Секреты души

Джул

Я выдохнула, когда мы вошли в зал. Воздух в помещении был напряжённый, почти осязаемый. Все разговоры вмиг стихли, как будто по команде. Головы повернулись в нашу сторону. Взгляды впивались в нас. Моё сердце бешено застучало.

Мы сели за стол. Я почувствовала, как спинка стула холодит сквозь платье. Моя ладонь случайно коснулась руки Джонни— он был так же напряжён, как и я.

— Рад, что мы наконец смогли собраться все, — произнёс Джексон, нарушая молчание. Его голос звучал ровно, но я знала, он следит за каждым движением. Он посмотрел на Джеффри, и в его взгляде было чуть больше, чем простая вежливость. — Вы так много времени проводите в Испании, что будто ваш клан там, а не здесь.

— Уверен, что моя жена прекрасно с этим справляется, — отозвался дядя Джеффри, наигранно улыбнувшись. Он скосил глаза в сторону тёти Мортиши. Она тут же закатила глаза и скривилась, как будто съела что-то кислое. Джонни и Зейд прыснули от смеха, не в силах сдержаться.

Тётя Мортиша буквально ненавидела дядю Джеффри. Ну, а кто бы любил человека, с которым тебя заставили жениться по кровному договору? Все знали. Все. Что она изменяла ему направо и налево — как, впрочем, и он ей. Их брак был фарсом, удобным союзом между двумя родами. И больше ничем.

— Здесь больше заслуги Кармелии и Каса, мне кажется, — спокойно сказал Джонни, переводя разговор. Он посмотрел на них, и те слабо улыбнулись в ответ. Словно по сигналу, к нашему столу подошли официанты, в строгой чёрной форме. Один за другим они налили вино в наши бокалы.

— Выпьем за тех, кто должен был быть сегодня с нами... — начала я, но договорить не успела.

— За Фабиано и Серафину! — уверенно произнесла тётя Мортиша, вскидывая бокал. Губы её дрожали, но голос не подвёл.

Я сразу же перевела взгляд на дядю Джеффри. Боковым зрением. Осторожно. Он напрягся — видно было, как сжались его плечи, как дрогнула рука, сжимавшая нож.

— Они должны были быть здесь, — поддержал Джексон. Его голос стал грубее. Он тоже знал. Все знали.

— За Фабиано и Серафину, — натянуто улыбнулся дядя. Глаза его оставались пустыми. Фальшиво-почтительными. А Зейд смотрел. Он не отводил взгляда. Он знал, что сегодня всё начнётся. Что сегодня он будет пытать дядю Джеффри.

Я взяла нож, отрезала кусок стейка и положила в рот. Жевала медленно, внимательно, наблюдая за дядей. Впитывала каждую деталь. Он не замечал, как выдал себя.

— Всё уладилось с Ди Санте? — спросил он между глотками вина. Голос звучал небрежно, но в нем сквозило что-то ехидное.

— Если под "уладилось" ты имеешь в виду войну, которая разгорелась между нами, то да, — спокойно ответил Зейд. Его тон был ледяным. В этот момент взгляд Джонни пересёкся с Касом. Они оба поджали губы. Стыдливый жест. И виноватый.

Особенно у Джонни. Это он убил наследника Ди Санте. Он. Все винили его в этом. По крайней большинство. Я, Джексон, Зейд и некоторые другие – нет. Мы никогда не можем винить друг друга. Потому что мы семья.

— Если бы некоторые идиоты действовали разумно, всего этого бы не было, — прошипел дядя. Его голос стал похож на шипение змеи. В зале повисла тишина. Все уставились на него. Джексон напрягся. Зейд тоже. А Джонни... Джонни просто вздохнул. Он знал, что виноват.

— Да, он идиот, — произнёс Зейд медленно, почти ласково, но это была та ласковость, от которой хочется бежать. — Но каждый бы из нас сделал бы то же самое. Не так ли?

Мои брови приподнялись. Что? Зейд защищает Джонни? Какого чёрта?

— Он назвал нашу сестру шлюхой. Так что должен радоваться, что он умер быстро, а не жил в муках, — добавил Зейд. Его голос сорвался на низкое рычание. Он смотрел дяде в глаза. Прямо. Без страха. Вызов.

И тогда я поняла. Всё. Началось. Зейд больше не сдерживается. Он уже решает, как именно будет его пытать. Под ногтями, скорее всего. Или иголками. А может, и тем, что он вырезал у пленников глаза — я не хотела это знать.

— У каждого из нас есть свои грехи. Или ты у нас самый святой? — спросил он. Его голос был почти насмешкой, но глаза... глаза были безжалостны. Дядя тоже это понял. В его взгляде отразилось понимание. Он понял, что мы знаем. Всё.

Он резко двинулся, собираясь встать, может, убежать. Но позади него уже стоял Доминик. Он схватил его за плечи с такой силой, что дядя осел обратно в кресло, словно марионетка.

— Что происходит? — с тревогой спросила тётя Мортиша. Она явно чувствовала, что это не просто семейная ссора. Не просто банкет.

Я встала. Мои колени чуть дрогнули, но я удержалась.

— Разве не ты был тем, кто заказал убийство нашей матери? — произнесла я. Мой голос звучал неожиданно чётко. Без дрожи. Без сомнений.

– Джексон?.. – растерянно произнесла Хлоя, её голос дрожал. Она окинула взглядом всех за столом, явно не понимая, что происходит. Джексон стоял как статуя, не сводя взгляда с Джеффри, его челюсть была напряжена, пальцы сжаты в кулаки.

– Я не понимаю, о чём ты говоришь, – процедил Джеффри, его голос стал хриплым, почти рычащим. – Так что засунь свою глупую ложь себе в зад. – Он посмотрел мне прямо в глаза, с таким презрением и злобой, что у меня мурашки пробежали по коже.

Прежде чем кто-либо успел что-то сказать, Доминик шагнул вперёд и с силой ударил Джеффри в челюсть. Раздался глухой хруст. Голова Джеффри резко дёрнулась в сторону, он чуть не упал со стула. Я резко обернулась к Доминику — его лицо всё ещё оставалось непроницаемым, как будто он только что поправил галстук, а не врезал человеку.

– Ублюдок охренел?! – заорал Джеффри, прикрывая рукой разбитый рот, из которого тонкой струйкой текла кровь.

– Джеффри Равенскрофт, – громко и чётко произнёс Джексон, подойдя ближе. – Вы обвиняетесь в убийстве Серафины Элленсфорт.

В зале повисла мёртвая тишина. Даже дышать стало трудно.

– Это ложь! – взвизгнул Джеффри, его голос сорвался. Он дёрнулся, но Доминик снова положил на его плечо ладонь — спокойную, тяжёлую, словно предупреждение.

– Неужели? – послышался новый голос, и все повернулись к двери. Там стояла Беатриса. Холодная, как ледяной ветер. В её взгляде не было ни капли страха.

– Вы ей верите?! Она лгунья! – закричал Джеффри, чуть ли не захлёбываясь гневом. – Она всегда врала! Она... она...

– Отведите моего любимого дядю ко мне в подвал, я с ним мило побеседую, – ухмыльнулся Зейд, его голос звучал почти весело, но глаза были полны тьмы.

– Что, чёрт возьми, происходит?! – воскликнули Кас и Кармелия в один голос. Они встали, явно сбитые с толку, и одновременно встревоженные.

Доминик не дал Джеффри времени очухаться. Быстрым движением он надел на его руки кайданы, зачарованные, чтобы тот не мог использовать магию. Металл сверкнул на свету, и дядя дёрнулся, как пойманное животное.

– Тебе стоит признаться и объяснить, почему ты решил это сделать, как можно раньше, – твёрдо сказал Джексон, его голос звучал, как приговор.

– О, не стоит, – перебил Зейд, усмехаясь. – Мне нравится, когда они сначала врут, а потом орут.

– Я ничего не понимаю! – закричала тётя Мортиша, вскочив со стула. Она выглядела шокированной, растерянной, её губы дрожали, как у человека, который вот-вот расплачется — но из страха, не из жалости.

– Джеффри Равенскрофт является убийцей Серафины Элленсфорт, – холодно повторил Джексон. – И он понесёт полное наказание за это. Также, если вы не против, тётя, мне придётся проверить ваши воспоминания. На случай, если вы были с ним заодно.

– Какого хрена?! – выкрикнула Кармелия, вскочив. – Папа не может быть убийцей тёти Серафины! – её голос срывался, она сжимала кулаки. – Если вам это сказала эта идиотка Беатриса, то это точно ложь! Она хоть раз в жизни говорила правду?! Почему вы верите ей, а не моему отцу?! Он же ваша семья!

– Потому что у нас есть доказательства, – спокойно, почти устало, ответил Джексон. – Больше, чем слова. Улики, воспоминания, разговоры, поддельные счета. И... показания.

– Это ложь! Это всё ложь! – закричала Кармелия, уже со слезами. – Папа! – её голос надрывался. Джеффри попытался повернуться к ней, но Доминик сдержал его.

– Папа! – вновь закричала она, бросившись вперёд, но Кас успел перехватить её. Она вырывалась, кричала, проклинала всех подряд, пока Джексон не взмахнул рукой. Кармелия сразу же обмякла в объятиях Каса, теряя сознание.

– Уведите её, – спокойно сказал Джексон. – Ей нужно прийти в себя... всем нам нужно.

И пока охрана уводила Джеффри, а Зейд следовал за ними с почти звериным блеском в глазах, за столом повисла гнетущая, леденящая тишина. Началась новая глава. Кровавая.

– Джексон! – выкрикнула Хлоя, голос её дрожал, но в нём было что-то властное. Только тогда он посмотрел на неё. В его взгляде читалась усталость и внутренняя борьба, но прежде чем он успел что-то сказать, Хлоя решительно подошла ближе. В следующее мгновение она запрокинула голову к нему и зло что-то прошептала – слова её были неразборчивыми для окружающих, но Джексон внимательно смотрел на неё. Она что-то зло говорила, но он будто не замечал. Лишь зачаровано смотрел на неё. Он смотрел на неё с такой любовью, даже когда она злилась.

Через несколько секунд она резко схватила его за руку, как будто боялась, что он исчезнет, и потащила в сторону лестницы. Она шла быстро, почти с гневом, параллельно продолжая говорить сквозь зубы что-то колкое. Джексон не сопротивлялся. Он просто позволил увести себя, будто сдался.

Я обернулась и посмотрела на Каса и тётю Мортишу. Их взгляды были пустые, будто кто-то вырвал из них всю жизнь. Казалось, они стояли в комнате телом, но душой – где-то далеко. Я хотела что-то сказать – хотя бы пару слов, чтобы утешить их, хоть как-то. Но Кас опередил меня.

– Ничего не говори, – зло произнёс он, резко повернувшись ко мне. – Поверь, ты только хуже сделаешь. – Его голос был полон горечи и боли, и в его глазах плескалась злость, но, возможно, она не была направлена лично на меня. Он просто не знал, куда выплеснуть это всё. Я надеялась на это. Хотя в душе знала, что его злость точно направлена на меня. На всех нас.

Слёзы наполнили мои глаза. Они жгли, как будто это была не вода, а огонь. А чего я, собственно, ожидала? Всё ведь и правда должно было быть так. Никто не обязан понимать. Никто не обязан прощать.

Тётя Мортиша молча подошла к Кармелии, аккуратно положила её на диван. Та всё ещё была без сознания. Тетя села рядом и, почти механическим движением, провела рукой по её щеке, как мать, которая не знает, как помочь своему ребёнку. Кас резко вышел из гостиной, и, похоже, вовсе из дома.

– Мне жаль... – прошептала я. Слеза скатилась по моей щеке и упала на пол. Тётя Мортиша обернулась и посмотрела на меня. В её взгляде было столько усталости, что казалось – если ещё хоть кто-то скажет ей хоть слово, она просто не выдержит.

– Ладно, – глухо сказала она. – Но это ничего не меняет. – Она тяжело вздохнула. – Знаешь, мне наплевать, что будет с ним. Но мои дети... они будут страдать. А это единственное, что меня волнует. Так что... нет. Это ничего не меняет. Я не прощу вам того, что вы заставили теперь пережить их.

Она снова посмотрела на Кармелию. Словно ждала, что та очнётся и всё окажется сном. Но этого не случилось.

– Но ты была близкой подругой нашей матери, – напомнил Джонни, голос у него чуть дрожал. – Разве тебе не важно, что тот, кто виновен в её смерти, найден?

Тётя медленно повернулась к нам.

– Да, Серафина была мне как сестра, – сказала она, и голос её стал тише. – А вы... вы для меня как дети. Но разница в том, что теперь страдают мои дети. – Она с нажимом выделила слово «мои», будто это было единственное, что имело значение.

Я тяжело вздохнула и повернулась. В дверях всё ещё стояла Беатриса. Она молча наблюдала за происходящим, словно боялась двигаться.

– Почему ты вышла? Здесь могло быть опасно! – взволнованно сказала я, подходя к ней.

– Если бы здесь и правда было опасно, я бы уж точно вышла, – устало прошептала она. – Потому что здесь ты. – В её голосе не было упрёка – лишь тихая, болезненная привязанность.

– Пошли. – Я осторожно взяла её за руку. Она еле стояла на ногах, и мне пришлось поддерживать её. Шаг за шагом мы двинулись в сторону лестницы, и я чувствовала, как она всё больше обессиливает. Как будто всё произошедшее высосало из неё остатки энергии.

Мы поднялись на второй этаж, и я сразу же открыла дверь своей комнаты. Завела её внутрь и мягко помогла лечь на кровать. Беатриса без сопротивления опустилась на подушки, и почти сразу же закрыла глаза. Её дыхание было тихим и ровным, но я знала – она не спит. Просто пытается спрятаться от мира, пусть даже на пару минут.

Я уже собиралась выйти, дать ей отдохнуть, как вдруг она прошептала:

– Пожалуйста... останься. Я не хочу быть одна. – Голос её был едва слышен, почти нечеловечески хрупкий.

Я замерла. Несколько секунд просто стояла, а потом подошла к кровати и аккуратно села рядом. Она не открыла глаз, но я видела, как её плечи чуть расслабились. И тогда я тоже позволила себе немного тишины. Потому что сейчас... нам обеим нужно было просто немного побыть не одними.

— Я буду рядом, — прошептала я, почти неслышно, будто боялась разрушить ту хрупкую тишину, что повисла в комнате. Беатриса не ответила. Она не пошевелилась, не издала ни звука. Только медленно, почти лениво, повернулась на бок. Её рука легла мне на живот — неожиданно крепко, как будто она пыталась убедиться, что я не исчезну. Обняла, как тогда, когда мы были счастливы.

Я отрывисто выдохнула, поражённая этим касанием. Оно было таким тёплым, таким родным, что я на мгновение забыла, как дышать. Просто сидела, полусогнувшись, опершись локтем об матрас, не в силах пошевелиться. Её лицо мягко прижималось к моей талии. Наверное, она уже спала. Или просто делала вид, чтобы не говорить. Может, боялась сказать лишнее. Или наоборот — не сказать ничего.

Моё сердце стучало так громко, что казалось, Беатриса могла его услышать. Оно било тревогу, зная, что я снова на грани. На грани решений, ошибок, откровений. Я сидела так несколько минут. Минуту? Десять? Я потеряла счёт. Пока внезапный звук не пронзил воздух, как выстрел. Телефон.

Я моментально дёрнулась, схватила устройство и, затаив дыхание, быстро отключила звук. Я не хотела будить Беатрису. Не могла. На экране мигало имя. Имя, которое раньше заставляло моё сердце биться быстрее.

Клаус.

Я застыла. Просто смотрела на экран, будто в надежде, что он исчезнет сам. Имя, которое совсем недавно означало для меня безопасность. Любовь. Будущее. Сейчас — оно казалось чужим. Ненастоящим. Не вовремя. Я выключила звук. Легко. Решительно. Положила телефон рядом, но не отрывала взгляда от экрана. Он продолжал мигать. Продолжал звать меня. А я... я не отвечала.

Я не могла.

Потому что внутри всё кричало о другом.

Я снова посмотрела на Беатрису. На её спокойное дыхание. На то, как её пальцы, всё ещё лежащие у меня на животе, едва заметно дрожат. Она спала? Наверное. Или тоже боролась с тем, что чувствует. С тем, что между нами.

Я чувствовала, как внутри поднимается что-то странное. Горькое. Светлое. Нежное. Щемящее. Что-то, чего не должно было быть. Я скучала. Чёрт возьми, я так скучала за этим. За её касанием. За её теплом. За ней. Не за прошлым. Не за воспоминаниями. А именно за ней — живой, реальной, рядом.

Я вдруг поняла, что после Кристиана, после той ночи, когда мне казалось, что я умру — никто, НИКТО, кроме неё, не смог бы вернуть меня к жизни.

Ни Джексон, ни Зейд, ни даже Джонни — никто из них не спас бы меня так, как это сделала она. Только Беатриса. Она была единственной, кто смог достучаться до моего разломанного сердца. Только она вытянула меня из тьмы. Не словами. Не обещаниями. Просто... своим присутствием. Своей тишиной. Своей любовью, которая всё ещё теплилась где-то глубоко, под пеплом.

И вот сейчас, когда она вот так лежит, прижавшись ко мне, я не знаю, что делать. Я вздрогнула — от осознания, от воспоминаний, от того, насколько сильно мне этого не хватало. Насколько сильно я запуталась.

Какого чёрта? Я не должна так чувствовать. У меня есть Клаус. Я с ним. Я...

Я люблю его.

Правда?

В последнее время всё стало слишком странным. Я слишком сильно отдалилась от него. Я почти не думала о нём. Но я сбрасывала это всё на проблемы в Аллистополе. Всё слишком запутанно, всё горит, всё рушится. Конечно, в таких условиях трудно думать о любви. Я уверяла себя: это временно. Это пройдёт. Я вернусь к нему. Слишком много проблем. Да, это точно из-за этого. Не из-за чего-то другого. Не из-за Беатрисы

Но теперь я не была уверена. Я начинала думать... а вернусь ли?

Клаус — не Доминик. Я люблю Клауса. Люблю больше Беатрисы. Я ведь совсем недавно сама сказала Беатрисе, что люблю Клауса больше неё. Я сама это произнесла. Значит, это правда, да? Это должно быть правдой. Это лишь временное помутнение. Это невозможно. Я должна любить Клауса.

Но почему тогда, когда она вот так рядом, когда её рука обнимает меня, когда её дыхание касается моей кожи, — я чувствую себя наконец нормальной?

Далия сказала, что я предназначена для него. Поэтому это невозможно, что мои чувства к нему охладели. Невозможно. Но теперь всё чаще мои мысли возвращаются к одному: а правда ли я его люблю? У меня ведь буквально нет выбора не любить его. Этот выбор был сделан за меня.

Я так часто про это задумывалась. Я была рождена для него. Но теперь у меня появился новый вопрос: если я была рождена для Клауса, то почему я любила Беатрису ещё за пять лет до нашей встречи? Или наше предназначение начало действовать только после неё? Я ничего не понимаю.

Раньше со мной такого не было. Я была верна. Я знала, чего хочу. Да, когда-то я любила Беатрису — но это было до. До Клауса. До всей этой истории. До судьбы, до пророчеств, до Далии, которая сказала, что я предназначена ему. Это должно что-то значить, правда? Я должна любить Клауса. Почему всё это начало происходить?

Я не знала.

Я просто смотрела на неё. Мою Беатрису. Мою боль. Мою радость. Мою первую и, возможно, самую настоящую любовь. Она была настоящей, потому что я делала выбор. Никто иной. Я не была предназначена для неё. Я просто выбрала её, как и она меня.

И думала:

А если выбор всё-таки был? И я просто не знала об этом?

Беатриса слегка пошевелилась, и я сразу же посмотрела на неё. В слабом свете ночника её лицо казалось особенно хрупким, как будто любое слово могло разбить её на осколки. Она не открыла глаза, но губы её дрогнули, и голос, едва слышный, будто откуда-то издалека, проник в моё сердце.

— Иногда дом — это не место, а люди, — прошептала она так тихо, что я едва разобрала слова. Мой взгляд метнулся к ней, полон растерянности. Я была уверена, что она спит.

— Да... — прошептала в ответ я, и голос мой предательски дрогнул. Я действительно не знала, что сказать. У меня защемило в груди, будто что-то важное, хрупкое и давно забытое внезапно проснулось внутри.

— Ты была моим домом, Джули-Джу, — сказала она и чуть заметно улыбнулась, не открывая глаз.

Моё сердце резко сжалось, будто кто-то взял его в ладони. Я никогда не слышала, чтобы она называла меня так... не с той болью, что слышалась в её голосе.

— Ты была моим тоже, — ответила я, чуть склоняясь к ней ближе, чтобы она точно услышала. Потому что она должна это знать. Обязательно. Хоть сейчас.

Мы долго молчали. Было слышно только, как за окном шелестит ветер, цепляясь за ветви, и как мерно дышит Беатриса.

А потом она вдруг вновь прошептала, так тихо, что я подумала — это сон.

— Знаешь, я всегда завидовала тебе. Всегда.

Я удивлённо и с тревогой посмотрела на неё.

— Почему? — спросила я, не понимая, откуда взялась эта зависть. Мы были вместе, рядом, близко... разве было место для неё?

— Твой отец... он любил тебя. По-настоящему. А ты любила его. У тебя были хорошие отношения с братьями, ну... кроме Зейда. — она усмехнулась слабо, почти незаметно. — Но даже он... даже он, каким бы ни был, был частью семьи. Тебя защищали. Тебя ждали. О тебе заботились. А твой отец... он заботился и обо мне. Даже больше, чем мой собственный.

Я почувствовала, как что-то сжимается внутри меня. Я не знала, что сказать. Я не знала, что она чувствовала это всё это время. Я не знала... или, может, не хотела знать.

— Мне жаль, — прошептала я, почти инстинктивно, и мои пальцы невольно скользнули в её волосы. Они были мягкие, пахли чем-то родным, почти забытым. Я запуталась в них, как в воспоминаниях, которые приходят только ночью, только когда уже слишком поздно всё исправить.

— Я люблю тебя, Джулиана, — прошептала она, тихо, почти невесомо, как дыхание. Я молчала. Просто смотрела на неё. — И я знаю, что ты меня не любишь... — она на секунду замялась, будто эти слова резали её изнутри, — ...но мне наплевать.

В её голосе не было обиды или упрёка — только бескрайняя, пугающая искренность.

— Для меня это ничего не меняет. Мои чувства... они всё те же. Такие же сильные, такие же глупые, такие же настоящие. Я хочу, чтобы ты была со мной. Чтобы ты была моей. Но... — её голос дрогнул, — ...я также хочу, чтобы ты была счастлива.

Пауза повисла между нами, долгая и тяжёлая, как вечность.

— И если с Клаусом ты счастливее, чем могла бы быть со мной... я уйду. Я оставлю тебя в покое. Ты хочешь этого?

Её глаза были всё ещё закрыты. Может, ей было страшно услышать мой ответ. А может, она уже знала его.

Я должна была сказать "да". Должна была. Я ведь выбрала Клауса. Я должна быть с ним. Но когда я открыла рот, чтобы это сказать — ничего не вышло. Никакого "да". Потому что это была бы ложь. И я поняла это только сейчас. Я не хочу, чтобы она уходила.

Я продолжала молчать, как и Беатриса. И теперь начала тревожиться. Очень. Я просто хотела жить спокойно. Без драмы. Без страха. Без этих разговоров, раздирающих изнутри. Но, чёрт побери, это было невозможно.

Я почувствовала, как сердце начало бешено колотиться в груди. Словно оно пыталось вырваться наружу. Я сглотнула. Горло пересохло. Я должна любить Клауса. Я должна. Он подходил мне. Он меня любит.

Почему тогда всё это так больно?

Я вновь чувствую себя проклятой предательницей. Может, это во мне. Может, это моя суть. Я так поступала с Домиником. А теперь... теперь с Клаусом. Я не сделала ничего физически. Ничего такого, что можно было бы назвать изменой. По крайней мере, я на это надеялась. Но иногда... мысленная измена хуже. Жестче. Грязнее.

Я обрывисто выдохнула, пытаясь удержаться на плаву, не захлебнуться в тревоге. Рефлекторно потянулась к своей шее — туда, где остался шрам. Хотела почувствовать кожу под пальцами, зацепиться за знакомую боль. Но не успела.

— Не делай этого, — прошептала она.

Глаза Беатрисы открылись. Зелёные. Раньше яркие, сияющие, как весна. А теперь — тусклые, уставшие, будто потушенные ветром.

— Не причиняй себе боль,— снова прошептала она. — Причиняй мне, если хочешь... но только не себе.

Я замерла. Просто замерла с рукой, зависшей в воздухе. Потом медленно опустила её. Не дотрагиваясь. Она смотрела на меня. Так, как когда-то давно. Так, как никто другой не умел.

— Поговори со мной. Только не делай себе больно... - умоляюще прошептала она.

Я попыталась улыбнуться. Слабо, неловко. Но искренне.

Протянула руку и легко коснулась её запястья. Ощутила пульс. Её пульс. Он бился. Он был живой. Она была рядом. Раньше это всегда успокаивало меня. Услышать, что она здесь. Что с ней всё в порядке. Что я не одна.

— Я здесь, — прошептала она, совсем тихо. Так же, как и я совсем недавно — Я всегда рядом с тобой, детка. — На последних словах она вдруг слегка ухмыльнулась и подмигнула.

И в этот момент я поняла, как сильно мне не хватало её.

— Ненавижу тебя, — закатила глаза я, голос мой дрогнул, но Беатриса даже не шелохнулась. Конечно, она знала, что я не имела в виду то, что сказала. Мы обе знали.

— Что будет с Джеффри? — тихо, почти беззвучно, спросила она, закрывая глаза. Я повторила за ней этот жест — может, чтобы разделить её утомление, а может, чтобы не выдать свои собственные мысли.

— Элленсфорты всегда отплачивают за предательство, — прошептала я, чувствуя, как эти слова отдаются эхом внутри меня. Как будто я говорила не только ей, но и себе самой.

— Элленсфорта может убить только Элленсфорт, — произнесла она, будто повторяя древнюю клятву. Голос её звучал как эхо прошлого, полное горечи и тайн.

— Да, но он никогда не был Элленсфорт, — сказала я в ответ, чувствуя, как в груди сжалось что-то родное. — Но он умрёт всё равно. — Мои слова повисли в воздухе. На мгновение наступила тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием Беатрисы. Я заметила, как её пульс стал тише, спокойнее. Она заснула. Это хорошо. Это правильно. После всего, что ей пришлось пережить... после той боли, которую моя семья когда-то ей причинила.

— Я думаю, что я всё ещё люблю тебя, — прошептала я, уже зная, что она не услышит. Но мне нужно было сказать это. Просто чтобы не сойти с ума. Просто чтобы хоть что-то осталось настоящим. Я сидела, чувствуя, как время растягивается — может, минуты, может, часы. Всё слилось в одно сплошное "теперь".

И вдруг — резкий звук. Дверь с грохотом распахнулась. В проёме показался Джонни. Я сразу бросила на него взгляд, полный злости и усталости, и приложила палец к губам — тишина, прошу тебя. Он замер, увидев Беатрису, и на его лице тоже отразилась злоба. Но она была направлена на меня.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то громкое, колкое — как всегда. Я метнула в него предупреждающий взгляд.

— Срочно спустись, — прошептал он, его голос звучал напряжённо, тревожно.

— Что происходит? — спросила я, чувствуя, как моё сердце забилось быстрее.

— Зейд всё разузнал. Теперь решают, как умрёт Джеффри, — тихо ответил он. Я тяжело вздохнула. Всё слишком быстро, слишком беспощадно.

Осторожно я попыталась убрать руку Беатрисы — она всё ещё крепко держала меня, как будто во сне искала опору. Это было больно — не физически, а как-то глубоко внутри. Я медленно, стараясь не разбудить её, встала и последовала за Джонни, чувствуя, что впереди — только мрак.

***

Зейд

Я смотрел на окровавленное тело дяди, с каждой секундой всё глубже вонзая нож в его плоть. Руки мои дрожали, но не от страха — от ярости, от боли, от невыносимого желания справедливости. Нет, не просто справедливости — возмездия. Я делал это с такой злостью, с какой не делал ничего в своей жизни. Каждый удар был за маму. За её крики. За её обгоревшую кожу. За то, как она кричала, пока пламя поглощало её живьём. А огн знал, что делал. Он допустил это. Он устроил это.

Теперь — его очередь гореть.

Я ходил по подвалу туда-сюда, как зверь в клетке. Кровь на полу, кровь на моих руках, вонь дыма и металла — всё слилось в один безумный вихрь. Но этого было недостаточно. Я хотел большего. Хотел, чтобы он страдал не в сто, не в тысячу, а в миллиарды раз сильнее, чем она. Моя мать.

Я вытащил из кармана пачку сигарет и с трудом попав в рот одну из них, закурил. Зажигалка дрожала в пальцах. Табачный дым разрезал напряжённый воздух, но не приносил никакого успокоения. Я хотел только одного — услышать его мольбы. Услышать, как он ломается.

— Говори! — взревел я, резко обернувшись.

Он поднял голову. Глаза едва открыты. Один из них заплыл, став почти чёрно-синим, губы растресканы, по подбородку текла кровь. Его тело — развалившийся мешок из костей и синяков. Но в глазах — всё ещё упрямство.

— Почему ты сделал это? Почему ты так поступил с ней?! — голос сорвался, как крик изнутри моего детства, из самых болезненных воспоминаний.

Он кашлянул. Кровь попала на его подбородок. Потом — слабым, едва слышным голосом произнес:

— Потому что... все хотят власти...

Я застыл. На секунду замолчал. Потом громко засмеялся — истерически, не по-настоящему. Этот смех был ужасным, пугающим даже для меня самого. Я подошёл ближе и схватил его за ворот рубашки.

— Власти?! Ты смеёшься надо мной?! — мой голос сорвался в яростный хрип. — Ты, блядь, и так был главой клана! У тебя было всё! — Я ударил кулаком ему прямо в челюсть.

Он ничего не ответил. Только смотрел. В этом взгляде больше не было гордости. Только страх и... сожаление? Или это просто мои иллюзии?

Но всё равно. Он не уйдёт от ответа.

— Но быть главой всех ведьм — куда лучше, чем просто возглавлять один клан, — произнёс он хриплым голосом, и его губы при этом едва шевелились. Я молча выдохнул дым, глядя на него сквозь сизую пелену, не отводя взгляда. Он говорил спокойно, почти как будто объяснял школьнику элементарные вещи.

— Там должны были быть вы все, — продолжил он, — все, не только Джулиана и Серафина. Только... — он хмыкнул, как будто вспоминал с оттенком иронии, — только Фабиано вызвали срочно, по какому-то важному делу, и он решил взять с собой Джексона. А вы все вдруг решили поехать с ними.Это разрушило весь план. Вы не поехали в тот домик у озера, как было задумано.

Он на мгновение замолчал, как будто давая мне время переварить сказанное. Я не перебивал — только затянулся сигаретой глубже. Он продолжал:

— Джулиана... она была просто избалованным ребёнком, которому Серафина не могла ни в чём отказать. Всегда баловала её, как стеклянную куклу. Это и погубило Серафину. То, что они поехали туда вдвоём, без охраны. Как глупо. Как наивно. — Он усмехнулся, будто ему нравилось разворачивать этот кошмар, как сцену из театральной пьесы. — Если бы вы все тогда умерли, клан бы перешёл к Мортише, как ко второму ребёнку. А я... я был бы рядом. Второй глава. Её муж. Тень у трона. Но тень, которая управляет светом.

Я замер. Меня обдало ледяной волной. Гнев внутри нарастал, как шторм.

— Ты идиот, — прошипел я сквозь зубы, сдерживая ярость. — Кристиан ведёт войну с моим братом, потому что уверен, что именно он должен стать главой. Ты хоть понимаешь, насколько он одержим? Думаешь, он бы уступил эту власть своей сестре? Женщине? — я насмешливо фыркнул, выдыхая дым прямо в его лицо. — Не смеши меня.

Я подошёл ближе. Его тело слегка дёрнулось, но не от страха — от предчувствия боли. Я смотрел на него, не мигая. Затем медленно, намеренно прижал раскалённый конец сигареты к его губам. Резкий хрип, рык, сдавленный вопль боли вырвался из его горла. На коже остался красный, круглый ожог.

Но я не остановился.

Одной рукой я резко сжал его щеки, заставляя открыть рот. Он пытался отстраниться, но сил у него почти не осталось. Я быстро сунул сигарету ему в рот — ещё горячую, почти не догоревшую, с пеплом на краю. А потом, не давая ему выдохнуть, заставил рот захлопнуться.

— Жри, тварь, — прорычал я, наблюдая, как он судорожно дёргается, пытаясь выплюнуть. Но я держал крепко. Он попытался оттолкнуть меня, задыхаясь, закашлялся, но я только сильнее вжал пальцы в его лицо.

Каждый миг с ним — это капля расплаты за тех, кто уже не вернётся. За мою мать. За всё.

В комнату ворвался Гром. Его когти скользнули по деревянному полу, а в глазах пылала первобытная злоба. Он зарычал, оскалив клыки, прямо глядя на Джеффри. На мгновение показалось, что он сейчас вцепится в него безо всякого разрешения — как дикий зверь, учуявший свою добычу. Его грудь ходила ходуном, а слюна капала с зубов.

— Позже, Гром, — произнёс я, не удостоив его взгляда. Даже не стал говорить это на Эллорианском. Зачем? Моё внимание было полностью сосредоточено на дяде.

Я подошёл к столу и взял нож. Его рукоять, тёплая от огня, словно сама подталкивала к действию. Я двинулся к Джеффри. Его взгляд метался — то ко мне, то к Грому, то к потолку, будто он надеялся, что кто-то вмешается. Но никто не придёт. Здесь только мы. Только наказание. Только правда, вырезаемая на коже.

Я приблизился вплотную. Он начал мотать головой, но я вдавил его в спинку стула. Мои пальцы уверенно легли ему на лоб, и я медленно, мучительно точно начал выводить каждую букву. Серафина. Каждая линия была как ожог, как символ, как суд. Кровь быстро залила лицо. Она стекала по щекам, попадала в глаза. Он зашипел от боли.

Я отступил, чтобы осмотреть работу. Прищурился. Что-то не так. Одна из букв чуть сместилась.

— Ты дёрнулся тогда, — сказал я раздражённо. — Теперь вышло неровно. Придётся переделать.

Я взмахнул рукой, и рана начала медленно затягиваться, кожа стягивалась под действием заклинания. Он замычал, пытаясь вырваться, но уже поздно. Я вновь подошёл ближе, снова начал вырезать. Буква за буквой. Он кричал. Он рычал. Но всё, что я делал — ухмылялся. На то я и Палач. Это — моя работа.

Когда закончил, снова отступил. Идеально. Теперь она — на его лбу. Имя той, кого он предал. Пусть все видят. Пусть он никогда не забудет.

— Итак, — начал я весело, как будто приглашая к дружеской игре, — что ты выберешь? Я снова вырву тебе зубы... или пойдём по старинке — ногти?

Он бросил на меня взгляд, полный ненависти. Молчал. Как будто молчанием сможет сохранить остатки достоинства.

— Хорошо, тогда я сам выберу, — продолжил я, поигрывая ножом в руках. — Помню, как ты пытался укусить меня в прошлый раз. Это было... забавно. Значит, зубы — не лучший вариант. Хотя... — я приподнял бровь, — может, именно их стоит вырвать, чтобы ты больше не пробовал. Хм... дилемма. — Я на секунду задумался. — Ладно. Всё же зубы. Они как-то... символичнее.

Я подошёл к столу, взял щипцы. Тяжёлые, металлические, холодные.

— Представь, что ты на приёме у доброго стоматолога. У дяди Зейдика, — сказал я, улыбаясь и подходя ближе. Он попытался отвернуться, но я схватил его за щёки и силой заставил открыть рот.

— А теперь — скажи «Ааа».

Я выбрал нужный зуб. Он был идеален для этого. Зацепил щипцами, начал медленно тянуть. Он взвизгнул. Я видел, как его пальцы сжались в кулаки, как глаза вылезли из орбит. Но я не спешил. Я наслаждался этим моментом.

— Уверен, зубная фея принесёт тебе что-то... особенно неприятное, — произнёс я, и резко дёрнул.

Зуб с хрустом вышел, оставив после себя кровь и крик.

— Ты психопат, — выплюнул кровь дядя, его голос дрожал от боли и ненависти.

Я наклонил голову, позволяя словам проникнуть в сознание, затем ухмыльнулся, отступая к столу с инструментами.

— Да, я такой, — весело произнёс я, пробегая пальцами по холодному металлу ножей, щипцов и других орудий. Каждый из них имел свою историю, своё предназначение.

Из тени раздался голос, холодный и резкий:

— Он сказал что-то?

Джексон вышел из полумрака, его глаза сверкнули в тусклом свете лампы. Он был воплощением безмолвной угрозы, его присутствие всегда вызывало напряжение.

Я ухмыльнулся, не отрывая взгляда от дяди.

— Мало кто может молчать, когда я в деле, — произнёс я с ноткой самодовольства.

Джексон перевёл взгляд на Джеффри, его лицо осталось бесстрастным, но в глазах читалось понимание. Он кивнул, соглашаясь со мной, затем подошёл к столу с инструментами. Его рука потянулась к массивному ножу с широким лезвием. Я наблюдал, как металл начал накаляться под действием его магии, становясь ярко-красным.

Без лишних слов Джексон приблизился к дяде. Джеффри попытался отстраниться, но путы держали его крепко. Джексон, не моргнув, прижал раскалённый нож к щеке Джеффри. Запах горящей плоти наполнил комнату, смешиваясь с металлическим ароматом крови.

Джеффри завопил, его тело дёргалось в конвульсиях, но Джексон удерживал нож на месте, заставляя его прочувствовать каждую секунду мучений.

— Она чувствовала это в миллионы раз сильнее, — прошипел Джексон, его голос был полон сдерживаемой ярости. Он смотрел прямо в глаза Джеффри, заставляя его осознать всю глубину своей вины.

Наконец, Джексон отнял нож. Кожа дяди прилипла к лезвию, отрываясь вместе с ним, обнажая обожжённую плоть. Я наблюдал за этим с мрачным удовлетворением. В нашей семье психопатия была не отклонением, а нормой. Джексон всегда умел скрывать свою тёмную сторону, но в такие моменты она проявлялась во всей красе.

Не давая Джеффри времени прийти в себя, Джексон сделал следующий шаг. С тем же раскалённым ножом он провёл глубокий порез от брови через глаз до щеки. Кровь хлынула из раны, заливая лицо дяди. Джексон наблюдал за этим без эмоций, затем, с неожиданной яростью, ударил его кулаком в челюсть. Сила удара опрокинула стул, и Джеффри рухнул на пол, задыхаясь от боли.

Джексон выпрямился, его дыхание было ровным, как будто ничего не произошло. Он повернулся ко мне, наши взгляды встретились. В его глазах читалось требование.

— Заставь его пожалеть о содеянном, — прошипел он, его голос был ледяным. — Выйди в зал через полчаса.

— Как прикажете, глава, — с наигранной почтительностью произнёс я, делая преувеличенно глубокий поклон. Джексон, остановившись у двери, бросил на меня оценивающий взгляд и усмехнулся, затем стремительно покинул подвал, громко захлопнув за собой тяжёлую дверь. Звук эхом отозвался от каменных стен, подчёркивая гнетущую атмосферу помещения.

Я повернулся к Джеффри, который, несмотря на изнеможение, смотрел на меня исподлобья.

— Ну что ж, продолжим наше веселье, — хихикнул я, чувствуя, как адреналин разливается по венам, придавая моим движениям особую лёгкость.

Схватив со стола электрошокер, я приблизился к дяде, его глаза расширились от страха, но он не произнёс ни слова. Я прижал устройство к его горлу, ощущая под пальцами дрожь его тела.

— Давай посмотрим, как ты выдержишь это, — прошептал я, нажимая на кнопку.

Разряд электричества пронзил его тело, заставив его выгнуться в конвульсиях. Он задыхался, пытаясь вырваться из оков боли, но я удерживал его, наслаждаясь каждым мгновением его мучений.

— Чувствуешь? — спросил я, убирая шокер и позволяя ему отдышаться. — Это только начало.

В подвале царил полумрак, лишь слабый свет пробивался сквозь решётчатое окно под потолком. Я подошёл к выключателю и включил лампу, висящую прямо перед лицом Джеффри. Яркий белый свет ослепил его, заставив зажмуриться и отвернуться.

— Не прячься, дядя, — усмехнулся я, возвращаясь к столу с инструментами. Мой взгляд скользнул по разнообразию орудий пыток, и я выбрал нож с тонким, но острым лезвием.

Подойдя к нему, я без предупреждения вонзил нож в его ладонь, прибивая её к подлокотнику стула. Крик боли вырвался из его горла, эхом разнесшись по подвалу.

— Это за маму, — прошипел я, глядя в его глаза, полные боли и ненависти.

Я не знал, сколько ударов нанёс ему — время потеряло значение. Каждый порез, каждый удар кулаком приносил мне странное удовлетворение. В какой-то момент я обхватил его шею руками, сжимая, пока его лицо не начало синеть. Но я вовремя остановился, отпуская его и позволяя глотнуть воздуха.

— Нет, ты не умрёшь так легко, — сказал я, вытирая кровь со своих рук о его рубашку. — Ты должен страдать намного больше.

Мои глаза остановились на топоре, висящем на стене. Я знал, что если возьму его, то не смогу сдержаться. Глубоко вдохнув, я отвернулся от него, пытаясь успокоить бурю эмоций внутри.

— Но пока что... — начал я, вновь беря в руки нож и приближаясь к нему с мрачной решимостью.

— Зейд! — раздался резкий мужской голос, прерывая моё занятие. Я обернулся и увидел Джонни, стоящего в дверном проёме. Его лицо выражало смесь нетерпения и лёгкого раздражения.

— Все ждут тебя, — добавил он, скрестив руки на груди.

Я закатил глаза, чувствуя, как раздражение нарастает внутри.

— Я только начал веселится, — проворчал я, бросив взгляд на Джеффри, который едва держался в сознании.

— Я знаю, — усмехнулся Джонни, его губы изогнулись в кривой улыбке. — Но Джексон настоял, чтобы ты немедленно поднялся.

С тяжёлым вздохом я бросил окровавленную тряпку на пол и последовал за Джонни. Мы быстро поднялись по скрипучей лестнице на первый этаж, где атмосфера была напряжённой и гнетущей.

В гостиной царила тишина. Джулиана сидела на диване, её руки были сцеплены, а взгляд устремлён в пол. Её лицо выражало глубокую задумчивость, тень беспокойства скользила по её чертам. Хлоя стояла рядом с Джексоном, их пальцы были переплетены, создавая ощущение единства и поддержки. Джексон, с его всегдашней аурой власти, выглядел особенно сосредоточенным. Доминик, опираясь спиной о стену, наблюдал за всеми с непроницаемым выражением лица, его глаза внимательно следили за каждым движением.

Я оглядел собравшихся, ощущая напряжение, витавшее в воздухе.

— А где Пемброк? — спросил я с притворной весёлостью, надеясь разрядить обстановку. Однако мой комментарий вызвал обратный эффект. Джулиана резко подняла голову, её глаза метали молнии в мою сторону.

— Это семейный разговор, — холодно произнёс Джексон, его голос был твёрдым и непоколебимым.

Я приподнял бровь, чувствуя, как во мне закипает раздражение.

— Тогда почему он здесь? — кивнул я в сторону Доминика, который, хотя и был близок к семье, официально не являлся её членом.

Хлоя сделала шаг вперёд, её глаза вспыхнули решимостью.

— Потому что он отвечает за нашу безопасность, возглавляя охрану, поэтому ему необходимо быть в курсе всего. К тому же, он часть семьи, — её голос был мягким, но в нём звучала стальная нотка.

Я глубоко вздохнул, осознавая, что спорить с Хлоей бесполезно. Она всегда обладала способностью ставить меня на место без лишних слов. Никто не спорит с Хлоей.

***

Джул

Я продолжала сидеть на диване, стараясь переварить всё, что произошло за последние часы. Комната наполнялась напряжённой тишиной, которую словно можно было резать ножом. Зейд прошёл мимо и остановился возле меня, совсем близко, но не сел. В это же время Джонни с громким вздохом плюхнулся на диван по другую сторону, тяжело выдохнув, словно сражённый всем происходящим.

— Мы сожжём его заживо? — неожиданно спросила я, сама удивившись своим словам. Вопрос вырвался у меня как вспышка ярости, не поддающейся контролю. Все мгновенно уставились на меня, поражённые не меньше, чем я сама. — Что? Он поступил так с нашей мамой. Разве он заслуживает иного?

— Я согласен с принцессой, — весело произнёс Зейд, скрестив руки на груди, будто в его голосе прозвучала не игра, а решимость.

— Я тоже, — Джонни поднял руку, словно голосуя на собрании, но при этом в его глазах читалась неуверенность.

— Но это будет ударом по всем Равенскроф, — напомнил Джексон, глядя в сторону, словно опасался встретиться с нами взглядами.

— Кстати, насчёт них... Ты полазил в воспоминаниях тёти Мортиши? — вдруг сменил тему Зейд, явно улавливая, что ситуация может зайти слишком далеко.

— Да. Тётя Мортиша невиновна, — спокойно произнёс Джексон, утвердительно кивая, как будто только что вернулся из глубин чужих воспоминаний.

— Так мы сожжём Джеффри заживо или нет? — спросил Джонни, теперь уже заметно растерянный, переводя взгляд с одного на другого.

— Да подожди ты со своим сжиганием, — устало закатил глаза Джексон. — Такое решение не принимается в одночасье.

— Это может привести к войне между нами? — напряжённо спросила Хлоя, её голос звучал хрупко, как хрусталь на грани разбития.

— Само убийство главы клана приведёт к войне. Неважно, как именно мы это сделаем, — ответил Зейд, не поднимая голоса, но в его тоне звучала обречённость.

— Сюда уже едут дядя Габриэль и остальные, — сказал Джексон, словно это было финальной точкой во всей дискуссии.

— Мне кажется, мы просто не успеем решить, как убьём Джеффри, — вздохнул Джонни, в голосе его проскользнула ирония, — потому что дядя Габриэль убьёт его раньше.

— Вероятнее всего, — подтвердила я, поднявшись с дивана и чувствуя, как по коже пробегает холодок. Я медленно направилась к выходу, не оборачиваясь.

— Куда ты идёшь? — окликнул меня Джонни, вставая вслед за мной.

— Я уже высказала всё, что хотела, — лишь бросила я, чувствуя, как внутри нарастает усталость, переходящая в онемение. — Пусть Алекс зайдёт ко мне, когда приедет, — добавила я спокойным тоном, стараясь не выдать своей тревоги.

Не дожидаясь ответа, я быстро поднялась по лестнице на второй этаж. Каждый шаг эхом отдавался в груди, как будто сердце отбивало тревожный ритм. Я осторожно повернула ручку двери и, приоткрыв её, увидела, что Беатриса всё ещё спит. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, что резко контрастировало с хаосом за пределами этой комнаты.

Я подошла к тумбочке, стараясь не шуметь, и взяла свой телефон. На экране светились несколько пропущенных вызовов от Клауса. Я тихо выдохнула, сжимая телефон в ладони, будто тот мог унять волнение. Развернулась и также тихо покинула комнату, прикрыв дверь за собой.

Выйдя в коридор, я неуверенно остановилась, а потом всё же набрала его номер. Прошло всего несколько секунд, прежде чем в трубке раздался его голос.

— Клаус, — натянуто улыбнулась я, будто пытаясь выжать из себя каплю прежней лёгкости. Хотя, если быть честной, я сомневаюсь, что способна сегодня вообще улыбаться.

— Как ты? — спросил он, и в этом простом вопросе было столько тепла, что я невольно замерла.

— Нууу... — протянула я, слегка закатывая глаза. — У нас дома сейчас много чего происходит. А у вас? Всё в порядке?

— Я не могу позвонить своей девушке просто так? — услышала я знакомую усмешку в его голосе.

— Не знаю, — пожала плечами я, хотя он этого, конечно, не видел.

— Может, мне и вправду нужна твоя помощь. Совсем немного, — произнёс он с нарочитой невинностью, от чего я сразу насторожилась.

— И в чём именно? — спросила я, прищурившись.

— Люсьен заключил какую-то кровавую сделку с той стервой, — сказал он, понижая голос. — Но какую именно — не признаётся. А нам нужно знать.

— Он имеет в виду... — вдруг в трубке раздался крик Кола. — Не могла бы ты связаться со своей любимой бывшей и разузнать, что там за кровавая сделка? Это срочно!

— В принципе — могу. Но насчёт «срочно»... Это вряд ли. Она сейчас немного... не в состоянии, — с запинкой ответила я.

— Что значит «не в состоянии»? Умерла, что ли? — недоверчиво переспросил Кол, явно не до конца понимая ситуацию.

— Нет! — моментально возмутилась я, чуть не выкрикнув. — Просто сейчас не лучший момент. Я поговорю с ней, как только смогу, обещаю.

— Джули! — внезапно услышала я крик Джонни, донёсшийся снизу. Я резко обернулась, сердце пропустило удар.

— Я разберусь с этим, как только смогу. Мне нужно идти, — быстро проговорила я в трубку, после чего, не дожидаясь ответа, сбросила звонок.

— Что? — спросила я, устремив взгляд на Джонни, который стоял внизу, явно чем-то встревоженный.

— Джеффри рассказал кое-что ещё, — произнёс напряжённо Джонни, его голос был натянут, будто струна перед разрывом. Он даже не стал смотреть на меня — просто резко развернулся и быстрым шагом направился вниз по лестнице. Я, чувствуя, как в груди скапливается тревога, поспешила за ним, не задавая вопросов.

Мы прошли первый этаж, который, к моему удивлению, оказался абсолютно пуст. Ни звука, ни движения — только гул моих шагов отдавался от стен, как эхо. Затем мы начали спуск в подвал, где воздух казался более тяжёлым, почти липким от напряжения.

Когда Джонни открыл дверь, я вошла первой. Освещение было тусклым, стены — голыми, холодными, будто хранили в себе чужие тайны. Джексон и Зейд стояли по обе стороны от фигуры, привязанной к стулу. Это был Джеффри. Он выглядел измотанным, но в его взгляде всё ещё было что-то наглое, дерзкое.

— Что он сказал? — спросила я, скрестив руки на груди, пытаясь держать себя в руках.

— Скажи ей то, что сказал нам, — приказал Джексон, его голос прозвучал холодно, как лезвие ножа.

Джеффри поднял на меня глаза. Они не дрогнули.

— Я и Кристиан работали вместе, — сказал он, будто произносил что-то обыденное. — Я помогал ему. План был — убить твоего отца... убить тебя. — Он сделал паузу, словно ждал реакции. — Он должен был убедить всех вас, но, как видно, у него снова не вышло.

Я сжала кулаки, но голос мой остался спокойным:

— Ты всё ещё работаешь с ним?

— Да, — без колебаний ответил он. — И он идёт по вас. Он идёт за своим троном.

— Почему ты помогал Кристиану? — вмешался Джексон. — Если он станет главой, то ты никогда не станешь.

— Он пообещал мне важную роль при его правлении, — произнёс Джеффри, с оттенком гордости. — Я был бы его правой рукой.

— Как давно он идёт по нас? — хмуро спросил Зейд.

— Уже два года, — отозвался тот.

Я вздрогнула. Эта цифра, два года, ударила меня словно током. Сразу же перед глазами всплыл Лэган — день, когда Майклсоны просили нас перевести, что он говорил. Когда Клаус впервые сказал, что я ему нравлюсь. И тогда Лэган произнёс имя: Кристиан. Сказал, что он идёт. Что он убьёт мою семью. Я тогда не выдержала и ударила его... и вот теперь всё встало на свои места.

— Что-то он не спешит, — пробурчал Зейд, но голос его был настороженным.

— Поверь, теперь поспешит, — усмехнулся дядя, прислонившись к стене. — Он придёт. И заберёт то, что считает своим.

— Или мы убьём его, — усмехнулся Джонни, подходя ближе. — Так же, как тебя, ублюдок, — бросил он в сторону Джеффри.

Тот лишь улыбнулся. Его взгляд пронзал меня, словно он видел больше, чем должен.

— Кристиан всегда рядом с тобой, — произнёс он, не отводя глаз.

Я сжала губы и прошептала:

— Я и не сомневалась...

После этих слов я повернулась и вышла из подвала. Воздух в гостиной показался почти свежим, но не легче. Первое, что я увидела — это Хлою, расхаживающую туда-сюда по комнате, словно в клетке. Её взгляд метался, руки нервно сжимались в кулаки.

— Всё в порядке? — сразу спросила она, быстро подойдя ко мне. В её голосе звучала тревога, искреннее беспокойство. Я не смогла ничего ответить, лишь тяжело и устало выдохнула. Одного взгляда оказалось достаточно — она всё поняла без слов.

Не колеблясь ни секунды, она пересекла комнату и крепко обняла меня. Я сразу же обняла её в ответ, как можно сильнее прижимаясь, словно хотела спрятаться от всего мира в этих объятиях.

— Что он сказал? — прошептала она мне на ухо, стараясь говорить как можно мягче.

— Кристиан... — лишь шепотом вырвалось у меня. Боль свернулась комом в горле, и я еле справилась с тем, чтобы не расплакаться прямо сейчас.

— Господи... — с тихим ужасом прошептала Хлоя, её глаза расширились от шока, а затем она осторожно поцеловала меня в висок. — Пойдем, я сделаю чаю, — прошептала она, чуть отстранившись. Я лишь медленно кивнула в ответ.

Мы вышли из комнаты, и я почувствовала, как тяжело дышать. Кажется, стены давили со всех сторон. На кухне я сразу же села за ближайший стул, следя за тем, как Хлоя ловко ставит чайник и достает чашки. Я бы хотела быть как она. Такой спокойной, собранной, сильной. Идеальной.

Вскоре она поставила передо мной чашку с чаем. Я сделала глоток. Тепло расползлось по телу, хоть внутри всё продолжало ломаться. Прошло всего несколько минут, когда на кухню вошёл Джексон. Лицо у него было напряжённым.

— Джеффри Равенскрофт будет сожжён на закате, — произнёс он, словно отдавая приговор.

— Так скоро? — Хлоя едва не выронила чашку. — Это уже через час!

— Да, — кивнул он, — но мы боимся, что Кристиан попытается освободить его до этого.

— Это будет... привселюдное убийство? — осторожно уточнила она, в её голосе звучала неуверенность.

— Мы сделаем это при участниках ВСК. Все будет официально, — коротко ответил Джексон.

— А как же Мортиша, Кармелия и Кассиодор? — Хлоя была напряжена как струна.

— Я... ничего не могу с этим поделать, — медленно ответил он, избегая её взгляда. Хлоя приподняла бровь.

— Я пойду к себе в комнату, — произнесла я, не желая мешать их разговору. Быстро поднялась и вышла в коридор. Но не успела сделать и пары шагов, как входная дверь резко распахнулась.

На пороге стоял дядя Габриэль. Его лицо пылало от гнева. Он буквально влетел в дом, а за ним следовали Алекс, Аарон, Даниэль, Ванесса, Майкл и Ксейден. Мирцеллы и Марселлы среди них не было.

Алекс сразу подошёл ко мне. В его глазах читалась тревога.

— Ты в порядке? — спросил он тихо, почти шёпотом. Я быстро кивнула и взяла его под руку.

— Мне нужно срочно поговорить с тобой, — сказала я взволнованно, ведя его по лестнице на второй этаж.

— Что происходит? — спросил он, стараясь не поднимать голос, но я слышала, как дрожит его дыхание.

Я не ответила. На полпути я вспомнила: в моей комнате сейчас Беатриса. Поэтому я резко свернула и вошла в одну из комнат для гостей.

— Я не знаю, что происходит, — начала я торопливо, почти захлебываясь словами, пока Алекс внимательно и с беспокойством смотрел на меня. Его взгляд был мягким, терпеливым, но мне казалось, что внутри меня бушует ураган, и я просто должна это выговорить. — Я действительно не знаю. Но в последнее время я... я всё меньше думаю о Клаусе. Всё меньше и меньше. И... — я замялась, не договорив, потому что Алекс неожиданно спокойно произнёс:

— Джулиана, у тебя сейчас слишком много проблем. Это нормально. Всё нормально.

— Нет! — вспыхнула я, почти в отчаянии. — Ты не понимаешь. Я будто... будто не хочу думать. Как будто я заставляю себя вспоминать его, будто внушаю себе: «Вот, думай о Клаусе, он тебе нужен, он важен». Но мне... мне нормально и без него. И это пугает меня. Я не должна чувствовать этого. Я должна любить его! Я ведь должна...

Алекс пристально уставился на меня. В его взгляде была не только удивлённость, но и нечто большее — настороженность, возможно, даже тревога.

— Ты должна? — медленно повторил он, будто проверяя, слышит ли правильно.

— Я люблю его! — быстро поправилась я, почувствовав, как внутри всё сжалось.

— Да? — спросил он, с ноткой сомнения в голосе. Я тяжело выдохнула, прикрывая лицо руками, словно надеясь, что это поможет унять сумятицу в голове.

— Одна ведьма... — начала я после короткой паузы. — Она рассказала мне, что я была рождена для Клауса. Что моя судьба — остановить войну между Майклсонами и Элленсфортами. Что я — связующее звено между двумя кланами.

— И? — Алекс прищурился. — Ты ей поверила? А если она просто солгала? Зачем тебе принимать это на веру?

— Я сначала тоже сомневалась, — призналась я. — Именно поэтому и проверила. Она говорила правду. Существуют записи, древние пророчества. Кто-то, рождённый среди Элленсфортов, должен будет связать себя кровью с Майклсонами. И, судя по всему, это я.

— Но если всё так, — медленно произнёс Алекс, — тогда как объяснить, что чары исчезают? Почему чувства уходят?

— Если бы я только знала, — прошептала я. — Но самое страшное не это. Самое страшное — что на фоне исчезающих чувств к Клаусу... ко мне возвращаются чувства к Беатрисе.

Алекс резко вскинул голову.

— Блядь, — выдохнул он, почти беззвучно. — Может, она тебя приворожила?

Я бросила на него саркастический взгляд, но он не отступал.

— А что? Ты подумай сама. Прошло шесть лет, Джул. Шесть лет! Ты была с Домиником, сейчас с Клаусом. У тебя были отношения, были другие возможности, но ты каждый раз... каждый раз возвращаешься к ней. К Беатрисе.

— Восемь, — тихо поправила я. Алекс удивлённо посмотрел на меня. — Восемь лет, если учитывать и то время, когда она мне уже нравилась, а мы ещё даже не были вместе.

— Господи... — выдохнул он. — И что ты собираешься делать? Бросать Клауса?

Я на несколько секунд замолчала, собираясь с мыслями. Всё было слишком запутанно.

— Нет, — быстро сказала я. — Я не могу сейчас бросить Клауса. Я должна понять, что происходит. Я не могу принимать такие важные решения на эмоциях, на растерянности. Мне нужно время. Нужно всё осмыслить.

— Наверное, ты права, — осторожно согласился Алекс. — Но если даже спустя время всё останется так же? Если чувства к Беатрисе не уйдут? Что тогда?

Я посмотрела ему прямо в глаза. Его взгляд был открытым, полным понимания. Я лишь пожала плечами, не зная, что ответить. Но где-то в глубине души... мы оба уже знали ответ.

— Эй, вы двое! — внезапно и резко распахнулась дверь, и в комнату ворвался Аарон, его голос звучал громко и весело. Мы с Алексом одновременно обернулись на него.

— Начинается веселье, — продолжил он, с широкой ухмылкой на лице, словно происходящее его только развлекало.

— Что значит «веселье»? — нахмурился Алекс, не сразу уловив суть.

Я тихо, почти шёпотом, ответила:

— Джеффри будут сжигать заживо...

— Что?! — Алекс словно остолбенел, его голос сорвался на полукрик. — Ты серьёзно? Это безумие!

Аарон лишь пожал плечами, как будто это было нечто обыденное.

— Я просто хочу посмотреть на лица Кассиодора и этой стервы, — с ухмылкой добавил он. — Ну ты понял... Кармелии.

— Они там тоже будут? — Алекс резко повернулся ко мне, его взгляд стал ледяным, полным обвинения.

Я молча кивнула. Мой голос застрял в горле.

— Ты знала. — он сделал шаг ко мне. — Ты знала об этом и всё равно поддержала это? Ты согласилась на то, чтобы человека... чтобы его просто взяли и сожгли живьём?

В его голосе звенела ярость, и он почти кричал. Мне пришлось сдерживаться, чтобы не заплакать.

— Я поддержала это, потому что он убил мою мать, — тихо, но чётко произнесла я. — Её тоже сожгли заживо.

Алекс замер, глядя на меня. В его глазах плескались боль, разочарование и какая-то немая борьба с собой. Несколько секунд он не произносил ни слова, потом резко отвернулся и направился к двери.

— Алекс! — выкрикнула я, сделав шаг вперёд, но он даже не обернулся. Дверь громко захлопнулась за его спиной.

Я осталась стоять в тишине, пока в уголках комнаты не раздался усмешливый голос Аарона. Он не пытался скрыть веселья.

— Первый бунт на корабле, — сказал он, склонив голову набок, почти с наслаждением разглядывая моё лицо. — И уверен, что за сегодня будет не последний.

Я бросила на него злой взгляд.

— Поверь, это уже не первый, — ответила я, поднимаясь с кровати. Мои ноги ощущали лёгкую дрожь, но я старалась не показывать волнения. Покинув комнату, я почувствовала, как Аарон безмолвно следует за мной, его шаги были едва слышны, но его присутствие ощущалось отчётливо.

Мы быстро вышли на улицу, где прохладный вечерний воздух обволакивал кожу. Обогнув массивный особняк, мы направились к заднему двору, где должно было произойти нечто ужасное. Сердце сжалось от осознания: мы собираемся сжечь человека на нашем собственном заднем дворе. Мысли вихрем проносились в голове, оставляя горький осадок.

Вокруг двора, словно тени, стояли охранники, их лица были скрыты в полумраке, но напряжённые позы выдавали готовность к действию. Круг замыкали Королевские Пантеры — величественные и опасные создания. Среди них были как приручённые нами звери, так и дикие, без хозяев. Отсутствие пантер, принадлежащих Кармелии, Кассиодору и тёте Мортише, было заметным. Возможно, это к лучшему; их присутствие могло бы привести к непредсказуемым последствиям, если бы те решили вмешаться.

Несколько пантер, почувствовав моё приближение, грациозно раздвинулись, создавая проход в центр круга. Я шагнула вперёд, ощущая на себе взгляды собравшихся. Аарон последовал за мной, его лицо сохраняло привычную усмешку, но в глазах читалось напряжение.

Мой взгляд скользнул по присутствующим. Слева стояли миссис Ваелус с Ашером; их фигуры были напряжены, лица скрывали эмоции. Чуть поодаль я заметила Ромео Кулииансво, его тёмные глаза метнулись в нашу сторону. На мгновение его взгляд смягчился, вероятно, приняв Аарона за Алекса, но, осознав ошибку, его лицо исказилось гневом, который я никогда ранее не видела. Аарон, уловив эту перемену, лишь сильнее усмехнулся, словно наслаждаясь ситуацией.

В центре двора стояли мои братья и Хлоя. Их лица отражали смесь решимости и беспокойства. Я ускорила шаг, стремясь присоединиться к ним, чувствуя, как сердце бьётся всё быстрее. С другой стороны находились дядя Габриэль с Ванессой и Даниэлем, который впервые не улыбался, его лицо было мрачным и сосредоточенным. Майкл что-то тихо говорил Ксейдену, их разговор был напряжённым.

На самом краю круга стояли тётя Мортиша вместе с Кармелией и Кассиодором. Кармелия встретилась со мной взглядом, полным ненависти и презрения; казалось, если бы взгляд мог убивать, я бы уже упала замертво. Возможно, у неё это было в планах на ближайшее время.

Круг окружали представители различных кланов, их лица были мало знакомыми, и я не стремилась их запомнить. Моё внимание было приковано к отсутствующим: Беатрисы и Алекса не было среди собравшихся. Алекс, без сомнения, не пришёл бы, даже если бы захотел; Королевские Пантеры пропустили бы его только по нашему приказу, а он вряд ли стал бы просить об этом. Беатриса, вероятно, всё ещё спала, не подозревая о происходящем.

Мой взгляд остановился на дяде Джеффри, привязанном к массивному деревянному столбу в центре двора. Вокруг его ног были сложены сухие ветки, готовые вспыхнуть от малейшей искры. Он выглядел измождённым, его лицо было бледным, глаза потускнели. Смерть, вероятно, стала бы для него облегчением. Всё это время он смотрел в сторону тёти Мортиши и своих детей, но, заметив меня, его взгляд переместился на меня, полный смеси эмоций, которые я не могла разобрать.

Я подошла к Джонни, стоявшему рядом. Он явно нервничал, его руки дрожали, взгляд метался. Я осторожно взяла его за локоть, пытаясь передать хоть каплю спокойствия, которого сама почти не ощущала. В этот момент время словно замедлилось, и каждый звук, каждый шорох казался оглушительным в ожидании неизбежного.

— Я Джексон Элленсфорт из клана «Теней богов», — громко, с вызовом и гордостью заявил он, его голос отдавался эхом. — Я сын прежних глав— Фабиано Элленсфорта и Серафины Элленсфорт. Я тот, кто носит их кровь, тот, в чьих венах течёт сила древних. Я глава всех ведьм, тот кто стоит во главе Верховного Совета Кланов. Я продолжение крови богов, и моя власть неоспорима. — Я клялся, — продолжил он, теперь медленнее, но с такой яростью в голосе, что воздух будто бы сгущался, — что каждый, кто предаст Верховный Совет Кланов, каждый, кто осмелится пойти против нас, умрёт крича. Не будет пощады. Не будет спасения.

— Ты не услышишь моего крика, — прошипел Джеффри сквозь зубы, но даже в его голосе звучала тень страха.

— Услышу, — с ледяной уверенностью ответил Джексон. — Услышу каждый твой вдох, каждую каплю боли. Потому что ты, Джеффри Равенскрофт, предал нас всех. Но больше всего — меня. Мою семью. Мою мать. Ты заказал убийство Серафины Элленсфорт, женщины, которая вела клан с мудростью и достоинством. Ты пытался уничтожить всё, что она создала. Ты хотел убить меня и мою семью. Ты хотел стереть из истории всё, что связано с именем Элленсфорт. И не только. — Джексон окинул взглядом всех присутствующих. — Ты поддерживал Кристиана Элленсфорта, предателя, чудовища, которое убило моего отца — Фабиано. Ты стоял рядом с тем, кто отрезал ему голову, словно он был никем. Ты предал не только свою кровь, но и нашу. Совет. Доверие. Всё, что нас связывало.

Джексон бросил взгляд на меня, а потом сразу же добавил:

— И это ещё не всё. Ты убил прошлую главу клана Солнцестояния. Ты пролил кровь, чтобы добраться до трона, который тебе никогда не принадлежал. Ты угрожал жизни нынешней главы — Беатрисе Пемброк, и её брату, Мейсену. Ты сеял страх, убивал, предавал, манипулировал, думая, что всё это останется безнаказанным.

Он на секунду замолчал, и в этой тишине можно было услышать, как кто-то затаил дыхание.

— Но Элленсфорты не забывают. Мы всегда отплачиваем за предательство. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь.

Он шагнул вперёд, разворачиваясь, и уже собирался подойти к Джеффри, но вдруг остановился. Его взгляд вновь упал на меня — пронизывающий, внимательный. Он видел мою дрожь, моё дыхание, мои колебания. Но он также видел огонь в моих глазах.

— Ты хочешь сделать это? — тихо, почти ласково спросил он. Я не сказала ни слова — просто кивнула. Мой голос мог предать меня, но мой выбор был сделан.

Джексон протянул мне факел. Он вспыхнул от его магии, пламя было ярким, горячим, живым. Я боялась огня с самого детства. Он снится мне в кошмарах, он горит на моей коже даже в воспоминаниях. Но сейчас... сейчас мне было всё равно. Этот огонь не мой враг. Этот огонь — мой союзник.

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. И ещё.

Каждый мой шаг отдавался гулким эхом, и Джеффри всё больше отводил взгляд. Его лицо больше не было таким уверенным. Я стояла перед ним — той, кого он хотел сломать, уничтожить, стереть. А теперь я держала в руках его приговор.

— За маму, — тихо прошептала я, ощущая, как в груди всё сжимается. Голос едва покинул мои губы, но он всё равно услышал.

— Ты делаешь это не только из-за неё, — так же тихо прошептал он, склонившись ближе, чтобы могли слышать только мы. Его голос был мягким, но в нём таилась сталь. — Это из-за неё.

Следующее мгновение разорвало тишину. Все присутствующие резко обернулись, когда моя Луна отступила назад, словно разрывая круг. Она никогда не делала этого без причины. Но сейчас она отступила, позволив войти только одному человеку. Беатрисе.

Она шла уверенно, грациозно, будто всё происходящее не имело к ней отношения, хотя я знала — имело. Луна замкнула круг сразу после её прохода, и тишина стала почти ощутимой. Несколько людей ахнули — королевские пантеры слушались только Элленсфортов или тех, кто прошёл Эллорианское обучение. А Беатриса... она не прошла ничего из этого. Но её впустили. Пантеры не рычали. Они просто наблюдали.

Она смотрела лишь на меня.

— Да, — прошептала я, будто признание, — за Беатрису... и за то, что он сделал ей. И нам.

Я не отводила взгляда, мои пальцы крепче сжали факел. Всё вокруг будто замерло. Только её глаза, мои мысли — и огонь, который я бросила в ветки. Он вспыхнул почти мгновенно, охватывая сухую древесину и охотно расползаясь по ней. Жар ударил в лицо. Я стояла, не двигаясь, как вкопанная, пока Джонни не обхватил мою ладонь и не потянул прочь от костра.

Позади слышались крики. Джеффри орал, захлебываясь страхом. Но среди всего этого шума я слышала только голос Кармелии. Её крики — это было отчаяние. Она кричала, умоляя остановить всё. Пыталась вырваться из рук охраны, чтобы броситься прямо в пламя. Я опустила взгляд, не в силах больше смотреть. Когда снова подняла голову — Беатриса всё ещё смотрела. Не осуждала. Не сочувствовала. Просто... смотрела. На меня. Как будто знала, что происходит в моей голове.

Я не могла смотреть, как горит Джеффри. Это было слишком похоже на то, как тогда горела мама. Перед глазами всплывали её волосы, охваченные пламенем, её крик. Я судорожно вдохнула, и всё растворилось. Мир исчез. Люди начали расходиться. Пантеры уходили вслед за охраной, главы склоняли головы и покидали круг. Я не обращала на них внимания.

Дядя Габриэль что-то говорил Джексону. Джонни просто вёл меня прочь.

— Убийца! — истерически заорала Кармелия. Этот крик вырвал меня из оцепенения. — Ведёшь себя, как невинная овечка, когда на самом деле — волк в овечьей шкуре!

Она приближалась ко мне, её лицо было перекошено от злобы и боли. Я остановилась.

— Кармелия, — выдохнула я, — мне жаль.

— О, неужели? — прошипела она. — Возможно, тебе не было бы жаль, если бы ты не убила моего отца!

— И что это бы изменило? — хрипло вмешался Джонни. — Джексон бы всё равно убил его. Только уверен, ты бы не побежала к Джексону с криками. Это ведь не Джули, верно?

— Да, но Джексон не называл себя моей самой близкой подругой! Не делал вид, что я ему дорога. А ты... ты предала меня.

Её слова резали сильнее, чем крики. Я молчала. Мне не было, что ответить.

— Думаю, мисс Равенскрофт нужен отдых, — раздался голос Зейда за нашими спинами. Он появился, как тень — тихо, но властно. Ему хватило одного взгляда, одного кивка — и охрана уже схватила Кармелию.

— Как ты смеешь?! — закричала она, вырываясь. — Ты хоть знаешь, кто я?!

Но охрана оставалась безразличной. Её ярость разбивалась о холодную стену равнодушия.

Где Кас? Где Мортиша? Почему они оставили её одну?

В этот момент к нам подошли Даниэль и Ксейден. Оба выглядели напряжённо. Ксейден избегал моего взгляда. Даниэль же смотрел прямо, обвиняюще.

— Это было жестоко, — сказал он, глядя мне в глаза. — Жестоко по отношению к Кармелии и Касу.

Слёзы обожгли мне глаза, но я ничего не сказала. Я посмотрела на Ксейдена — но он не ответил. Он отвернулся.

— Я пытал их отца, — вмешался Зейд, вставая передо мной, — так что лучше сказать это мне.

Он сделал шаг вперёд. Голос его стал ядом.

— Так скажи это мне, Даниэль.

— Ты ублюдок, — прошипел тот, не отводя взгляда.

— Зейд! — Джонни успел схватить его за руку до того, как тот ударил. Кулак завис в воздухе. Напряжение можно было резать ножом.

— Вам лучше уйти, — произнёс Джонни, глядя на них. Ксейден быстро кивнул и повёл Даниэля прочь.

Когда они ушли, я впервые позволила себе выдохнуть. Джонни снова взял меня за руку, крепко, будто боялся, что я исчезну. Мы пошли обратно в дом, оставляя за собой только пепел и обгоревшие крики.

Я сидела на мягком, уютном диване, чувствуя, как его обивка приятно пружинит подо мной. Рядом со мной сидел Джонни — он молча обнял меня, его рука лежала у меня на плече, а пальцы чуть заметно двигались, будто пытаясь меня успокоить. Я прижалась к нему сильнее, уткнувшись головой в его грудь. Сердце Джонни билось медленно и уверенно, и этот ритм дарил мне странное чувство безопасности, несмотря на весь хаос, творящийся вокруг.

В это напряжённое молчание ворвались шаги — в дом вошли Джексон, Хлоя и Зейд. На их лицах отражалось удивление, смешанное с осторожностью.

— Вы такие драматичные, — с издёвкой пробормотал Зейд, закатив глаза. Его тон был колким, почти насмешливым. Джексон бросил на него гневный взгляд, полный молчаливого укора.

— Что? — пожал плечами Зейд. — Почему они ведут себя так, будто их действительно волнует смерть Джеффри? — произнёс он с холодной отчуждённостью.

Во мне вспыхнула ярость. Всё, что копилось, прорвалось наружу.

— Меня волнует то, что теперь все ненавидят меня! — вскрикнула я, зло и громко. Мой голос прозвучал так резко и неожиданно, что Хлоя, Джексон и даже самоуверенный Зейд отшатнулись назад. — Кармелия и Кас не могут даже смотреть на меня! Тётя Мортиша полностью на их стороне. Даниэль тоже. А если с ними Даниэль, то и все остальные будут. Алекс злится на меня из-за того, что я согласилась на убийство Джеффри... — я запнулась на миг, всматриваясь в их лица, — ...и ведь он даже не знает, что это именно я убила его! Как только Даниэль расскажет обо всём Марселле и Мирцелле, они тоже отвернутся от меня. А если и они — то и дядя Габриэль. Он, может, и рад, что убийца его кузины мёртв, но встанет на сторону своих дочерей. В итоге... нас все ненавидят! — закончила я, неожиданно для самой себя с какой-то странной, почти весёлой интонацией, будто эта драма уже стала частью комедии.

— И? — спокойно приподнял бровь Зейд, словно вся эта буря эмоций не тронула его ни на йоту. — Значит, они потеряли лучшее, что было в их жизни, — сказал он с уверенностью, в которой было больше силы, чем в любой защите.

— Зейд прав, — твёрдо поддержал его Джексон, качнув головой. — Если такая причина — единственное, что удерживало их рядом с нами, значит, они и не стоили того, чтобы держаться за них.

— Я всегда прав, — самодовольно усмехнулся Зейд, скрестив руки на груди.

Хлоя, словно почувствовав, как напряжение немного спало, тихо подошла и села рядом с нами на диван. Её голос был мягок, почти шепчущий.

— Я уверена, что всё наладится. Просто дайте им немного времени. Это всё слишком неожиданно для них. Им нужно время, чтобы всё переварить, всё понять. Сейчас они реагируют импульсивно, на эмоциях, но потом всё может измениться.

— Может, ты и права, — наконец заговорил Джонни, впервые с начала разговора. Его голос был низким, спокойным, но в нём проскальзывала слабая надежда.

— Только не расстраивайтесь, — мягко прошептала Хлоя, крепко обняв нас с Джонни, словно пытаясь одной лишь силой своей теплоты удержать нас от окончательного падения в бездну отчаяния.

Мы сидели в молчании, укутавшись в тишину, пока Джексон вдруг не произнёс, глядя куда-то в пол с каменным выражением лица:

— Сейчас нам стоит думать не о прошлом... а о Кристиане.

Словно по сигналу, Хлоя резко повернулась к нему, её глаза сверкнули. В этом взгляде была боль, тревога и негодование. Джексон сразу замолчал, осознав, что его слова прозвучали неуместно.

Я нервно рассмеялась, почти истерично, как будто эмоции вырвались наружу в самой неуместной форме.

— Не везёт нам с дядями. — произнесла я, едва справляясь со смехом. Слова прозвучали горько, но всё равно комично. На несколько мгновений все замерли в напряжённом молчании, но потом Зейд не выдержал и прыснул, заливаясь смехом вместе со мной.

— Вам что, не смешно? — спросил он, всё ещё смеясь, сквозь слёзы глядя на Джексона, Хлою и Джонни, которые уставились на нас с выражением лёгкого ужаса и непонимания. Зейд выдохнул глубоко, с трудом успокаиваясь. — Но ведь это же абсурдно! — говорил он, продолжая смеятся. — Один дядя убил отца, другой — мать.

Его взгляд встретился с моим, и в этих глазах читалась безумная смесь сарказма и боли, сдобренная каким-то странным облегчением. Я попыталась отвернуться, чтобы не засмеяться снова, но губы предательски дрогнули, и я сдалась — новый приступ смеха вырвался из груди. Остальные смотрели на нас так, будто мы сошли с ума. Может, так и было.

— Знаете что? — неожиданно весело произнёс Джонни, привлекая всеобщее внимание. Он встал с дивана, отряхнул рубашку и сказал с вызывающей уверенностью: — Я хочу бухнуть и трахнуться. Вот прям сейчас.

— Нет! — воскликнул Джексон, вскочив на ноги. В его голосе звучала тревога, смешанная с раздражением. — Кристиан где-то здесь. Мы не можем терять бдительность.

— И? — приподняла бровь я, посмотрев на него с вызовом. — Кристиан всё это время был рядом. Не думаю, что он собирается вылезти из-под кровати именно сегодня. — говорила я, а потом с кривой полуулыбкой, добавила: — Я полностью за... но без второго пункта.

— Это может быть опасно, — не унимался Джексон, его голос стал жёстче, лицо нахмурилось.

— Послушай, — резко перебила я. — Я всерьёз думала, что не переживу эту неделю. Каждый день — это как новый кошмар. И знаешь что? Я всё ещё здесь. Я жива. И если вдруг завтра утром Кристиан появится, чтобы убить нас всех, я не хочу проводить свой последний вечер, прячась и дрожа. Я хочу жить. Хоть немного. Я хочу веселиться.

Я решительно поднялась с дивана и протянула руку Джонни. Он с улыбкой взял меня под руку, и мы направились к выходу из этой душной комнаты, как будто оставляя за собой весь страх, всю боль и тьму, что окутывали нас до этого момента.

— Джулиана! Джонни! — раздался резкий оклик за спиной. Это был Джексон. Его голос звучал зло и напряжённо, словно он из последних сил пытался нас остановить. Но мы не обернулись.

Джонни молча сел на свой байк, не удостоив Джексона даже взглядом. Я села позади него, обняв за талию, прижавшись всем телом. В следующую секунду байк сорвался с места с визгом шин, и мы исчезли в лабиринтах улиц вечернего Аллистополя.

Город горел яркими огнями, словно сам притворялся живым, дышащим организмом. Вывески сверкали неоном, отражаясь в витринах и лужах. Ветер трепал мои волосы, шум в ушах напоминал музыку — громкую, безумную, вечную.

Мы почти летели, растворяясь в ночи. Через несколько минут остановились у клуба, который выглядел как чёрная жемчужина среди бетонной пустоты.

— Джулиана Элленсфорт, — чётко произнесла я охране у входа. Узнав мою фамилию, они молча распахнули двери, не заставляя нас стоять в очереди, как остальных. Привилегии имени... и наследства.

Музыка ударила в уши, как волна — густая, тяжёлая, наполненная басами. Внутри было темно, но всё озаряли вспышки света, отражавшиеся от зеркальных стен и тел танцующих людей. Всё будто двигалось в такт одному общему сердцу.

Я сразу направилась к бару. Захотелось забыться. Я схватила первый попавшийся коктейль, даже не спросив название, сделала глоток и усмехнулась — в горле обжигало приятно, как будто внутрь влили свободу.

Веселье началось.

Я увидела Джонни — он уже стоял на одном из столов, размахивая двумя бокалами виски. Вокруг него вилась какая-то блондинка в коротком платье, извиваясь в ритме музыки. Всё было абсурдно и дико... и прекрасно. Я, не раздумывая, взобралась на соседний стол. Начала танцевать, позволяя телу двигаться как оно хочет, как будто музыка управляла мной. В этот момент я чувствовала себя живой.

Сколько прошло времени — не знаю. Мир перестал существовать как линейная шкала. Остался только клуб, свет, звук, и Джонни, который спустя какое-то время оказался рядом, на моём столе.

Он молча закурил что-то, и я, как по команде, сделала то же самое. Я видела, как он посмотрел на серебряное кольцо с гербом Элленсфортов. На него он аккуратно высыпал белый порошок.

— Это кетамин? — догадалась я, вглядываясь в его лицо.

Джонни хихикнул, не отводя от меня взгляда.

— Психоделик для клубов, — с загадочной улыбкой ответил он, а потом резко вдохнул порошок. Его голова откинулась назад, и он замер, наслаждаясь моментом.

Затем он вновь насыпал. В этот раз я опередила его. Резко вдохнула, чувствуя, как пыльца разрывает нос, жжёт изнутри. Это странное ощущение... оно даже нравилось. Волна тепла пробежала по лицу, тело стало лёгким, словно невесомым.

— Фух, — выдохнула я, покачиваясь на месте.

— Почему ты это сделала? — закричал Джонни сквозь музыку, смеясь.

— Потому что захотела, — просто ответила я и вернулась к танцу. Больше ничего не имело значения. Ни прошлое, ни страх, ни осуждение. Мир начал плыть, звук растягивался и искажался, словно время перестало быть важным.

Я растворялась в музыке, в свете, в движении. Всё вокруг потеряло контуры, осталась только эйфория. И это было прекрасно. По-настоящему.

Я продолжала танцевать, позволяя музыке захлестнуть меня целиком. Ритм бился в груди, как второе сердце, и казалось, будто я растворяюсь в звуке, в свете, в движении. Я кружилась, запрокидывая голову назад, пока в глазах не начало темнеть от головокружения. Всё закружилось — зал, огни, люди. Я остановилась, тяжело дыша, и обернулась через плечо.

И тогда я увидела Джонни.

Он стоял всё ещё на столе, только теперь не один. Его руки обнимали двух девушек за талию, и, пока он целовал одну, вторая целовала его шею.. Он почти одновременно гладил их, шептал что-то на ухо, и когда отстранился от первой, тут же повернулся ко второй, не меняя выражения лица — будто это было обыденностью.

Я резко отвернулась, не желая больше на это смотреть. Пока Джонни ничего не замечал, я осторожно соскользнула со стола, на котором только что танцевала, и быстро направилась к выходу, стараясь не задеть никого плечом. Голова всё ещё кружилась. Мне нужен гребанный воздух.

Я быстро направилась к второму выходу, спрятанному за барной стойкой. Там было темнее и тише. Почти никто не ходил туда. Но вдруг я почувствовала — будто кто-то идет за мной. Легкий шорох, чужое дыхание... Я резко обернулась, сердце заколотилось сильнее. Но никого. Или, может, я просто слишком накрутила себя?

Я ускорила шаг, почти побежала, и через несколько мгновений выскочила наружу. Холодный воздух ударил в лицо, обжигая кожу после духоты клуба. Здесь было пусто. Точнее, сначала мне так показалось.

Я резко повернула голову влево — и замерла.

У стены стоял мужчина. Высокий, молчаливый, почти растворённый в тени. Он посмотрел прямо на меня, и как всегда — никакой реакции. Его лицо, как маска: ни гнева, ни удивления, ни намёка на эмоции.

— Доминик, — прошептала я, в голосе дрожали удивление и страх. — Что ты здесь делаешь?

— Делаю свою работу, — спокойно, почти равнодушно бросил он, даже не глядя в мою сторону.

Я скрестила руки на груди и приподняла бровь, чуть подалась вперёд.

— Джексон прислал тебя сюда, чтобы ты следил за нами? — с лёгкой усмешкой спросила я, хотя внутри всё сжалось. Не люблю, когда за мной наблюдают. Особенно он.

— Какая ты догадливая, — отозвался Доминик, не удостоив меня даже намёка на иронию. Его голос был ровным, как всегда.

— Тогда почему ты здесь? — продолжила я, стараясь звучать непринуждённо, даже слегка насмешливо.

Он наконец повернул голову в мою сторону, но взгляд остался всё таким же скучающим и холодным.

— Ты же только что похвасталась своими умственными способностями и сделала вывод, что Джексон прислал меня, — он закатил глаза и махнул рукой, как будто мы обсуждали нечто крайне банальное.

— Я имела в виду — почему ты здесь, снаружи, а не внутри, где всё происходит.

Доминик едва заметно пожал плечами и, не сказав ни слова, достал из кармана пачку сигарет. Я, не дожидаясь приглашения, вытащила одну и вставила в рот. Он не остановил меня, даже бровью не повёл.

— Я вышел покурить, — наконец проговорил он, с той же бесконечной утомлённостью в голосе. Будто ему надоело само мое существование.

Я щёлкнула пальцами, и на кончике сигареты вспыхнул огонёк — магия послушно отозвалась. Сделала затяжку и медленно выдохнула дым, глядя прямо на него.

— А если бы с нами что-то случилось за это время, пока ты спокойно курил? — спросила я наигранно-драматичным голосом, будто изображала сцену из дешёвой трагедии.

Доминик скривился, чуть дёрнул уголком губ — то ли в раздражении, то ли в еле сдержанной усмешке.

— Там уже достаточно охраны, чтобы на вас даже пылинка не упала, — сухо ответил он. — Поверь, я не незаменим.

— Господи, ты ненавидишь меня так сильно, что даже не пытаешься это скрыть, — выдохнула я, отворачиваясь в сторону. Почему-то этот холод резал сильнее, чем хотелось признать.

— Я не ненавижу тебя, — резко бросил он, снова закатывая глаза. — Ты просто... раздражаешь меня. Иногда.

Я повернулась к нему обратно, в упор посмотрела в глаза.

— Это большая разница? — спросила я с приподнятой бровью, будто мне было всё равно, но это не так.

Он помолчал, с силой втянул дым, потом медленно выдохнул, не отводя взгляда.

— Для меня — да, — сказал он наконец, с таким выражением, будто я заставляю его делать что-то против его воли. Будто каждое слово, обращённое ко мне, — пытка. — И ты чертовски хорошо это знаешь.

— А почему я тебя раздражаю? — спросила я с широкой, неконтролируемой улыбкой. Кетамин всё ещё гулял по венам, и, возможно, именно поэтому я позволяла себе быть чуть мягче, чуть честнее. А может, это просто он. Доминик. Единственный человек, рядом с которым я почти никогда не улыбалась — разве что с язвой на языке и злорадством в глазах.

Он выдохнул струю дыма, не глядя на меня.

— Хочешь список в алфавитном порядке или по степени раздражающего эффекта? — сказал с абсолютной серьёзностью, будто я и правда заказала у него отчёт.

— Очень смешно, — фыркнула я, но с трудом подавила смешок.

— Я не шутил. У меня оба списка есть. Хочешь — отправлю в мессенджер. С приложениями.

И, клянусь, мне это, наверное, только показалось — но уголки его губ дёрнулись. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Может, это ветер, а может... он всё-таки умеет улыбаться.

— Может, я изменилась, — прошептала я, и в голосе звучало больше разочарования, чем я хотела выдать.

Он посмотрел на меня, на секунду задержал взгляд.

— Возможно, — сказал наконец. — Но твой талант вляпываться в неприятности при тебе остался. =

— Это не моя вина, что мир такой, — тихо проговорила я, глядя куда-то мимо него.

— Ты смеёшься? Если бы ты хоть раз сидела на одном месте ровно, половины катастроф не случилось бы, — голос у него чуть повысился, и он явно сдерживался.

Я резко посмотрела на него, с вызовом.

— Но ты всё ещё охраняешь меня. Хотя, напомню, не обязан, — напомнила я. — Ты мог бы уволиться. Или попросить Джексона перевести тебя хоть в архив. Куда угодно, только не в личную охрану.

— Это моя работа, — отрезал он, затем добавил, чуть тише: — И, к тому же, Джексон против. Он не хочет, чтобы кто-то другой был рядом с тобой. Только я.

Моё сердце болезненно сжалось.

— Он доверяет только тебе, — прошептала я. — Ты или семеро других. И каждый раз я выбирала тебя. Один лучше семи.

Я усмехнулась, но улыбка получилась грустной, тягуче-болезненной.

— Тебе нравится эта работа?

— Мне нравится оставаться в живых. И желательно, чтобы ты — вместе со мной, — спокойно ответил он, не моргнув.

Некоторое время мы молчали. Лишь тлеющие сигареты между пальцами, холодный воздух и напряжение, которого можно было коснуться.

— Это больно, — прошептала я спустя минуту. — Всё это. То, как всё сейчас происходит.

— Боль — часть взросления, — сказал он ровно, без капли сочувствия. Как будто читал цитату из учебника.

— Ты такой философ, — пробурчала я и закатила глаза, делая глубокую затяжку.

Мы снова замолчали. На удивление спокойно.

— Мы когда-нибудь будем нормально разговаривать? Без уколов? Без этого вечного дерганья друг друга? — спросила я, глядя в темнеющее небо.

— Попробуй не провоцировать меня — и увидишь, — ответил Доминик, бросив беглый взгляд на часы.

— Хорошо. Я попробую, — сказала я и улыбнулась искренне. Для себя.

— Посмотрим, сколько ты выдержишь, — тихо сказал он, и я снова поймала это движение в уголках его рта. Опять. Почти-улыбка.

— Увидишь, — уверенно ответила я. И вдруг мне правда захотелось выдержать.

Он кивнул, будто что-то для себя решил.

— Позови, когда кто-то снова попытается тебя убить. Или когда закончишь со всем дерьмом в своей жизни. Посмотрим, что будет первым, — сказал он на прощание, уже поворачиваясь, чтобы уйти.

Я фыркнула, не в силах сдержаться:

— Теперь ты провоцируешь меня!

Он оглянулся через плечо, уже открывая дверь в клуб:

— Я ещё даже не начинал, — прошептал он, и скрылся внутри.

Наверное, он пошёл проверить, не влип ли Джонни в очередные неприятности. Или... быть может, просто не хотел оставаться рядом со мной дольше, чем было необходимо. Его шаги затихли вдалеке, а я всё ещё стояла, словно вкопанная, продолжая смотреть в пустоту. Я пыталась улыбнуться, чтобы как-то справиться с внутренним беспокойством, но улыбка получалась натянутой, фальшивой, словно маска, которую я надела в спешке.

Я медленно огляделась по сторонам. Пустота. Ни души. Воздух казался тяжёлым, как перед грозой. Я тихо выдохнула, позволяя напряжению хотя бы немного покинуть моё тело. Но ощущение не исчезало. Мне казалось, будто кто-то всё ещё был здесь, прятался в тени, наблюдал. Кто-то, кроме Доминика, который уже ушёл.

Я медленно отошла от стены, чувствуя, как холод пробирается сквозь одежду, и сделала несколько неуверенных шагов вперёд. Глаза пытались различить хоть что-то в темноте, но ничего не было видно. И вдруг... я вздрогнула. Позади послышался лёгкий шорох — слишком отчётливый, чтобы быть игрой воображения. Моё сердце забилось сильнее, кровь застучала в висках.

Я знала. Сейчас — уже точно знала — кто-то был рядом. И не просто рядом. Этот кто-то стоял прямо у меня за спиной. Я застыла, будто окаменела, боясь даже вдохнуть. Тёплое дыхание вдруг коснулось моей шеи, обдало кожу, вызвав мурашки. Лёд страха пронзил меня с головы до пят.

— Почему ты говорила с ним, детка? — раздался за спиной до боли знакомый женский голос, льстиво-ядовитый, словно яд в бокале вина.

Я резко обернулась и закричала:

— Дура!

Резким движением я толкнула Беатрису. Она не ожидала удара и отлетела к стене, ударившись спиной. Звук был глухим, но она лишь засмеялась.

— Ууу, — весело протянула она, вскинув руки, словно сдаваясь. — Спокойнее, детка, — добавила она, усмехаясь, словно её ничуть не задела моя реакция.

– О, старая Беатриса вернулась, – с ядовитой усмешкой бросила я, скрестив руки на груди. – Но за ней даже не успели соскучиться.

Беатриса слегка приподняла бровь, словно моя колкость её вовсе не задела, но уголки губ предательски дёрнулись.

– Когда ты говорила с Снежинкой, ты была гораздо милее, – протянула она с надменной усмешкой, скривив губы.

Я фыркнула, прищурившись.

– Потому что он мне нравится больше, – отрезала я, не давая ей повода для новых подколов.

– Мы обе знаем, что это ложь, – ухмыльнулась она, наклоняя голову, будто изучая мою реакцию.

Внутри всё сжалось, но я не подала виду. Пусть думает, что меня это не задевает.

– По крайней мере, ты мне нравилась больше, когда в ужасе пряталась от Джеффри, – выплюнула я с ядом в голосе, смакуя воспоминание.

– А ты мне нравишься любой, – неожиданно мягко сказала она, вдруг расплывшись в широкой, искренней улыбке, и даже подмигнула, словно между нами никогда не было ссор.

Я замерла на секунду, удивлённая переменой тона, но тут же собралась.

– И почему ты вообще здесь? – спросила я, поднимая бровь. – Разве тебе не нужно лежать в постели и отлёживаться, как положено?

– Я бы с радостью осталась в твоей кровати, если бы ты осталась там, – с ленивой, почти игривой улыбкой произнесла Беатриса, делая шаг ближе. Её голос был бархатистым, с лёгкими нотками насмешки. – Я всегда там, где и ты.

Я лишь закатила глаза, не желая поддаваться на её провокации. Её слова звучали слишком... лично. Слишком правильно. И именно это раздражало.

Не отвечая, я развернулась на каблуках и быстрым шагом направилась прочь. Прочь от её слов, взгляда, от той странной энергии, что витала между нами.

– Куда ты идёшь?! – крикнула она мне вслед, голос её разлетелся эхом по улице. Я сделала вид, что не слышу, но, конечно же, она пошла за мной. Как всегда. Её шаги были лёгкими, почти бесшумными, но я ощущала её присутствие — оно обжигало спину.

Я быстро вернулась в клуб, надеясь затеряться в толпе, в музыке, в огнях. Гул басов ударил в грудь, свет переливался на танцующих телах. И тогда я сразу же увидела Джонни.

Он всё ещё, буквально, пожирал одну из девушек глазами, губами, руками... Вторая, как загипнотизированная, тёрлась о него сбоку, и, кажется, была готова на всё. Я поморщилась. Эти сцены стали почти обыденностью, но всё ещё вызывали во мне легкое отвращение.

Где-то в стороне Доминик пристально следил за ним. Он стоял с каменным лицом, ни один мускул не дрогнул. Его внимание было сосредоточено, он всегда был рядом, чтобы Джонни не потерял контроль.

Но мои мысли резко прервались, когда я заметила Зейда. Чёртов Зейд.

Он стоял в тени, в другом конце зала. Его глаза нашли меня мгновенно — и, конечно же, Беатрису рядом со мной. Уголки его губ изогнулись в самодовольной ухмылке. Он медленно поднял стакан с виски, как бы приветствуя нас, и залпом осушил его. В его взгляде было всё — вызов, интерес... и откровенное одобрение.

Но самое мерзкое – это как он смотрел на неё. Его глаза скользнули по фигуре Беатрисы, как будто он уже представлял, как срывает с неё одежду. Я резко обернулась, пытаясь справиться с волной раздражения. И тут только поняла, что на ней надето.

В темноте я не сразу разглядела... Это было моё чёрное обтягивающее платье. Я любила его. Оно доходило мне почти до колен, с умеренным вырезом. Но на ней... оно выглядело как нечто совершенно иное. Едва касалось её бёдер, ткань натягивалась на изгибах тела, подчёркивая каждую линию. А вырез был таким глубоким, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

– Мои глаза чуть выше, детка, – прошептала Беатриса, уловив куда направлен мой ошеломлённый взгляд. Её губы изогнулись в усмешке, а голос звучал, как шелест атласа по коже.

Я сглотнула.

– Это моё платье, – прошипела я, почти не веря, что это происходит.

– И я так понимаю, ты только что рассматривала ткань? – в голосе Беатрисы звучала насмешка, а уголки губ дрогнули в едва сдерживаемой ухмылке. Она сделала шаг вперёд, грациозно приподняв бровь, будто играла в какую-то извращённую модную игру, в которой знала, что выигрывает.

– Это моё платье, – зло повторила я, голос мой был тихим, но напряжённым. Он звучал, как сжатая пружина, готовая выстрелить.

– Мне как-то было лень ехать к себе домой, – беззаботно ответила она, словно это была обычная бытовая мелочь, никак не связанная с моим яростью. – Поэтому я решила взять что-то из твоего гардероба. Ты же не против?

– Против, конечно, – прошипела я, вновь окинув её взглядом — с головы до пят, и обратно, остановившись на взгляде, полном скрытой злости и тревоги. Я не просто против — я в бешенстве.

Беатриса склонила голову, наблюдая за мной, будто дразнила хищника. В её глазах блеснула искра удовольствия. Она наслаждалась моей реакцией. Она специально выбрала это платье. Не потому что ей не во что было одеться. А потому что знала, как я на это отреагирую. Потому что знала, что мне не понравится то, что она была будто голой в нём.

– А Зейд оценил, – хихикнула Беатриса, с притворной невинностью бросая эту фразу, как спичку в бензин.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось, будто что-то холодное скользнуло по позвоночнику. Чёртова Беатриса. Она знала, куда бить. Всегда знала. Я чуть не закипела от злости, но не подала вида. Просто стиснула зубы, даже не удостоив её взглядом.

– И, возможно, ты была права, – продолжила она, проходя мимо меня с той самой грацией, которой можно было бы ослепить любого. – Нам лучше держаться подальше друг от друга.

Я ничего не сказала. Просто обернулась, наблюдая, как она неспешно удаляется. Она прошла мимо какого-то парня, и тот, заворожённый, резко обернулся, прожигая её взглядом, полным откровенного желания. Я сжала кулаки. На лице — ни единого выражения, но внутри... внутри я уже прикидывала, как легко выцарапать ему эти ублюдские глаза.

И вот она подошла к нему. К Зейду.

Моё сердце остановилось. Я знала, что она это сделает. Знала, что она пойдёт к нему, именно к нему. Она знала, что если она выберет его, то это ещё больше взбесит меня. Но я не хотела в это верить.

Зейд не отрывал от неё взгляда. Его глаза медленно, методично прошлись по её телу, и, конечно же, задержались на её груди. А потом — чуть выше, на её губах. Я увидела, как он прикусил нижнюю губу. У него был этот выражение — как у охотника, который увидел легкую добычу.

Беатриса... ненавидит Зейда. Она всегда ненавидела его. Это не просто факт — это было частью её сути. Она презирала таких, как он. Я повторяла это себе, как мантру. Она не может этого хотеть. Она не хочет его. Какого хрена? Она ненавидела его. Она ненавидела и его, и Джонни, как грязь под ногами. Вновь и вновь повторяла я. Она лесбиянка, напомнила я себе, ей не нравятся мужчины. И уж точно не такие, как Зейд. Он последний, кто может нравится ей. Но она мстительная. Она та ещё сучка. И если есть хоть один способ выбесить меня — она обязательно его найдёт. Единственное, что её волновало – это вывести меня из себя.

И она это сделала.

Она что-то ему сказала. Я не слышала слов, но видела, как он усмехнулся. И потом — его рука легла на её плечо. Не грубо. Не пошло. Но так... интимно. Как будто между ними что-то есть. Как будто... он имел на это право. Но у него его не было.

Его пальцы продолжали скользить по плечу Беатрисы, мягко, почти заботливо. Он повернулся и посмотрел прямо на меня, его улыбка стала шире, самодовольная, победная. Он знал. Он знал, что я смотрю.

Я не ревновала. Нет. Это не ревность. Это просто раздражение. Беатриса — просто провоцирует. Она делает это специально. Чтобы меня взбесить. И я не поддамся. Не поддамся.

Руки Беатрисы легли на его шею. Она тоже посмотрела на меня. Слишком быстро. Слишком осознанно. Она хотела, чтобы я видела. А затем — его губы накрыли её. Он целовал её так, как будто хотел оставить след навсегда. И она позволяла. Позволяла!

Мир на секунду застыл.

Я не ревную. Я НЕ ревную. Это не ревность. Это... предательство. Мне было бы наплевать, если бы это был кто-то кроме Зейда. Да. Меня это так волнует только из-за этого. Потому что, я и Беатриса, больше никто друг другу. У меня есть Клаус, а она может найти себе кого-то. Она может. Мне наплевать.

Я продолжала пялится на них, пока их языки зверски переплетались. Я хотела закричать. Хотела броситься к ним. Сдёрнуть её с него. Ударить. Разбить лицо Зейду. Всё сразу. Но вместо этого я просто взорвалась изнутри.

Во мне всё закипело. Я сжала кулаки, ногти вонзились в ладони, но я не чувствовала боли. Только ненависть. Ярость. Унижение. Потрясение. Зачем она это делает?!

Я больше не могла просто смотреть. Моё дыхание стало тяжёлым, грудь сдавила ярость. Я увидела бутылку виски на столике и, когда я закрыла глаза, она разлетелась на мелкие осколки. Звон разбитого стекла, всплеск алкоголя, крики — всё смешалось. Осколки разлетелись, обдав присутствующих волной раздражения и испуга. Беатриса вскрикнула и резко отскочила, будто бы действительно испугалась. Или делала вид.

Они оба посмотрели на меня. Я встретилась взглядом с Беатрисой. В её глазах мелькнуло что-то — не страх, нет — злорадство. Она что-то прошептала и резко развернулась, исчезая в толпе.

Моё платье. Моё платье за десять грёбаных тысяч! Оно было испорчено. Но мне было плевать. Оно стоило того. Я смотрела, как она уходит, и чувствовала, что киплю изнутри.

Зейд взглянул на меня. Его лицо оставалось почти невозмутимым, но в уголках губ снова играла улыбка. Его глаза блестели, он едва слышно хмыкнул и покачал головой, словно я была непослушным ребёнком.

Плевать. Он знал, что делает. Он всегда знает. А теперь... он поплатится.

Осколки впивались в его руку, я видела кровь. Но почему-то это даже не вызвало облегчения. Только ещё большую ярость.

Я резко развернулась, подошла к бару. Схватила первый стакан, не раздумывая — что бы там ни было, я осушила его одним глотком. Он обжёг горло, но я даже не поморщилась.

Я снова обернулась. И направилась прямо к нему. Его глаза снова встретились с моими — весёлые, затаённые, как будто он играл в игру, а я — не замечала.

Но я видела всё. И теперь эта игра была моей.

– Как ты, блядь, посмел прикасаться своими отвратительными руками к ней?! – мой голос был почти криком. Я стояла перед ним, дрожа от ярости, с пылающими щеками, с бешенством в глазах. В этот момент я даже не осознавала, что нахожусь в центре клуба, что нас окружают люди, что кто-то уже начал оглядываться. Мне было всё равно. Вся моя вселенная сжалась до одного человека — Зейда, и до того, что он только что сделал.

Он усмехнулся. Как всегда. Самодовольно, спокойно, как будто ему смешно. И это было хуже, чем если бы он кричал в ответ.

– Эй, спокойнее, маленькая сестрёнка, – сказал он лениво, откинувшись назад, будто отдыхал. – Думаю, Беатриса сама может принимать решения.

– Ты не понимаешь! – почти завизжала я. Мои руки сжимались в кулаки, и ногти впивались в кожу так сильно, что скоро могли пойти капли крови. – То, что было моим, остаётся моим! Беатриса — МОЯ! Никто не имеет права забирать у меня то, что принадлежит мне! Потому что она моя. Она была моей. И будет. Всегда.

Он откинул голову и рассмеялся. Но не от души. Это был тот хохот, полный яда и превосходства, который он всегда использовал, когда хотел разозлить меня ещё сильнее.

– "То, что было твоим, остаётся твоим?" – с издёвкой повторил он. – Что-то я не видел такого рвения к Доминику. Или это касается только Беатрисы?

Моё лицо стало ледяным. Этот удар был ниже пояса. Он знал о том, на сколько сильно, я ненавижу себя, за случившееся с Домиником.

– Беатриса — моя. – сказала я медленно, почти с шипением, будто каждое слово было отравленным кинжалом. – И если ты ещё раз посмеешь прикоснуться к ней — я сделаю всё, чтобы тебе стало больно. Очень больно. Потому что это Беатриса. Потому что она — МОЯ. А ты знаешь, что я не шучу, когда дело касается её.

Он наклонился ко мне ближе, с выражением на лице, будто собирался поддеть ещё раз. Но я уже была за гранью. Всё моё тело пылало от напряжения. Даже воздух казался плотным и горячим.

– Ты навредишь своему любимому старшему братику? – с наигранной невинностью спросил он, склонив голову на бок, будто бы и правда не верил.

Я шагнула ближе. Наши лица были почти вплотную. И я заговорила тихо, но каждый слог звучал как удар:

– Если мой любимый старший братик прикоснётся к Беатрисе ещё раз, – я сделала паузу, чтобы он почувствовал каждое слово, – то я не моргну и глазом. Я не убью тебя. Зачем? Ты же сам говорил...

Я прищурилась и с ледяной улыбкой повторила его же слова:

– Лучше я буду кошмарить тебя на протяжении всей твоей оставшейся жалкой жизни.

Он замер. Его улыбка дрогнула, но я ещё не закончила.

– Потому что это Беатриса. – сказала я почти шёпотом, с тем самым холодом, что пугает сильнее крика. Я развернулась, но прежде чем уйти, добавила:

– И если я увижу тебя хотя бы в десяти метрах от неё... – я повернулась и снова посмотрела ему прямо в глаза, – я придумаю, что сказать Джейсу. Чтобы он урезал твоё веселье. В твоём подвале.

Улыбка исчезла. Полностью. На его лице больше не было насмешки. Только лёгкая, едва заметная тревога — но я её увидела. Он знал, что я способна на это. Что я не блефую.

Я развернулась и пошла прочь, каждый мой шаг отдавался эхом внутри меня. Я дрожала — от злости, от боли, от того, что мне пришлось это сказать. Потому что я не ревную. Нет. Не ревную. Просто защищаю то, что принадлежит мне.

Я резко обернулась, услышав за спиной глухие шаги, и увидела, что Джонни теперь идёт за мной. Его движения были резкими, но взгляд уже не таким хищным, как раньше. Видимо, моя спонтанная магическая вспышка, из-за которой взорвалась бутылка, сработала как отвлекающий манёвр — он больше не был сосредоточен на тех двух несчастных девушках, которых ещё секунду назад он пожирал. Он догнал меня буквально в несколько шагов.

— Дай мне ещё, — выпалила я, тяжело дыша. Джонни на секунду застыл, смотрел на меня, не понимая, что именно я от него хочу. — Кетамин, — уточнила я, не теряя ни секунды.

Он моргнул, ошеломлённый, но я не дала ему времени сообразить. Быстро сунув руку в его карман, я нащупала маленький пластиковый пакетик с белым порошком, вытащила его, прижала к пальцу и, не колеблясь, насыпала на большой палец. Резким движением поднесла к носу и втянула. Всё это заняло не больше пары секунд.

— Мне это уже не нравится, Джулиана! — воскликнул он, недовольно нахмурившись, но я даже не обернулась.

— Мне плевать, — бросила я через плечо с быстрой, почти безумной улыбкой, и тут же пошла прочь, оставив его в оцепенении. Он стоял посреди коридора, будто кто-то резко выдернул из него всю энергию, а я, не оглядываясь, направилась к туалету.

Я ворвалась внутрь, захлопнула дверь, и, не раздумывая, опустилась на холодную плитку. Мрамор был ледяным, но мне казалось, что вокруг плавится воздух. Меня бросало в жар, дыхание сбилось, и мир начал слегка плыть перед глазами. Слишком жарко. Слишком душно. Слишком странно для ноября.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как стены начинают вращаться, а шум снаружи отдаляется. Меня окутало вязкое чувство покоя и тревоги одновременно. Что-то изменилось. Что-то уже не вернуть.

Когда я открыла глаза, мир был словно покрыт тонкой дымкой. Меня обдало жаром и холодом одновременно, но в голове билась одна-единственная мысль — я должна найти Беатрису. Мне нужно было с ней поговорить. Немедленно. Почему? Я не могла точно сказать, но где-то в глубине меня зрела тревога, тень подозрения.

Я подумала, что она, возможно, пошла в туалет, но вокруг — только пустота и эхо музыки, рвущейся сквозь стены. Её не было здесь. Я резко поднялась с холодной плитки, ноги дрожали, а мир плыл перед глазами. Я облокотилась на стену рукой, ощущая её шероховатую поверхность под ладонью, будто она могла удержать меня от падения.

Яркие неоновые огни на потолке били в глаза как вспышки молний, слепили и одновременно гипнотизировали. Музыка, казалось, пробиралась в самые кости, гремела в груди. С каждой секундой становилось труднее сохранять равновесие. Я двинулась к лестнице, медленно, словно плывя в вязком воздухе, и начала подниматься на второй этаж, где находились спальни. Каждая ступень давалась с усилием, словно я поднималась на вершину горы, а не на чертов второй этаж.

Я подошла к первой двери, что попалась мне на пути, и распахнула её без стука. Внутри — двое, сплетённые в поцелуе. Они резко оторвались друг от друга, обернулись, и один из них вскрикнул от неожиданности. Я быстро захлопнула дверь, не сказав ни слова, и двинулась дальше. Следующая дверь — такая же история, только теперь парень и девушка были в самом разгаре. Они даже не заметили моего появления. Быстро закрыв дверь, я почувствовала, как в животе зарождается неприятное ощущение, нечто среднее между отвращением и отчаянием.

Я шла по коридору, открывая одну дверь за другой. Картина повторялась: тела, движения, стоны. Шум плоти и страсти. Я словно скользила по какому-то кошмарному коридору порока. Прошла половину комнат. Меня охватила усталость. Руки начали дрожать. А главное — Беатрисы нигде не было.

Я открыла очередную дверь, уже не надеясь увидеть что-то новое, и в этот момент время замедлилось. На кровати — мужчина и женщина. Она оседлала его, двигалась быстро, будто старалась догнать какой-то ритм, заданный отчаянием. Я хотела уже закрыть дверь, как делала это раз за разом, но вдруг... что-то кольнуло внутри. Это тело. Эти изгибы. Я знала их. Слишком хорошо.

Боже.

Когда она застонала, у меня внутри всё оборвалось. Сердце пропустило удар, потом второй. Этот голос я бы узнала из миллиона. Это была она. Беатриса. Моя Беатриса. Её короткие тёмные волнистые локоны спадали ей на плечи, грудь вздымалась в ритме её движений. Её идеальная фигура — тонкая, гибкая, почти невесомая.

Её ладони лежали на груди мужчины, пока она качалась над ним, словно в каком-то безумном ритуале. А потом его руки сжали её бёдра, грубо, собственнически. На его костяшках я увидела надпись — «Death Came».

И тогда всё рухнуло окончательно. Я знала эту татуировку. Знала наизусть.

Зейд. Это был он.

Мой брат.

Мир вокруг меня треснул. Всё, во что я верила, разлетелось в прах. Я стояла в дверях, вцепившись в ручку, словно она могла вернуть меня в прошлое, когда всё было целым. Когда Беатриса была моей. Когда мой брат был просто братом. А теперь они были вместе. В этом хаосе. В этом аду.

— Теперь я понимаю, почему ты так нравишься моей маленькой сестрёнке, — прошептал Зейд, медленно приподнимаясь, принимая полусидячее положение. Его голос был хриплым, почти ласковым, с той самой ноткой, которая раньше вызывала у меня доверие. Теперь же он резал слух, как ржавое лезвие. Его ладонь скользнула в волосы Беатрисы, медленно и намеренно, а вторая рука мягко, но властно обхватила её щеки, будто бы он лепил её лицо под себя.

Беатриса тихо застонала, глаза прикрылись, а её губы раскрылись навстречу поцелую. Губы Зейда коснулись её губ, сначала осторожно, потом глубже, и он буквально поглотил её дыхание.

А я... я просто стояла в дверях. Невидимая. Немая. Парализованная. Как тень. В голове гудело, сердце бешено стучало в груди, но тело не слушалось. Я не могла пошевелиться. Не могла вдохнуть. Казалось, легкие просто отказались работать. Я попыталась сделать глоток воздуха, но в горле всё сжалось. Комок, тугой и жгучий, перехватил дыхание, и слёзы, тяжёлые и горячие, начали медленно стекать по моим щекам.

В этот самый миг Зейд поднял взгляд. Его глаза нашли мои, и он... усмехнулся. Спокойно. Безжалостно. И прямо в эту усмешку — в её сердце — он произнёс что-то Беатрисе на ухо, тихо, едва касаясь её мочки губами. Та резко повернула голову в мою сторону и встретилась со мной взглядом.

В её глазах — испуг. Шок. Ошарашенность. А я... я просто умирала. Беззвучно. Больше, чем тогда, в ванной. Больше, чем когда-либо в своей жизни. Потому что тогда это была боль физическая. А сейчас — душевная пытка. Это была казнь на медленном огне, и каждое движение их тел — как новый удар по моему сердцу.

Зейд не остановился. Он всё ещё был внутри неё. Он всё ещё двигался. И он всё ещё смотрел прямо на меня. Его рука сжала подбородок Беатрисы, развернула её лицо к себе, и он жадно поцеловал её, как будто хотел стереть всё — её стыд, её прошлое, её связь со мной.

А я смотрела. Я не могла не смотреть. Я не могла ни уйти, ни закрыть глаза. Всё во мне кричало. Это была пытка.

Он продолжал гладить её, сжимать, держать. Он продолжал обладать ей, как будто хотел показать — она его. Целиком и полностью.

Мою Беатрису.

В следующее мгновение я с силой распахнула глаза — кто-то окатил меня ледяной водой. Шок от холода прошил всё тело. Я вскрикнула, резко задыхаясь, и начала метаться взглядом по сторонам. Сердце колотилось, как бешеное. Я всё ещё была в том же туалете. Всё та же холодная плитка, всё та же тишина за пределами музыки, проникающей через стены.

Передо мной стояла Беатриса. В её руке был пластиковый стакан, капли воды стекали с его краёв, а лицо искажено злобой и тревогой.

— Что с тобой такое?! — рявкнула она, её голос звенел в воздухе как удар по стеклу.

Я смотрела на неё, не мигая. В голове пульсировала одна единственная мысль, вырываясь наружу с яростью и болью.

— Ты трахалась с ним?! — закричала я, голос сорвался, отразившись от стен. Беатриса застыла. Её глаза расширились от неожиданности, и на лице промелькнуло что-то похожее на ужас.

— Ты трахалась с моим братом?! — повторила я, уже почти на грани истерики.

— Что ты, блядь, приняла?! — прошипела она, опускаясь на колени, чтобы оказаться со мной на одном уровне. Её руки потянулись к моему лицу, она схватила меня за щёки, заставляя смотреть ей в глаза. —Что с тобой, чёрт возьми?!

— Отвечай! Ты трахалась с Зейдом?! — мой голос был уже хриплым, злым, как шепот ярости.

— Я лучше умру, чем пересплю с кем-то из твоих братьев! — выплюнула она сквозь зубы, не отводя взгляда от моих зрачков. — Особенно с ним.

Я дышала часто, прерывисто. Слёзы всё ещё катились по щекам. Мозг отказывался верить.

— Ты целовалась с ним не так, как человек, который предпочёл бы умереть, — прошипела я, и наши лица сблизились.

— А ты целовалась с Клаусом не так, как человек, который всё ещё не решил, любит ли он свою бывшую, — отрезала она, не моргая.

Молчание повисло между нами, острое и колкое. Мы смотрели друг на друга, как две половины разбитого зеркала. Потом уголки её губ дёрнулись.

— Но знаешь, ревность тебе идёт, — добавила она, почти с усмешкой.

— А тебе идёт молчать, — ответила я холодно. — Не приближайся к Зейду. — голос дрогнул. — Не прикасайся к нему. Не целуй его. Прошу тебя. Пожалуйста...

Она смотрела на меня долго. В её глазах — смесь обиды, сочувствия и понимания.

— Больше никогда, — прошептала она в ответ. — Это было отвратительно. Он был отвратителен. Все мужчины — одно разочарование. Особенно твои братья.

Она потянулась к моим волосам, хотела прикоснуться, но я резко перехватила её руку. Наши пальцы соприкоснулись, и по спине пробежал холодок.

— Не нужно... — прошептала я едва слышно. — Я не хочу разбивать ни твоё, ни своё сердце.

— Тогда не разбивай, — тихо ответила она. Губы дрогнули, будто она боролась с желанием сказать больше.

— Я не могу... — прошептала я, голос был почти как дыхание. — Это ошибка. Мы — ошибка.

— Это будет ошибкой только тогда, когда ты начнёшь воспринимать это как ошибку, — сказала она, и её взгляд медленно скользнул вниз, по моему телу, по дрожащим губам. Она облизнула свои — пересохшие, треснувшие от эмоций и воды.

Я хотела отстраниться. Сказать «нет». Сбежать от всего. Но...

— Я не могу, — снова повторила я, глядя в её глаза.

— Ты можешь, — прошептала она, голос был мягким, почти убаюкивающим, и при этом звучал, как вызов.

— Я не хочу так поступать... — прошептала я в ответ, чувствуя, как мои слова дрожат, как стекло перед падением.

В следующее мгновение дверь в туалет с шумом распахнулась. Воздух словно сгустился от резкого звука. Вошла девушка — незнакомая, слегка пьяная, в мини-платье и с тёмной подводкой, размытой от танцев. Она уставилась на нас. Мы застыли. Она смотрела на нас с лёгкой усмешкой, будто увидела нечто пикантное, но не слишком необычное.

— Я не хотела прерывать вас, дивчули, но мне нужно поссать, — небрежно произнесла она, и её голос эхом разнёсся по кафельному пространству.

В этот момент реальность обрушилась. Я резко вскочила, не дожидаясь продолжения, и выскочила из туалета. Сердце билось с такой силой, что казалось, оно вот-вот разорвёт грудную клетку. Я буквально выбежала из клуба — прочь от музыки, от взглядов, от напряжения, от самой себя.

Ночной воздух был прохладным и влажным. Я остановилась на тротуаре, задыхаясь, чувствуя, как холод въедается в кожу сквозь мокрую одежду.

Позади раздался тихий щелчок двери. Кто-то вышел за мной. Мне не нужно было оборачиваться — я знала, кто это. Чувствовала её, как пульс в запястьях.

— Прошу, — выдохнула я, не поворачивая головы. — Не делай этого.

— Почему? — спросила она так же тихо, но в её голосе звучала усталость. Или упрямство.

Я долго молчала. Потом выдавила:

— Потому что я люблю Клауса.

Тишина. Несколько секунд, казавшихся вечностью.

— Если бы ты действительно его любила, тебе было бы наплевать на то, что я делаю. Тебе ведь было наплевать на других, когда ты была со мной, — её голос стал твёрже. В нём появилась боль, спрятанная под слоем сарказма.

Я обернулась. Резко. С яростью.

— Это другое. «Другие» и ты — это разное. Ты — это не просто кто-то. Я не могу просто... выключить это. Я не могу взять и сказать себе: "переживи". Это не срабатывает. Я не могу! — голос мой сорвался, и я почувствовала, как из глаз снова текут слёзы. — И именно из-за этого я ненавижу себя! За слабость! За то, что я... за то, что я всё ещё чувствую!

Беатриса подошла ближе, её глаза были широко распахнуты, губы дрожали, но голос остался удивительно ровным.

— Тогда ничего не делай, — прошептала она. — Просто признай. Почему ты не можешь просто признать, что ты всё ещё чувствуешь что-то ко мне?

— У меня нет чувств к тебе! — закричала я, почти срывая голос.

Молчание. Ветер коснулся лица. Беатриса не пошевелилась.

— Тогда почему ты так яростно пытаешься это доказать? — голос Беатрисы был не обвиняющим, а тихим, почти умоляющим. — Ты ведь убеждаешь не меня. Ты пытаешься убедить в этом только себя.

Я вздрогнула, словно она ткнула в открытую рану. Сердце глухо стукнуло, но я не ответила. Я просто резко развернулась, развернулась всем телом, как будто одно это движение могло помочь мне убежать от всего — от неё, от чувств, от себя самой. Я сделала первый шаг, потом второй. Я уходила.

— Джулиана! — закричала она сзади, голос прорезал воздух, будто лопнуло что-то хрупкое. Я замерла. Как вкопанная. Ноги перестали слушаться. Сердце остановилось.

Наступила тишина, наполненная электричеством.

— Ладно... — прошептала она чуть тише, голос дрожал. — Мы можем быть друзьями. Как ты и хотела. Я не буду вмешиваться. Я оставлю тебя в покое. Буду рядом, просто как подруга, — и её голос резко сорвался на крик. — Только не уходи! Пожалуйста! Не оставляй меня!

Я обернулась. Беатриса стояла посреди пустой улицы, словно потерянный ребёнок. Слёзы блестели в уголках её глаз, отражая свет фонаря, её плечи дрожали.

— Я сделаю всё, что ты захочешь, — прошептала она, и эти слова пронзили меня до глубины. — Только не оставляй меня. Пожалуйста...

Её губы задрожали, и это дрожание было настоящим, искренним, без защиты и масок. Она смотрела на меня, как на последний якорь, на последнюю надежду, как будто если я уйду — она исчезнет вместе со мной.

Я стояла, ничего не чувствуя, кроме нарастающего внутри кома. А потом... я сорвалась. Почти побежала к ней. Руки сами обвили её. Я прижалась к её плечу, вдыхая запах её кожи, её волос — такой родной, такой успокаивающий. Как дом, в который возвращаешься после войны.

— Не оставляй меня... — всхлипывала она, обнимая меня с такой силой, будто боялась, что я исчезну, если ослабит хватку. — Я не могу потерять тебя вновь. Я просто не выдержу.

Я прижалась к ней ещё крепче. Слёзы потекли по моим щекам, смешиваясь с её дыханием.

— Я не оставлю тебя... — выдохнула я, почти беззвучно. — Никогда...

Она дышала тяжело, прерывисто, будто каждое слово давалось через боль.

— Только ты не оставляй меня... — прошептала я, почти умоляя.

— Никогда, — повторила она, сжимая меня в объятиях, как будто сама клятва родилась где-то между нашими сердцами.

И в эту секунду всё вокруг исчезло. Не было клубов, улиц, шумов. Были только мы.

— Я скучаю по тебе. Каждый день. — прошептала я, едва слышно, будто боялась, что воздух сам отвергнет эти слова, если они прозвучат громче.

— Даже с Клаусом? — спросила она тихо, с таким сомнением в голосе, словно уже знала ответ, но не решалась поверить.

— Да, — выдохнула я. Голос дрогнул, почти исчез. Я не была уверена, услышала ли она. Но это уже не имело значения — я произнесла это. Я сказала правду. — Я буквально предпочла умереть, чем быть без тебя...

В этот момент Беатриса застыла. Её дыхание стало прерывистым, а пальцы, которыми она держала меня, чуть дрогнули. Она знала об этом. Конечно, знала. Но мы никогда не обсуждали это вслух. Эта тема была как старая рана — зажившая, но болеющая при любом движении.

— Ты... ты моя причина держаться на плаву, — добавила я. — Единственная.

Она на секунду закрыла глаза, будто эти слова ударили слишком сильно, и когда вновь открыла, в них было столько боли и нежности, что я не выдержала бы ни капли больше.

— Не делай этого больше. — прошептала она. Её руки мягко разорвали объятие, и она положила ладони мне на щёки, вглядываясь в мои глаза так, будто искала в них обещание. — Прошу тебя... больше никогда не делай этого.

— Не буду... — прошептала я, почти срываясь, и она снова обняла меня. Так крепко, так бережно, будто боялась, что я растворюсь. Я не знала, сколько мы стояли так, вцепившись друг в друга. Время потеряло смысл. Оно растаяло в ночи.

Я чувствовала её запах, её тепло, биение её сердца. Всё то, чего мне так не хватало. Всё, по чему я скучала до боли в груди.

Я не помню, когда точно мои ноги подогнулись, и я опустилась на холодную, влажную от росы траву. Но помню, как она, не сказав ни слова, легла рядом, не отрываясь от меня ни на шаг.

Мы лежали рядом, плечом к плечу, и смотрели в ночное небо, усеянное звёздами.

— Сегодня такое красивое звёздное небо... — прошептала я, ощущая, как мир, наконец, замирает. Как всё становится тише. Чище.

— Да... — ответила она, тоже шёпотом, с лёгкой отрешённостью. — Красивое...

Мы молчали. Несколько долгих секунд, в которых не было слов, только дыхание, только пульс, только мы.

— Я любила тебя больше, чем кого-либо в своей жизни, — вдруг произнесла Беатриса, её голос был еле слышен, почти как ветер. — И... всё ещё люблю.

Я замерла.

— Знаешь... — продолжила она, — ты была единственным человеком, кого я по-настоящему слушала. Кому я хотела угодить, о ком я хотела заботиться. Ты — единственная, кого мне хотелось видеть каждый день и слышать каждую ночь.

Я медленно повернула голову к ней. И только сейчас осознала — всё это время она смотрела не на небо. Она смотрела на меня.

Её глаза были полны света. Не отражения звёзд — нет. Это был её собственный свет.

— Мне нравится быть с тобой, — прошептала я, и сама удивилась, насколько просто и в то же время сложно это прозвучало.

Беатриса подняла бровь, слегка усмехнувшись, словно хотела услышать продолжение.

— Знаешь... я вроде как люблю людей. Ну, в общем. — Я сглотнула, подбирая слова. — Но иногда мне просто хочется, чтобы все исчезли. Чтобы вообще никого не было. Ни на улицах, ни в доме, ни в голове. Просто... тишина. Пустота. Я одна. И никто меня не трогает. Это — одна из причин, почему я вообще переехала в Новый Орлеан. Там было легко быть одной.

Я сделала паузу, чувствуя, как горло немного сжимается.

— Раньше никто не разговаривал со мной, кроме крайних случаев. Никто не прикасался, никто не спрашивал, как я. И мне это нравилось. Мне нравилось, что я была одна. Это было моё пространство. Моя тишина. Я не говорила всё время с братьями, с друзьями, с миром. Я как будто выключила всё.

Я слабо улыбнулась, опуская взгляд в траву, по которой мы лежали.

— Но была ты. И мне нравилось быть с тобой. Именно с тобой. Не пойми неправильно — я люблю свою семью, я люблю друзей, они важны. Но с тобой... было иначе. Я могла быть с тобой в одной комнате, и это не мешало мне быть собой. Ты не нарушала мою тишину. Ты в неё вписывалась. Ты не ломала моё одиночество — ты становилась его частью. Без тебя я начинала ненавидеть то, что обожала. Я не хотела больше быть одна. Потому что без тебя одиночество стало не свободой, а наказанием.

Я замолчала. Беатриса смотрела на меня с той самой тёплой, немного грустной, но настоящей улыбкой, которую я помнила даже в своих худших моментах.

И вдруг, совершенно неожиданно, она спросила:

— Почему ты вообще решила, что я трахнулась с Зейдом?

Я моргнула. Её голос был спокойным, но с оттенком подспудного удивления. Я посмотрела на неё, обдумывая, как честно ответить.

— Потому что... — я тихо рассмеялась, немного неловко. — Я была под кетамином. Сильно. После... ну, после того поцелуя. И, если быть честной, ещё до него тоже.

Беатриса округлила глаза, в которых проскользнуло испуг.

— Что?! — прошептала она,

Я кивнула и, уже чуть с иронией, продолжила:

— И у меня похоже были галлюцинации. Очень чёткие. В одной из них ты была... ну... сверху. На нём. В позе наездницы.

Беатриса резко передёрнулась, как будто её физически затошнило. Она скривила лицо в гримасе ужаса.

— Я сейчас вырву, — пробормотала она с отвращением. — Я даже не хочу этого представлять. Хотя, увы, теперь уже представляю. Боже, Зейд? Серьёзно? Элленсфорты вообще отвратительны.

Я приподняла бровь и уставилась на неё с притворным возмущением.

— Кроме тебя! — поспешно добавила она, заметив мой взгляд. — Ты... ну, ты как роза среди навоза.

—Спасибо, — фыркнула я.

Она ухмыльнулась, и вдруг весело добавила:

— Хотя... твой отец, Фабиано Элленсфорт — вот он, кстати, был ничего такой. Горячий дяденька!

Мы встретились взглядами. Я приподняла бровь ещё выше, медленно оборачиваясь к ней.

— Это мой отец!

— Ну да, — пожала плечами Беатриса, — и он был горяч. А тебе, как ни крути, нужно было в кого-то вдаться.

Я закатила глаза, и через пару секунд мы обе не выдержали — разразились смехом.

— Люсьен Касл, он заключил с тобой какую-то сделку? — спросила я неожиданно, чувствуя, как в груди нарастает беспокойство.

Беатриса медленно перевела на меня взгляд, её бровь едва заметно приподнялась — жест, в котором смешались удивление и, возможно, напряжение.

— Почему ты спрашиваешь? — проговорила она тихо, но отчётливо, словно заранее знала, что именно я скажу. Хотя, скорее всего, так и было. — Я не могу рассказать эту информацию. Она конфиденциальная. — В её голосе появилась напряжённость, а взгляд стал холоднее.

— Даже для меня? — прошептала я, стараясь не выдавать обиду. Она молча смотрела на меня несколько секунд, будто взвешивая, стоит ли продолжать.

— Я одолжила ему артефакт. Для какого-то обряда... Но, честно, не знаю, для какого именно. — Она отвернулась, будто желая закончить разговор, но я не собиралась отступать.

— А что ты попросила взамен? — осторожно спросила я, стараясь уловить хотя бы намёк в её интонации.

— Это уже тебе знать необязательно, — твёрдо сказала она, напоминая, кто здесь устанавливает границы.

— Но мне интересно, — не отступала я, мой голос стал мягче, почти умоляющим.

— Так даже лучше, — произнесла она с лёгкой ухмылкой и вновь посмотрела вверх, на пасмурное небо, будто там мог быть ответ.

— Ты мне не скажешь? — не выдержала я, не отводя взгляда от её лица. Она молча покачала головой, давая понять, что разговор окончен.

— Нет, — сказала она, и на её губах появилась загадочная улыбка.

— Почему? — спросила я, всё ещё надеясь на малейшую искру откровенности.

— Потому что так ты будешь больше думать обо мне, — просто и спокойно ответила она, как будто это было самым логичным объяснением на свете.

— Мне и так хватает мыслей о тебе, — сдержанно бросила я, пытаясь не показать, насколько правдивыми были её слова.

— Ты так часто думаешь обо мне? — удивлённо приподняла бровь она, теперь уже с настоящим интересом.

— 1020 минут в день, — ответила я без колебаний. Беатриса задумалась, видимо, считая в уме, сколько это в часах. И я видела, как её глаза немного расширились от осознания.

— Семнадцать часов? — с лёгким удивлением переспросила она, приподняв бровь. Я молча кивнула. В комнате повисла тишина, насыщенная мыслями, которые никто из нас не решался озвучить.

Прошло несколько секунд, и она вдруг нарушила молчание:

— Я недавно вспоминала тот день в караоке... — её голос стал мягким, почти задумчивым.

Я подняла глаза, и на моём лице невольно появилась улыбка. Она продолжила:

— День рождения Кармелии. Помнишь? Когда все уже разъехались по домам, а мы остались. Хотя вряд ли можно было назвать нас вменяемыми в тот момент — мы были абсолютно в хлам, — она тихо хихикнула, прикрыв рот рукой.

— Да, — согласилась я, улыбаясь шире, — и всё же мы упрямо пошли в ту караоке-комнату, будто это был наш святой долг — допеть ночь до конца.

— Особенно тот момент, когда мы взялись за песню Адель... — рассмеялась она, качая головой. — Боже, какой это был кошмар. Я не понимаю, как другие посетители это выдержали. Наверное, у кого-то до сих пор по ночам в ушах звучит наш шедевр.

Я тоже не сдержалась и прыснула от смеха, вспомнив, как мы сбивались с ритма, перепутали куплеты и в итоге просто кричали в микрофон, обнявшись и катаясь от смеха.

Это момент было буквально за десять дней до моей встречи с Клаусом. День, который изменил всё.

Мы снова замолчали, но на этот раз — с тёплым ощущением общего прошлого, которое было только нашим.

— Whenever I'm alone with you... — прошептала я еле слышно, и звук моего голоса мягко растёкся по воздуху, словно первый аккорд давно забытой песни.

Беатриса резко обернулась, её глаза тут же нашли мои. Она замерла, как будто слова из песни попали прямо в её душу.

— You make me feel like I am home again... Whenever I'm alone with you... — я продолжала петь, не отводя от неё взгляда. Моя улыбка была лёгкой, почти невесомой, будто я и сама не верила в то, что происходит.

— You make me feel like I am whole again... — голос звучал немного дрожащим, но в нём было что-то искреннее, уязвимое. Беатриса не сводила с меня взгляда, в её глазах отражался не только свет, но и внутреннее смятение, будто эта песня вскрывала её изнутри.

— You make me feel like I am whole again... — голос звучал немного дрожащим, но в нём было что-то искреннее, уязвимое. Беатриса не сводила с меня взгляда, в её глазах отражался не только свет, но и внутреннее смятение, будто эта песня вскрывала её изнутри.

— You make me feel like I am young again... — я пела, чувствуя, как слова проникают в самое сердце. — You make me feel like I am fun again...

И в этот момент её рука медленно скользнула по моей. Наши ладони едва коснулись друг друга, и мне показалось, что время на секунду остановилось. Затем она вложила свою руку в мою. Я смотрела вниз, на наши переплетённые пальцы, и сначала не решалась сжать её, будто боялась, что всё это — иллюзия. Но потом... просто переплела наши пальцы, как будто это было самым естественным решением.

Я продолжала петь, уже почти шепча, будто в этих словах я признавалась ей в том, чего не решалась сказать вслух:

— However far away... I will always love you... However long I stay... I will always love you... Whatever words I say... I will always love you... I will always love you...

Я не отводила глаз. Наши взгляды переплетались, как и наши руки. Мы были будто внутри невидимого кокона, где не было ни времени, ни внешнего мира — только музыка, дыхание и два взгляда, наполненные молчаливыми признаниями.

Я пыталась убедить себя, что это просто эффект... может быть, кетамин... может быть, воспоминания. Но всё казалось слишком реальным, слишком живым.

Я потянулась к ней медленно, будто сквозь густой воздух. В каждом движении — осторожность, трепет, страх всё разрушить одним неверным жестом. Моя рука легла ей на шее, ощущая под пальцами тёплую, живую кожу, под которой билось сердце — быстро, как у меня. Она не отстранилась. Наоборот — наклонилась чуть ближе, её глаза не дрогнули, они ждали. Ждали меня.

И вот, на расстоянии дыхания, я остановилась. Мы оба затаили его, словно не смели дышать до того самого мгновения, когда всё станет по-настоящему. Наши губы соприкоснулись — медленно, осторожно, как будто мы прикасались к хрупкому стеклу, боясь разбить.

Этот поцелуй был тёплым, мягким, будто прикосновение шелка. Он не требовал, не властвовал — он дарил. С каждой секундой я чувствовала, как что-то внутри меня оттаивает. Её губы отвечали мне — не спеша, не торопясь, словно время действительно остановилось. Они были тёплыми, вкусными, живыми. Она поцеловала меня так, как будто знала, сколько мне это было нужно.

Её рука медленно поднялась и скользнула в мои волосы, её пальцы ласково и чуть неуверенно запутались в них, будто хотели почувствовать каждую прядь, убедиться, что это действительно происходит. Я отозвалась на этот жест, прижавшись ближе, и наш поцелуй стал глубже, чуть смелее, но всё так же бережным. Не было спешки. Только дыхание, касание, и чувства, которые лились через край.

***

Клаус

Мы всё ещё находились в напряжённой дискуссии, отчаянно пытаясь понять, как справиться с Элленсфортами. Их близость — всего в часе езды — добавляла ситуации тревожности. Мы знали: если они действительно замешаны в происходящем, угроза может оказаться куда ближе, чем хотелось бы. Воздух был насыщен тревогой, разговоры прерывались тишиной, полной невысказанных опасений.

Мой телефон завибрировал на столе. Я машинально потянулся к нему и, увидев имя отправителя, непроизвольно улыбнулся. Это была Джулиана.

— Люсьен попросил артефакт для какого-то обряда, — вслух прочитал я сообщение. — Для какого именно, Джулиана, похоже, не знает.

— Это нам почти ничего не даёт, — резко отозвалась Фрея, скрестив руки на груди. — Хоть бы уточнила, какой именно артефакт.

Не теряя времени, я быстро напечатал ей ответ с вопросом. Ожидание длилось всего несколько секунд — и вот новое сообщение.

— Артефакт «Ловушка», — прочитал я, чувствуя, как напряжение в комнате возрастает.

— Хм... а вот это уже интересно, — задумчиво произнёс Кол, наклонившись вперёд. — Этот артефакт используется для соединения чего-то, вроде... крови. С его помощью можно даже создать кровь гибрида. — Я удивлённо уставился на него. — Да, достаточно добавить кровь вампира и оборотня. Но для этого нужна ведьма исключительной силы. Прямо-таки невероятной. Это значит, у Люсьена есть ведьма. — Он говорил с таким убеждением, что возражения казались бесполезными.

— Это плохо, — мрачно согласился Элайджа, глядя в одну точку.

— Очень плохо, особенно если ведьма — часть семьи Элленсфортов, — добавил я, чувствуя, как в животе сжимается тревожный узел. — Это значит, нам нужно избавиться от Элленсфортов. — Все взгляды обратились на меня. — А что? Аврора и Люсьен сейчас у нас в подвале, связанные и обезвреженные. Но если Элленсфорты были их союзниками, они обязательно придут за ними. И за нами.

— Но у нас даже нет представления, как их можно убить, — тихо сказала Хейли, осторожно покачивая на руках маленькую Хоуп, будто надеясь оградить её от надвигающейся тьмы.

— Да, но у каждого есть свои слабости, — сказал я, и мой голос прозвучал тише, но весомо. Все сразу замерли, переводя на меня взгляды, полные ожидания. Я выдержал паузу. — Нужно лишь найти их.

— Например? — прищурился Кол, чуть наклонив голову, как хищник, учуявший запах крови.

— Любовь. Семья. Привязанности, — начал я перечислять, глядя в одну точку. — Хотя, честно говоря, сомневаюсь, что такие ублюдки, как они, вообще способны кого-то любить.

— Я займусь этим, — отозвался Кол. — Поищу всю возможную информацию о новой главе клана, о членах их семьи. Мы слишком мало знаем о том, чем они живут сейчас. Единственные имена, что у нас есть — Джексон и его прекрасная женушка Хлоя. Но этого мало.

— Нам нужно знать всё, — твёрдо подтвердил я. — Историю, слабости, предпочтения, даже то, что они едят на завтрак. Только тогда мы сможем уничтожить их — раньше, чем они уничтожат нас.

— Но, может быть, среди них есть и невиновные? — неуверенно вмешалась Хейли, прижимая к себе Хоуп, будто сама мысль о войне с кланом вызывала у неё отвращение.

— Там нет таких, — резко отрезала Ребекка, в её голосе звенела ледяная решимость. — Виновны все. Их род — проклят. Это они или мы. И я выбираю нас.

— Но это слишком опасно, — тихо, почти шёпотом, продолжила Хейли. — Не только для нас... но и для Хоуп.

— Да, это риск, — согласился я, медленно кивая. Мы все это понимали. Каждый шаг — игра со смертью.

— Но это риск необходимый, — вставил Элайджа, его голос звучал, как выстрел. Уверенный. Неоспоримый.

— Мы вместе, — Ребекка встала с кресла, её взгляд был полон решимости. — Мы сможем победить их.

— А если нет — хотя бы умрём эффектно, — хмыкнул Кол с ухмылкой, отчего на него тут же злобно посмотрели почти все.

— Мы устроим конец Элленсфортов, — уверенно произнёс я, в моём голосе звучала сталь.

— Или наш, — весело бросил Кол, пожав плечами, когда его снова пронзили взглядами. Он лишь ухмыльнулся

На мой телефон пришло сообщение. Джулиана. Уже одно это имя заставило меня расплыться в улыбке — как всегда, когда речь заходила о ней. Я машинально взял телефон, сердце немного ускорило ритм. Каждое её сообщение было как солнечный луч среди серых дней.

Я нажал на экран, чтобы прочитать. И улыбка тут же начала медленно гаснуть.

"Нам нужно поговорить, когда я приеду в Новый Орлеан."

Всего одна фраза. Короткая. Холодная. Отстранённая. Словно удар под дых. В горле пересохло, пальцы сами собой крепче сжали телефон. Внутри что-то сжалось — нехорошее предчувствие кольнуло в груди. Я перечитал сообщение ещё раз. Потом ещё. И снова.

Что-то в этих словах было не так. Не просто "поговорить". Не по-дружески. Не весело. Не легко. А серьёзно. Слишком серьёзно.

Теперь я уже напрягся.  

Как вам глава? Я уже сама в ахуе была, пока писала момент поцелуя Беатрисы и Джулки, а также моменты Беатрисы и Зейда. Но напоминаю, что Джулка под кетамином. Также я поняла, что очень тупанула в одном моменте, позже будет понятно вам почему. А также я поняла, что для вас то, что у Джулки слегка проходят чувства к Клаусу выглядит будто не обосновано, но позже станет понятно. Также сцен Клауса очень мало, но думаю, что в следующей главе их будет намного больше. Мне самой не нравится, что его как-то слишком мало. Прошу писать комментарии, ведь они очень придают мне мотивацию.