулся к двери, в панике оглядываясь — огонь уже добрался до потолка, чердак с треском осыпался вниз, искры сыпались, как дождь. Он побежал, отчаянно, словно зверь, загнанный в ловушку.

А я осталась лежать на полу, прижимая руки к животу, сквозь слёзы, сквозь копоть, сквозь боль. Пламя уже трещало прямо возле меня, но я едва ли это чувствовала.

Я думала только об одном — я не могла быть беременной. Это просто невозможно. Моё тело слишком измотано, слишком измучено. Бои, удары, магическая перегрузка, постоянный страх, отсутствие сна, голод... Как плод вообще мог выжить в таком аду?

Нет. Всё это — уловка Кристиана. Он солгал. Хотел дезориентировать меня, сломать в нужный момент. Он знал, куда бить. Знал, какой страх глубже любого ножа.

Но я не дам ему победить.

Я резко поднялась с пола, чувствуя, как подкашиваются колени. Голова кружилась, комната плясала перед глазами, будто была нарисована в огне. Я схватилась за стену, чтобы не упасть, и вышла из комнаты, следуя туда, куда, как мне казалось, направился Кристиан.

Если здесь был выход — один-единственный, не забаррикадированный моими людьми, — я не позволю ему сбежать. Он не выйдет из этого дома. Если я погибну — он погибнет со мной. Это не угроза. Это клятва.

Я закашлялась. В горле горело, язык распух, как будто я глотала угли.

Ненавижу огонь.

Слишком много его в последние дни. Слишком много сожжённого — домов, тел, душ.

Я пошатывалась по коридору, придерживаясь за обугленные стены. Мимо пролетела искра, и где-то в глубине дома что-то обрушилось с грохотом. Пламя подбиралось всё ближе, его дыхание было в спине. Мне казалось, оно смеётся надо мной. Как и он.

И вдруг — мысли перескочили.

Мои братья.

Я знала, что подожгу дом, когда сама буду внутри. Это был риск. Огромный. Почти самоубийственный. Но я сознательно выбрала его. Я знала, что так будет правильно. Но... Я не написала им даже письма. Ни одной строчки. Ни одного прощания.

Почему?

Потому что боялась, что это сделает смерть реальной? Потому что надеялась, что выживу?

А может... потому что мне нечего было сказать? Я так часто была зла на них, кричала, спорила... А теперь — только огонь, дым и горькая тишина внутри меня.

Зато я вспомнила строки, написанные всего час назад, в тот момент, когда мы с Домиником тщательно продумывали наш план. Тогда мне казалось, что у меня ещё есть время, что мысли мои будут яснее, но в какой-то миг всё внутри сжалось — и я начала писать. Это было не письмо в обычном смысле. Это было прощание. Исповедь. Шепот души.

Если ты это читаешь — я тень,

Значит, кончилась моя метель.

Я — как песня, ушедшая в ночь,

Ты — огонь, что мне не зажечь прочь.

Я оставила строки тебе —

Не прощайся, прости в тишине.

Между взрывом и сердцем — шаг,

Но я выбрала свет, а не мрак.

Ты не знала, но в каждом сне

Я жила не с собой — с тобой во мне.

Если звёзды падут — не молчи.

Это просто я... шепчу с ночи.

Я написала это только Беатрисе. Не смогла написать братьям — сердце не выдержало бы. Было слишком больно даже подумать, что это письмо станет последним касанием. Я знала, что они бы не простили себе, даже если бы ни в чём не были виноваты. Но Беатриса... она поймёт. Она всегда чувствовала тени между строк.

Я оставила ей эти стихи. И всего пару предложений. «Не вините никого. Особенно себя. Особенно Доминика. Он просто выполнил то, о чём я его просила — и он сделал это с такой болью в глазах, какую я не забуду никогда. Можете винить меня. Можете даже ненавидеть. Но знайте — я сделала это по собственной воле. Не из страха. Не из слабости. А потому что так решила. Потому что я люблю каждого из вас больше, чем себя. Потому что иногда, чтобы спасти тех, кого любишь, приходится исчезнуть.»

Если я выбрала пламя — то и Кристиан станет моим последним танцем. Лишь бы найти его. Лишь бы успеть, пока всё вокруг не рассыпалось в пепел вместе со мной.

Огонь жал мне грудь, воздух был тяжёлым, как будто каждая секунда сковывала движения. Я опёрлась рукой о стену, потому что всё плыло перед глазами — и от жара, и от ярости, и от ужаса. Говорят, я похожа на маму. Может быть. Особенно сейчас. По крайней мере, если и умру — то как она. С огнём в крови и решимостью в сердце.

Я увидела Кристиана. Он орал на своих людей, раздавая приказы, разъярённый, как зверь. И в этот момент я перестала думать. Я появилась за его спиной, схватила первое, что попалось под руку — это оказалась тяжёлая табуретка — и со всей силы ударила его по затылку.

Он резко обернулся, с диким блеском в глазах, и мгновенно прижал меня к стене, сжав горло. Пальцы его были холодны, как сама смерть.

— Умрём в один день, дядечка, — прохрипела я с усмешкой, даже не пытаясь освободиться.

В этот момент я услышала низкий, гортанный рык. Сердце сжалось. Сверху, прямо со второго этажа, прыгнула его пантера. Грациозная, чёрная, как сама ночь, она приземлилась рядом, всего в нескольких шагах от нас. Оскалилась, показав клыки, и уставилась прямо на меня. Сомнение пронеслось в голове: не умру я, как мама. Меня просто разорвёт на части пантера этого безумца.

Кристиан усмехнулся, будто наслаждаясь моментом, а затем медленно отступил в сторону.

— Draven! — выкрикнул он.

Я знала, что это значит с Эллорианского. Атакуй.

Я бросилась прочь, не глядя назад, хотя сердце билось так сильно, что заглушало даже звук собственных шагов. Но пантера была быстрее. Через секунду она перепрыгнула меня, и уже оказалась впереди. Её глаза сверкнули хищным блеском, и она приготовилась к прыжку.

Я инстинктивно выставила руку — надеясь, что она почувствует во мне кровь Элленсфортов. Что инстинкт удержит её. Но она только сильнее зарычала и прыгнула.

Я повернулась и рванула назад, но успела сделать всего пару шагов, когда острая боль разорвала плечо — её клыки впились в меня, как горячие ножи. Я закричала от ужаса и боли. Вес зверя сбил меня с ног, и я упала, вжавшись в пол, чувствуя, как её зубы и когти рвут меня на части.

Кричала. Орала, как раненый зверь. Кристиан и его люди исчезли — бросили меня одну. Пантере было всё равно. Она продолжала рвать меня. Я пыталась отбиваться, но силы уходили. Она была почти моего роста и минимум вдвое тяжелее. Я не могла ничего.

Пока моя рука не наткнулась на что-то холодное, острое. Осколок стекла.

Я схватила его, даже не заметив, как порезала себе ладонь. И вонзила его назад, вслепую, туда, где, по моим ощущениям, должна была быть морда пантеры. Я не видела её — лежала на животе, всё сливалось в адскую неясность боли и ярости.

Она взвизгнула. Я попала ей в глаз.

Зверь отскочил, скулил, брызгала кровь. И в эту секунду, в это жалкое мгновение между жизнью и смертью — я поднялась. Неуверенно, на коленях, затем на ногах, облокотившись о стену. Кровь капала с руки, по лицу стекали слёзы, смешанные с потом и пеплом.

Я побрела вперёд. Куда — не знала. Главное — прочь. Пока ещё жива. Пока сердце всё ещё бьётся.

Огонь был уже повсюду. Он пожирал всё на своём пути — стены, мебель, воздух. Жар становился невыносимым. Казалось, будто сама реальность плавится. Каждый вдох давался с усилием, как будто дым пробирался в саму душу, выжигая внутри всё живое. Грудь сдавило, глаза слезились, мир начал дрожать.

Сзади раздался знакомый, пугающе хриплый рык. Пантера. Я знала этот звук — он не сулил ничего хорошего. Адский огонь за спиной, зверь — следом. Я, хромая от боли в ноге, из последних сил побежала вперёд, куда глаза глядят. Только бы не сдаться. Только бы не остановиться.

Я влетела в первую попавшуюся комнату, где огонь ещё не добрался до потолка и стен. Тяжело захлопнула за собой дверь, чувствуя, как дрожат руки. Замка не было. Я прижалась к двери всем телом, сжимая ручку, всем своим весом удерживая её от бешеного напора зверя. Пантера с другой стороны в ярости налетела на дверь, и я почувствовала, как дерево прогибается под её ударами.

Оборачиваясь, я заметила их. Кристиана. Его людей. Все они пытались пробить дыру в стене с другой стороны комнаты, используя топоры, мебель, всё, что попадалось под руку. Они пытались спастись. Паника исказила их лица. Но не лицо Кристиана.

Он повернулся ко мне. Его взгляд был холоден, сосредоточен. Он усмехнулся — хищно, почти с наслаждением — и сделал шаг в мою сторону. Его шаги были размеренны. Он не спешил. Он знал: выхода у меня нет.

И тогда я поняла. Я сделала выбор.

Одним движением я оттолкнулась от двери, и в ту же секунду в комнату ворвалась пантера. В порыве адреналина я выбежала из комнаты, а зверь устремился за мной, не раздумывая. Мне было всё равно. Лучше умереть от клыков этой твари, чем попасть в руки Кристиана. Пантера хотя бы убьёт меня быстро. Она не будет играть. Она не будет мучить. Не будет ломать меня, как он. И не сделает кое-что хуже, чем убийство.

Я мчалась по коридору, спотыкаясь, опираясь на стены, почти ползком, пока вдруг не осознала — тупик. Конец пути. Разрушенный потолок. Пламя, сужающееся кольцом. Нет выхода.

Я обернулась. Пантера неслась ко мне, как сама смерть. Она оскалилась, зарычала низко и грозно. Затем прыгнула. Удар был мгновенным — боль пронзила руку, клыки вонзились в плоть. Я вскрикнула, попыталась ударить её в нос, но сил не осталось. Я упала на пол, будто весь вес мира навалился на меня.

В глазах всё плыло. Слёзы, дым, кровь. Всё смешалось. И в этом полумраке, среди багровых теней, я увидела силуэт. Он двигался спокойно. Размеренно. Словно всё это было частью тщательно продуманного спектакля. Я знала этот силуэт до мельчайших черт.

Кристиан.

Он приближался. Его губы были искривлены в усмешке — ледяной, злобной, самодовольной. Он был уверен, что победил. Но если он умрет, то со мной в один день, потому что он отсюда не выберется. В этом я была уверена. 

Как вам глава? Она далась мне очень тяжело, ведь мотивации вообще нет. Единственное, что радует - это каникулы. Прошу писать комментарии, ведь они очень придают мне мотивации. Каких персонажей хотите больше? О чем хотите узнать больше