Цена воссоединения
В доме Гилберт было людно для утра после бала.
Стефан приехал первым – Деймон нашёл его в гостиной с видом человека, который провёл несколько часов, обдумывая то, о чём не знает, как говорить. Наверху была слышна Елена – голоса, женские, несколько, и запах горящего шалфея, который тянулся по лестнице вниз.
– Что там происходит? – спросил Деймон, кивнув на потолок.
– Бонни пытается поставить заклинание конфиденциальности, – ответил Стефан. – Не работает.
– Судя по тому, что я слышу – определённо не работает, – сказал Деймон и налил себе из бутылки, которую нашёл в буфете Елены.
Наверху Елена говорила что-то про Деймона – достаточно громко, чтобы слова долетали через пол. Деймон приподнял бровь.
– Вампир-жиголо, – повторил он задумчиво. – Это новое.
Стефан посмотрел на него.
– Это из-за твоей ночёвки с Ребеккой?
– Это не моя вина, что она решила приревновать.
– Ну, учитывая, кого ты выбрал для этого, я бы сказал, что это на сто процентов твоя вина.
– Как угодно, – сказал Деймон. – Сделал тебе одолжение. Теперь ты можешь прийти и покорить её сердце.
– Нет, – ответил Стефан ровно. – Ей лучше без меня. И уж точно лучше без тебя.
– Ладно. Ни один из нас её не получит. – Деймон опустился в кресло. – Так что там с Эстер?
Стефан рассказал. Деймон слушал молча – что было для него нехарактерно, но именно это молчание говорило о том, что он слушает по-настоящему, а не просто ждёт паузы, чтобы вставить реплику.
Ритуал. Шампанское с кровью двойника. Связь между всеми Первородными – если один умирает, умирают все. Финн как добровольная жертва. И полнолуние сегодня ночью.
– К концу ночи он будет мёртв, – сказал Стефан. – Эстер использует энергию небесного события.
Деймон помолчал секунду.
– Значит, Клаус умрёт вместе с ним.
– Да.
– И мы просто... позволяем этому произойти.
Стефан промолчал. Это не было ответом – это было признанием, что ответа у него нет.
– Елена захочет вмешаться, – сказал Деймон наконец.
– Думаю, кто-то должен поговорить с ней, – сказал Стефан. – Но она не станет слушать ничего, что ты скажешь. Не сейчас.
– Это я знаю, – согласился Деймон. – Просто убедись, что она не сорвёт план Эстер. – Он оставил стакан для Стефана на столе и встал. – Я поеду к Алисии. Она должна знать.
Стефан смотрел на стакан минуту. Потом отвернулся, так и не притронувшись.
***
Алисия приехала в особняк Сальваторе, когда Деймон уже открыл дверь прежде, чем она успела постучать – либо услышал машину, либо просто ждал.
В гостиной было непривычно пусто. Деймон прошёл к буфету, налил себе – движением человека, которому нужно что-то делать руками, пока он говорит.
– Расскажи мне, – сказала она.
Он рассказал – коротко и с иронией поверх, как всегда, когда говорит о чём-то, что его по-настоящему задело.
Алисия слушала молча.
– Кол знал, – сказала она, когда он закончил. – Он говорил мне на балу – будь осторожна с матерью. Чувствовал, что что-то не так. Но не знал конкретно.
– Никто не знал. Даже Элайджа.
– Елена захочет вмешаться.
– Вот именно, – сказал Деймон. – Именно поэтому Стефан должен был поговорить с ней ещё утром. Но она исчезла раньше, чем он успел. – Он поставил стакан. – Из-за Ребекки, если тебе интересно.
Алисия посмотрела на него.
– Она ревнует?
Деймон ответил взглядом, который означал: *ты уже знаешь ответ, зачем спрашиваешь.*
– Она ревнует, – повторил он. – Стефан поехал искать её. Пока он не вернулся.
В комнате повисло молчание – то, в котором каждый думал об одном и том же, но с разных сторон.
– Нужно найти Елену, – сказал Деймон наконец, скорее себе, чем Алисии. – Пока она сама не влезла в это.
Алисия кивнула. Они ждали. Деймон не садился – ходил от окна к буфету и обратно с тем видом, который бывает у него, когда он вынужден просто стоять и ждать, а это для него хуже, чем действовать. Алисия сидела у камина и смотрела в огонь. За окном темнело быстрее, чем хотелось бы.
Прошло минут двадцать, не больше, когда дверь открылась.
Стефан вернулся с тем видом, который бывает, когда искал и не нашёл – не растерянным, а собранным особым образом, каким собираются, когда понимают, что ситуация хуже, чем казалась.
– Нигде нет, – сказал он. – Телефон не берёт.
– Элайджа, – сказал Деймон.
Он произнёс это не как вопрос – как вывод. И почти сразу, как будто слово его вызвало, у камина появился Элайджа. Он вошёл тихо, как умеют только те, кто за тысячу лет научился двигаться так, чтобы их не слышали, и остановился посреди комнаты с тем видом безупречного спокойствия, за которым у него всегда что-то стояло.
– Здравствуй, Стефан. – Потом он посмотрел на Алисию. – Алисия.
– Элайджа, – ответила она ровно.
Деймон скрестил руки.
– Ты удерживаешь Елену.
– На самом деле она с Ребеккой, – сказал Элайджа. – Как ты можешь себе представить, моя сестра просто умирает от желания перегрызть ей горло. Я удерживаю Ребекку. Итак. Если вы хотите спасти жизнь Елены, мне нужна ваша помощь, чтобы остановить мою мать.
– Немного стыдно в этом признаваться, – сказал Деймон, – но когда дело доходит до убийства воскресших тысячелетних ведьм, я немного не в форме.
– Да, к сожалению, даже когда её убивают, мать не хочет оставаться мёртвой. Не с духами природы на её стороне.
– Так что же нам делать? – спросил Стефан.
– Ведьмы, которые освободили мою мать – она черпает свою силу из их родовой линии. Эту линию нужно прервать.
Стефан посмотрел на Деймона. Деймон провёл пальцем по горлу.
– Ты хочешь, чтобы мы убили Бонни и Эбби, – сказал он.
– Я бы сделал это сам, но увидев меня, они сразу поймут мои намерения. От вас они не ожидают вреда. У вас есть время до шести минут десятого.
– Как исключительно точно с твоей стороны, – сказал Деймон.
– К 9:07 луна будет в полнолунии, и у матери будет сила, необходимая для того, чтобы убить меня и мою семью. Если вы не остановите её до этого, Ребекка убьёт Елену. У всех нас есть свои сроки. Предлагаю приступить.
Элайджа направился к выходу.
Алисия смотрела ему вслед. Потом перевела взгляд на братьев.
– Бонни и Эбби, – сказала она тихо. Не вопрос – констатация.
– Есть другой способ, – сказал Деймон, уже доставая кинжал из куртки. – Они все связаны. Один Первородный падает – падают все. Ведьмы живы, Елена в безопасности, Эстер теряет силу автоматически.
– Кинжал смертелен для любого вампира, который им воспользуется, – сказал Стефан.
– Ну, мне как раз известен один человек, достаточно безумный, чтобы попробовать.
Стефан посмотрел на него.
– Деймон. Подброшу монету.
– Нет.
– Деймон...
– Нет, – повторил он и убрал кинжал. – Ты только что сказал мне, что не пил человеческую кровь с той ночи на мосту Уикери. Не нужно добавлять к этому ещё одну причину себя ненавидеть. Я справлюсь.
Стефан смотрел на него – с тем выражением, которое бывает, когда человек хочет возразить, но не может найти аргумента, потому что аргумент был бы ложью.
Алисия смотрела на них обоих.
– Ты остаёшься, – сказал Стефан.
– Что? Нет, я...
– Это не обсуждается, – ответил Деймон, не дав ей договорить.
– Ты не едешь с нами. Но ты на связи. Если что-то пойдёт не так, – добавил Стефан.
Деймон смотрел на неё секунду. Что-то в его взгляде было похоже на то, что он хочет возразить – и одновременно на то, что он знает, что не станет.
– Ладно, – сказала она наконец.
***
В особняке Сальваторе было тихо.
Деймон вошёл первым – прошёл прямо в ванную, открыл кран, долго мыл руки. Стефан остался в спальне, сел на кровать и смотрел в пол.
Деймон вышел из ванной, вытирая руки. Увидел Алисию.
– Она в безопасности? – спросила Алисия.
– Элайджа сдержал слово, – ответил Стефан из спальни. – Ребекка отпустила её.
Деймон взял стакан виски. Не садился – стоял у окна с тем видом, который бывает у него, когда что-то произошло и он ещё не решил, как к этому относиться. Или уже решил, но не готов произносить это вслух.
– Я проиграл тот подброс монеты, – сказал Стефан, входя в комнату.
Деймон посмотрел на него.
– Не было никакого подброса монеты.
Стефан не ответил – что само по себе было ответом.
– Почему ты это сделал? – спросил он наконец.
– Потому что я не слепой, – сказал Деймон. – Я вижу, что здесь происходит. Ты висишь на волоске, Стефан. Едва оправился от последнего срыва, и всё, что ты хочешь – снова стать прежним. Не нужно было добавлять к списку.
– Та часть меня ушла навсегда.
– О, да? – Деймон посмотрел на него. – Как давно ты в последний раз пил человеческую кровь?
Стефан не ответил сразу.
– С той ночи, когда я угрожал сбросить Елену с моста Уикери.
– Вот именно, – сказал Деймон. – Тебе и так есть в чём себя винить. Зачем добавлять к списку. – Пауза. – Пожалуйста.
Последнее слово прозвучало не как извинение и не как слабость. Оно прозвучало как то, что ему стоило усилий – произнести вслух, не убрав внутрь.
– Ты всё ещё любишь её, – сказал Стефан. Не вопрос.
– Да. – Деймон не отвёл взгляда. – И я думал, что смогу честно выиграть её у тебя. Она не захотела меня. Так лучше. Я в любом случае лучше справляюсь с ролью плохого парня.
Он поставил стакан и вышел.
Алисия смотрела ему вслед.
В комнате стало тихо – той особой тишиной, которая бывает после слов, сказанных вслух впервые. Стефан стоял посреди комнаты и, казалось, не знал, куда деть руки.
– Он сделал это ради тебя, – сказала Алисия.
– Я знаю, – ответил Стефан. – В этом и проблема.
Алисия понимала, что он имеет в виду. Принять чужую жертву тяжелее, чем совершить собственную. Особенно когда жертва – от Деймона, который никогда не называет вещи своими именами.
– Бонни знает? – спросила она.
– Да.
– Как она?
Стефан посмотрел на неё.
– Как человек, чья мать только что умерла и воскресла вампиром, чтобы спасти жизнь её подруги, – ответил он просто. – Елена поехала к ней. Кэролайн сказала, что Бонни не хочет её видеть.
Алисия кивнула. Она представляла эту картину – Елена у закрытой двери, Бонни за стеной, и между ними весь груз того, что произошло. Иногда любовь и боль от любви – одно и то же.
– А Эстер с Финном?
– Исчезли. Куда – не знаем. – Стефан опустился в кресло у камина. – Финн сам этого хотел. Мать дала ему на это разрешение. Он сказал, что это дар, а не жертва.
Алисия молчала. Она думала о Коле – о том, что он сказал ей этим утром, ещё до того, как всё это началось. *Он давно устал.* Кол знал. И в этом знании было что-то более тяжёлое, чем незнание – нести понимание о чём-то, что нельзя остановить, и молчать об этом рядом с человеком, которому это небезразлично.
– Тебе нужно позвонить ему, – сказал Стефан.
Она посмотрела на него.
– Колу. – Стефан смотрел в огонь. – Он сейчас один с этим.
Алисия достала телефон. За окном была уже настоящая ночь – тихая, как бывает после того, когда что-то большое заканчивается и мир ещё не знает, что делать с этой тишиной.
***
Алисия вышла на крыльцо.
Ночь была тихой – луна уже прошла через зенит, облака тянулись медленно, и воздух пах землёй и чем-то смолистым, как всегда в Мистик Фоллс после дождя.
Она набрала Кола.
Он ответил после второго гудка.
– Лисси.
– Ты знаешь, что произошло, – сказала она. Не вопрос.
– Да. – Пауза. – Финн ушёл. Мать тоже. Элайджа читает нам с Ребеккой лекции о том, что мы сами сделали себя монстрами. Я решил временно эвакуироваться.
– Где ты?
– В городе. Хожу. Думаю. – Голос у него был лёгким, привычно лёгким, но под этой лёгкостью Алисия слышала то, что он не называл. – Знаешь, что смешно? Я почти поверил ей. На балу, когда она говорила о воссоединении, о семье. Я почти поверил, что она имеет в виду то, что говорит.
– В этом нет ничего смешного, – сказала Алисия.
– Нет, – согласился он. – Наверное, нет.
Молчание. Длинное, но не неловкое – то, в котором люди просто существуют рядом, не заполняя пространство словами.
– Кол, – сказала она наконец. – Мэтт Донован.
– Да, я знаю, – вздохнул он. – Его рука срастётся.
– Это не то, что я хотела услышать.
– Я знаю, что не то. – Пауза. – Лисси, мне жаль. Я обещал тебе, и не сдержал. Это нечестно по отношению к тебе.
Алисия смотрела на тёмную улицу.
– Ты позвонишь ему?
– Что?
– Мэтту. Ты позвонишь ему и извинишься.
Долгое молчание.
– Это не совсем в моём стиле, Лисси.
– Я знаю, – сказала она. – Поэтому это и важно.
Она не ждала ответа. Просто дала ему с этим остаться – так же, как оставляла с остальным.
– Ты всегда так делаешь, – сказал он наконец.
– Что делаю?
– Говоришь простые вещи, которые почему-то звучат как откровение.
Алисия почти улыбнулась.
– Спокойной ночи, Кол.
– Спокойной ночи, Лисси.
***
Она вернулась в особняк.
Стефан всё ещё сидел у камина – с книгой на коленях, которую явно не читал. Взгляд был направлен в огонь. Деймон где-то наверху – она слышала его шаги, медленные, без цели, как у человека, который ходит по комнате, потому что не может стоять на месте.
Алисия принесла два бокала с кровью из холодильника и молча поставила один перед Стефаном.
Он взял, не спрашивая.
– Кол? – спросил он.
– Жив. Ходит по городу. Думает.
– Это для него много.
– Да, – согласилась она.
Она опустилась в кресло напротив и смотрела на огонь. Стефан смотрел туда же. Между ними была тишина – не пустая, а та, в которой можно молчать и при этом не быть одному.
– Мне снилось прошлое, – сказал он тихо, не глядя на неё. – Люди, которых я убил. Сегодня было иначе. Я видел их лица. Раньше они были просто тьмой.
Алисия ничего не сказала. Просто слушала.
– Наверное, это хорошо, – продолжил он. – Видеть их. Помнить. Но это...
– Тяжело, – сказала она.
– Да.
– Стефан. – Она подалась чуть вперёд. – То, что ты помнишь их – это не наказание. Это то, что отличает тебя от того, кем ты был под контролем Клауса. Тот Стефан не видел лиц.
Он посмотрел на неё долгим взглядом – с тем выражением, для которого у неё не было точного слова.
– Откуда ты знаешь, что говорить? – спросил он тихо.
– Я не знаю, – честно ответила Алисия. – Я просто говорю то, что думаю.
Сверху послышались шаги – Деймон спускался. Он вошёл в комнату, окинул их взглядом, налил себе и сел, закинув ноги на стол.
– Ребекка, – сказал он, глядя в стакан.
Никто не ответил.
– Её записка была жестокой, – сказал он вдруг. – Утром. Это была плохая идея с самого начала. Я знал, что плохая. И всё равно.
Он пожал плечами с преувеличенной небрежностью. Алисия смотрела на него – на это пожимание плечами, за которым было что-то, что он не умел говорить иначе.
– В любом случае, – продолжил он. – Что я пропустил?
– Эстер исчезла с Финном, – сказал Стефан. – Мы не знаем, вернётся ли она.
– Вернётся, – уверенно сказал Деймон. – Такие всегда возвращаются. Тысячелетние ведьмы с нерешёнными семейными проблемами – они как бумеранги. Только острее.
– Нужно предупредить Бонни, – сказала Алисия.
– Бонни сейчас немного занята тем, что её мать умирает и воскресает вампиром, – мрачно сказал Деймон. – Но да, в список добавим.
Стефан встал и подошёл к окну. Стоял спиной к ним, глядя на тёмную улицу.
– Элайджа, – сказал он. – Что он будет делать теперь?
– Не знаю, – ответила Алисия. – Но он понимает, что Эстер не остановится.
– Элайджа всегда понимает, – сказал Деймон. – Это его главная черта. Понимать всё и всё равно делать то, что считает нужным.
– Звучит как кое-кто ещё, – заметила Алисия.
Деймон посмотрел на неё.
– Это был намёк на меня?
– Это был намёк на тебя.
Деймон подумал секунду.
– Справедливо, – согласился он и снова наполнил стакан.
***
Пока они сидели в библиотеке особняка Сальваторе, в особняке Майклсонов разворачивалось то, о чём другие и не подозревали.
Элайджа стоял у окна и говорил Ребекке вещи, которые она не хотела слышать – что мать была права, что они сами сделали себя монстрами, что его разговоры о добродетели это удобная ложь человека, который тысячу лет убивал и называл это необходимостью. Что сегодня он использовал её ненависть к Елене, чтобы добиться своего.
Ребекка кричала, что они заслуживают жить, что они лучше остальных. Элайджа ушёл, не отвечая.
А в гостиной Клаус сидел у камина и сжигал рисунки – те, что делал для Кэролайн, лист за листом, в тишине, которая бывает у людей, когда они что-то заканчивают. Ребекка нашла его там.
– Я ненавидела тебя, когда узнала, что ты убил нашу мать, – сказала она. – Но теперь я понимаю, что за тысячу лет, что мы вместе как семья, ты единственный, кто никогда меня не покидал.
– Ну вот мы и пара, – сказал Клаус.
– Тебе нужно кое-что увидеть.
Она достала телефон. Показала ему видео – то, что сняла в пещере, Елену в темноте, огонь на стенах, испуганное лицо на фоне рисунков коренных американцев. Клаус взял телефон с тем выражением, с которым смотрят на чужие слабости – и вдруг остановился.
– Посмотри на рисунки на стене за ней, – сказала Ребекка тихо. – Туземцы рассказывали историю нашей семьи. Посмотри на дальнюю стену.
– Что это?
– Туземец, поклоняющийся у Великого Белого Дуба.
– Мы сожгли то дерево дотла.
– Посмотри на знаки, которые предшествуют этому. Это туземный календарь. – Ребекка смотрела на него. – Белый Дуб, триста лет спустя после того, как мы бежали обратно в Старый Свет. Должен был вырасти саженец – новое дерево на месте старого. Это дерево может нас убить. Всё ещё не кончено, Ник.
***
Алисия уехала около полуночи.
Прощаясь у двери, задержалась – Стефан стоял в проёме, свет из библиотеки падал у него за спиной.
– Завтра, – сказал он.
– Завтра, – согласилась она.
Она уже садилась в машину, когда телефон завибрировал. Кол.
– Я позвонил ему, – сказал он без предисловий.
Алисия замерла.
– Мэтту?
– Мэтту Доновану, да. – Пауза. – Это было неловко. Он долго молчал. Потом сказал «окей». Это всё.
– Это важно, Кол.
– Он всё равно будет меня ненавидеть.
– Возможно, – согласилась она. – Но ты позвонил. Это важно не для него. Для тебя.
Молчание.
– Знаешь, – сказал Кол медленно, – иногда ты говоришь вещи, которые звучат как что-то, что моя мать могла бы сказать. Та мать, которой она могла бы быть. Не та, которой оказалась.
Алисия не сразу нашла ответ.
– Кол. Мне жаль. Про Эстер. Про всё это.
– Не жалей, – произнёс он мягко. – Просто продолжай говорить мне неудобные вещи, которые оказываются правдой. Это помогает больше, чем жалость.
***
Следующий утром Алисия вышла за кофе около девяти – в куртке поверх домашнего свитера, с ключами в кармане, без особых планов на день. Мистик Фоллс был тихим в это время: машины двигались медленно, на перекрёстках никто не торопился, откуда-то тянуло жареным и свежей выпечкой из кофейни на углу.
Елену и Мэтта она увидела на другом конце квартала.
Они бежали. Точнее, Елена бежала – ровно, быстро, с тем видом человека, который поставил перед собой задачу и намерен её выполнить. Мэтт держался рядом, потом начал отставать, потом крикнул ей вслед, что от своих проблем не убежишь, – и добавил громче, что разговаривал с Бонни.
Елена остановилась и обернулась.
– Что она сказала? – спросила Елена.
– Они у её мамы дома, – ответил Мэтт, догнав её. – Эбби собирается завершить переход.
– Она решила стать вампиром?
– Да. Кэролайн поможет ей через это пройти. Научит контролировать себя и всё такое.
– Бонни сказала... есть ли что-то, что я могу сделать?
– Она знает, что это не твоя вина, Элена. Просто она расстроена.
– Дэймон превратил её маму в вампира, чтобы спасти мою жизнь. – Елена смотрела на него прямо, без попытки смягчить. – Это абсолютно моя вина.
Мэтт посмотрел на неё секунду.
– Ты заставишь меня бежать ещё, правда?
***
В «Мистик Гриле» в то же утро сидела Ребекка Майклсон.
Не за барной стойкой – за столиком у окна, с чашкой кофе, которую она не пила, и с видом человека, у которого есть конкретная цель и достаточно терпения, чтобы её добиться. Напротив неё сидела Кэрол Локвуд – мэр города, председатель Общества охраны исторического наследия, женщина, которая умела быть любезной с людьми, которых не понимала и не особенно хотела понимать.
– Спасибо, что встретились со мной, мэр, – сказала Ребекка. – Я подумала, что как глава Общества охраны исторического наследия вы могли бы помочь мне узнать о старейших деревьях в этом городе.
– Длинная череда женщин из рода Локвуд вела такие записи, – ответила Кэрол. – Ещё до того, как у кого-либо из них появились настоящие должности.
– Я побывала в архиве Основателей, но не могу найти никаких записей о дереве, которое ищу.
– Его, наверное, срубили, – сказала Кэрол, пожав плечами. – Старые большие деревья построили половину этого города в 1900-х годах.
Именно в этот момент в заведение вошли Дэймон и Стефан.
Дэймон увидел Ребекку раньше, чем они успели добраться до барной стойки – окинул её взглядом с того расстояния, где она ещё не могла услышать, и сказал тихо, почти себе под нос:
– О, там дьявол на девяти часах.
Ребекка подняла взгляд от стола. Они посмотрели друг на друга – коротко, с той смесью узнавания и настороженности, которая бывает между людьми, у которых слишком много общей истории и ни одного чистого счёта.
Потом она вернулась к разговору.
– Вы случайно не знаете, кто вёл журналы лесопилок в тот период? – спросила она у Кэрол.
– В то время все лесопилки принадлежали Сальваторе, – ответила та.
Ребекка подошла к братьям сзади – тихо, как умеют только те, кто за тысячу лет научился двигаться так, чтобы их не слышали.
– Которого именно Сальваторе? – спросила она.
***
Разговор у барной стойки затянулся дольше, чем Дэймон рассчитывал.
Ребекка устроилась рядом с видом человека, которого никто не приглашал, но который и не собирается уходить. Она слушала про Стефана и его отказ от человеческой крови с выражением искреннего недоумения – не насмешливым, а скорее таким, каким смотрят на что-то принципиально чуждое.
– Странно, – сказала она. – Когда я знала его в двадцатых, у него не было совести вовсе. Это было одно из того, что мне в нём больше всего нравилось. Не могу представить, что он сможет выжить, не питаясь.
– О, напротив, – сказал Дэймон, – он полон решимости жить, бросаясь из одной крайности в другую. Упрямый он, мой брат. Ух. Думаю, мне понадобится помощь в этом деле.
– Чем я могу помочь? – спросила Ребекка.
Дэймон посмотрел на неё. Потом посмотрел в окно – и там, у обочины, из машины выходила женщина. Обычная, ничем не примечательная, в светлом пальто и с сумкой через плечо.
Дэймон поставил стакан.
И прежде чем Стефан успел что-то сказать, он уже был снаружи.
– Здравствуйте, – сказал он женщине, оказавшись перед ней так внезапно, что она вздрогнула.
– Привет, – сказала она, отступив на полшага.
– Это может показаться очень дерзким, – сказал Дэймон, глядя на неё с тем выражением, которое он умел включать и выключать, как свет, – но вы такая красивая.
– Спасибо, – сказала женщина, и в её голосе появилась та неловкая, неуверенная улыбка, которая бывает у людей, которым сделали комплимент и они не знают, как на него реагировать.
Его взгляд стал другим.
– И, пожалуйста, не кричите, – сказал он тихо. – У вас впереди очень, очень плохая ночь.
Он укусил её.
Стефан вышел из заведения через секунду – бросился к Дэймону, схватил его и оттащил. Ребекка, выскользнувшая следом, подхватила женщину, когда та начала падать.
– Дэймон, прекрати! – сказал Стефан.
– Извини, брат. – Дэймон отступил и вытер губы. – Время ужина. Перекуси.
– Что ты делаешь?
– Жёсткая любовь, Стефан. Ты не выживешь с этим подходом – ты никогда не выживаешь. Пора избавиться от этой обезьяны у тебя за спиной.
– Нет, – сказал Стефан. – Нет.
– Пей, – сказал Дэймон. – Или я позволю Ребекке сделать с ней всё, что захочет. Ты же знаешь, она убьёт её.
Ребекка посмотрела на Стефана поверх плеча женщины.
– Ты знаешь, что убью, – сказала она.
– Тогда её кровь будет на твоих руках, – продолжил Дэймон. – Или ты можешь просто немного выпить, спасти её жизнь. Ну же. Это ты сам говорил, что больше не хочешь, чтобы гибли невинные. Спаси её. Я схватил, ты пьёшь, я сотру память. Чёрт возьми, я даже исцелю её за тебя.
– Зачем ты это делаешь? – спросил Стефан. – Ты же знаешь, что кровь делает со мной.
– Потому что ты позволяешь ей управлять тобой. Всегда позволял. Я просто здесь, чтобы помочь тебе научиться с этим бороться.
– Это чушь, – сказала Ребекка.
Она обнажила клыки и наклонилась к женщине.
Стефан бросился вперёд.
Он оттолкнул Ребекку – резче, чем собирался, – и схватил женщину, и увидел кровь на её шее, и почувствовал то, что всегда чувствовал, что всегда было проблемой, что он всегда пытался не чувствовать.
И укусил её.
Пил он недолго – Дэймон оттащил его раньше, чем это успело стать чем-то большим, чем просто кровь.
– Дальше я сам. Иди, – сказал Дэймон Ребекке.
– Ночь только начинается, – сказала она с улыбкой.
– Убирайся. Никто не любит соглядатаев.
– Ты настоящий осёл, знаешь?
– Так мне уже говорили.
Ребекка ушла.
Дэймон повернулся к Стефану, который стоял посреди переулка с кровью на подбородке и смотрел на него с выражением, в котором смешались жажда, злость и что-то похожее на стыд.
– Ладно, хватит, – сказал Дэймон. – Ты выпьешь её досуха.
Он оттолкнул Стефана от женщины – тот попытался броситься обратно, и Дэймон снова оттолкнул его, поставив между ними своё тело.
– Я сказал, хватит! Эй. Ты хочешь бороться с жаждой или со мной?
Стефан остановился. Дышал тяжело. Смотрел на Дэймона.
Дэймон прикусил запястье и поднёс его ко рту женщины.
– Я здесь, – сказал он ей тихо, с той неожиданной мягкостью, которая в нём иногда прорывалась и которую он никогда не комментировал. – Вот умница.
Именно в этот момент из-за угла вышли Елена и Мэтт.
Они остановились.
Елена смотрела на переулок – на Дэймона с прокушенным запястьем, на полубессознательную женщину, на Стефана, который медленно оборачивался к ней с кровью на лице.
– Что вы делаете? – спросила Елена.
Стефан вытер губы тыльной стороной руки.
– Елена, – сказал он.
– Что вы двое здесь делаете?
– Спокойно, Елена, – сказал Дэймон. – Просто небольшой эксперимент. Не нужно делать из этого больше драмы, чем нужно.
– Елена, – сказал Мэтт. – Пойдём.
Она не двигалась. Смотрела на Стефана – долго, как смотрят, когда пытаются понять что-то, для чего нет правильных слов.
– Елена! – повторил Мэтт.
Он взял её за руку и повёл. Она пошла.
Стефан смотрел им вслед, пока они не скрылись за углом. Потом обернулся к Дэймону.
– Так что, – сказал Дэймон, – это потребует некоторого времени.
Стефан налетел на него плечом и пошёл прочь.
– Стефан. – Дэймон двинулся за ним. – Эй, подожди. Стефан, подожди!
***
За кружкой чая в доме Гилберт Елена и Мэтт сидели за обеденным столом, и Мэтт смотрел на неё с тем выражением, которое говорило о том, что он давно хочет сказать что-то, и всё никак не решается.
– Просто скажи, – сказала Елена.
– Я просто не понимаю, – ответил он. – Твои отношения с ними.
– Я знаю, это не имеет смысла. – Елена обхватила кружку двумя руками. – Но в начале, после гибели родителей, было что-то в том, чтобы быть рядом со Стефаном, что казалось... безопасным.
– Безопасным? Елена, он вампир.
– Я знаю. Поверь мне. Просто произносить это вслух звучит безумно, но это как будто я знала, что он никогда не перестанет меня любить. Что он никогда не...
– Что?
– Умрёт. – Она опустила взгляд на кружку. – Что он никогда не умрёт.
Мэтт помолчал.
– Как твои родители, – сказал он тихо. – А Дэймон?
– Дэймон просто как-то незаметно подобрался ко мне. – Голос Елены стал другим – не мягче, но честнее, как будто она проговаривала что-то, в чём сама себе не всегда признавалась. – Он залез мне под кожу, и что бы я ни делала, я просто... не могу от него избавиться.
– Когда влюбляешься в кого-то, – сказал Мэтт, – я не знаю, можно ли от него когда-нибудь избавиться.
– Извини, – сказала Елена. – Это... это странно. Говорить о них с тобой.
– Нет. Не особо. – Мэтт полез в карман куртки. – Я кое-что тебе принёс.
Он достал дневник – старый, потёртый, с ремешком – и положил на стол перед ней.
Элена смотрела на него.
– Дневник?
– Это дневник твоей семьи. Он должен быть у тебя. – Мэтт пожал плечами с видом человека, которому неловко от собственной правильности.
Елена подняла взгляд на него – долгий взгляд, в котором было что-то, что бывает только между людьми, которые знают друг друга настолько давно, что уже не нуждаются в объяснениях.
***
В особняке Сальваторе Стефан сидел перед камином.
Он не пил. Не читал. Просто сидел и смотрел на огонь с выражением человека, который ведёт внутренний разговор, и этот разговор идёт уже давно, и конца ему не видно.
Дэймон вошёл без стука – как всегда, с видом человека, которому в голову не приходит, что он может быть нежелательным гостем в собственном доме.
– Знаю, что это может не казаться таким, но ты сегодня ночью справился очень хорошо. И не успеешь оглянуться, как станешь королём умеренности. Елена поймёт.
– Неважно, что думает Елена, – сказал Стефан.
– Э-э, нет. – Дэймон обошёл диван и остановился перед ним. – Никакого Стефана без человечности. Есть дорога под названием выздоровление, и мы на ней.
Стефан встал.
– Зачем тебе вообще это важно? – спросил он. Голос был ровным, но в нём было что-то острое – не злость, а что-то более усталое, чем злость. – Всё это братское единение, то, что ты заставляешь Елену тебя ненавидеть – что, чувствуешь вину за то, что поцеловал её? Потому что можешь перестать. Вернись к тому, чтобы ненавидеть меня. Так было гораздо проще.
– Ты можешь хоть на минуту поверить, что я пытаюсь тебе помочь?
– Мне не нужна твоя помощь.
– Мне не нужна твоя... – Дэймон посмотрел на него. – Ты серьёзно? Ты помнишь, что случилось в последний раз, когда ты это говорил?
– О чём ты?
– 1912-й, Стефан. Последний раз, когда я уговорил тебя пить человеческую кровь.
Между ними было молчание – то особое молчание, которое бывает между людьми, которые прожили достаточно долго, чтобы некоторые слова весили больше, чем кажется.
Дэймон отвернулся. Сделал несколько шагов к окну.
– Убийца Совета Основателей был далеко позади тебя, – сказал он. – К концу десятилетия тебя уже называли Потрошителем Монтерея. Я позволил тебе уйти. Я смотрел, как ты срываешься в пропасть, и ничего не сделал, чтобы остановить тебя.
– Ты не мог бы, – сказал Стефан.
– Конечно мог. – Дэймон не обернулся. – Просто не хотел. Но теперь хочу. И каждый раз, когда ты заходишь слишком далеко, я буду рядом, чтобы вернуть тебя. Каждую секунду, каждый день, пока ты не перестанешь нуждаться в этом.
– Зачем?
Дэймон помолчал.
– Потому что сейчас ты – всё, что у меня есть, – сказал он наконец.
***
Позже в «Мистик Гриле» Дэймон бросал дротики в мишень с видом человека, который работает над проблемой.
Стефан сидел за столиком. Он выглядел лучше, чем час назад – не хорошо, но лучше, что само по себе было чем-то.
– Так, – сказал Дэймон, прицеливаясь. – Допустим, именно Сейдж убивала всех в 1912-м.
Он бросил дротик.
Ребекка перехватила его в воздухе – просто протянула руку, не глядя, не отрывая взгляда от Дэймона.
– Это немного сексистски, – сказала она. – Женщина вполне может убить мужчину. При должной мотивации.
– Ты просто не сдаёшься, да? – сказал Стефан.
– Почему ты такой угрюмый?
– Он на очищающей диете, – сказал Дэймон, забирая у неё дротик. – Пытается стать лучшим человеком и всё такое.
– Знаешь, в двадцатых ты был куда веселее, – сказала Ребекка Стефану.
Дэймон толкнул её локтем.
– Не заводи его.
Он взял бутылку виски и разлил по стаканам – себе и, после секундного колебания, поставил третий перед Ребеккой.
– Он раздражительный, когда праведничает.
– Я не праведничаю, Дэймон, – сказал Стефан. – Мне просто больше неинтересно убивать невинных людей.
– О, ладно, справедливо. Моя ошибка. – Дэймон полез во внутренний карман куртки и достал оттуда старый дневник. – Раньше ты праведничал. – Он открыл его и начал читать вслух, с той особой интонацией, которую использовал, когда хотел одновременно раздражить и развлечься. – «Дорогой дневник. Дэймон сбился с пути. Хотя я сам привёл свою жизнь в порядок, он продолжает её тратить впустую».
Ребекка выхватила дневник у него из рук.
– Ой. – Она перелистнула несколько страниц. – «Его горечь поглощает его. Он – сплошная тьма и мерзость». – Она закрыла дневник и обмотала ремешком. – Строгий суд.
– Ну, это весело, – сказал Стефан.
– Знаешь, если честно, ты тоже не казался особо весёлым, Дэймон. – Она вернула дневник. – В двадцатых.
– Не был. – Дэймон взял стакан. – Женщина, которую я любил, была заперта в гробнице, и ей предстояло провести там ещё сто лет. Мне было совсем не весело.
Ребекка смотрела на него секунду – с чем-то, что в другой ситуации можно было бы назвать сочувствием.
Потом взяла свой стакан и выпила.
***
Мистик Фоллс, 1912 год
Снаружи ярмарочного шатра горели фонари, и было слышно, как внутри кричит толпа. Дэймон стоял в тени за шатром и пил кровь женщины, которая уже не сопротивлялась. Потом выпустил её, и она сползла по стене, и он отряхнул куртку и достал носовой платок.
– Как печально, – сказал голос за его спиной. – Ты делаешь всё неправильно. Плохой вампир.
Дэймон обернулся.
Женщина стояла у угла шатра – рыжеволосая, с той особой уверенностью в себе, которая не нуждается в демонстрации, потому что она и так видна. Она смотрела на него с насмешкой, но не злой – скорее такой, с какой смотрят на что-то несовершенное, которое можно улучшить.
– Я был голоден, – сказал Дэймон. – Теперь я не голоден. Качество формы – сугубо субъективное понятие.
– Женщина – не только еда. – Она подошла ближе. – Она – для удовольствия.
– Мне не нужна женщина для удовольствия. – Дэймон убрал платок. – У меня есть своя.
Она взяла его за руку – мягко, но с той твёрдостью, которая говорила, что это не просьба.
– Мы все за кем-то закреплены, – сказала она. – В том или ином смысле. Но что такое быть вампиром, если не наслаждаться удовольствием от этого?
Она отпустила его руку и пошла к входу в шатёр – медленно, не оглядываясь, но так, чтобы было понятно: она знает, что он пойдёт следом.
– Идём. – Она обернулась у полога. – Позволь мне показать тебе.
Внутри шатра двое мужчин боксировали друг с другом под крики толпы. Сейдж остановилась рядом с Дэймоном и кивнула в сторону зрительских рядов.
– Посмотри на женщин. Они красивы, не правда ли? – Она чуть улыбнулась. – Не те, что кричат громче всех. Они слишком жаждут внимания. Тебе нужны те, что застёгиваются на все пуговицы. Наблюдай за ними. – Она помолчала. – Они не могут оторвать глаз. Вот женщины, которые втайне жаждут соблазнения. Они будут хорошо сопротивляться, но игра состоит не в том, чтобы покорить их. А в том, чтобы заставить их умолять об этом.
Она провела пальцем по его щеке – лёгким движением, почти небрежным.
– А если они не будут? – спросил Дэймон.
– Ты вампир, – сказала она просто. – Ты берёшь сам.
Она кивнула в сторону – и Дэймон увидел молодую женщину на другом конце зала. Тёмные волосы, закрытое платье, взгляд прикован к боксёрам на ринге.
Дэймон двинулся к ней. На полпути обернулся.
Сейдж смотрела на него – с тем выражением учителя, который наблюдает за учеником и пока не знает, хороший ли из него выйдет толк.
Потом она отвернулась.
***
«Мистик Гриль», настоящее время
– Это похоже на Сейдж, – сказала Ребекка.
– Ты её знала? – спросил Дэймон.
– Она была одержима моим братом Финном. – Ребекка поставила стакан. – Больше девятисот лет назад.
Дэймон смотрел на неё.
– Что? Тот жутковатый суицидальный парень?
Стефан снова начал постукивать кольцом о стол.
– Ты опять делаешь это, – сказал Дэймон.
Стефан встал резко – так, что стул чуть не опрокинулся.
– Ладно. Мне нужно выйти отсюда.
– Сначала признай, что тебя колотит.
– Дэймон, я не...
Дэймон бросился к нему и схватил за плечо.
– Признай.
– Ладно, – сказал Стефан, и в его голосе не было злости, только усталость. – Хорошо. Меня трясёт. Я готов сожрать весь обслуживающий персонал. Зачем тебе нужно это слышать?
– Потому что, – сказал Дэймон, отпуская его, – я тоже немного праведничаю.
***
Именно в этот момент позвонила Алисия.
Она не знала, что он стоит посреди «Мистик Гриля» и только что признался брату в чём-то, что он обычно не признаёт вслух. Она просто набрала его номер, потому что Деймон не объявлялся несколько часов, а молчание Деймона обычно означало одно из двух: либо ему очень хорошо, либо очень плохо.
Он ответил после третьего гудка.
– У нас ситуация, – сказал он без предисловий.
– Знаю, – сказала она. – Стефан?
– Он в порядке. Относительно. Мы работаем над этим.
– Деймон.
– Что?
– Ты в порядке?
Долгая пауза – такая, в которой обычно помещается либо ложь, либо правда, и выбор между ними делается в последнюю секунду.
– Спроси меня позже, – сказал он и повесил трубку.
***
Стефан приехал к Алисии около трёх.
Она открыла дверь раньше, чем он успел постучать – увидела его в окно, как он медленно поднимается по ступенькам с видом человека, у которого не осталось сил притворяться, что всё хорошо.
Он прошёл мимо неё в гостиную – не садясь, просто остановившись у окна, как будто ему нужно было видеть улицу, чтобы оставаться в настоящем. Алисия не торопила. Поставила чайник, достала две кружки, двигалась по кухне тихо и привычно – так, чтобы её присутствие было ощутимым, но не давящим.
– Ты говорила с Деймоном, – сказал Стефан наконец. Не вопрос.
– Да.
– Что он сказал?
– Что всё под контролем. – Алисия налила воду. – Его собственные слова, не мои.
Стефан усмехнулся – коротко, без настоящего веселья.
– Звучит как он.
Она принесла кружки, поставила одну перед ним и опустилась в кресло напротив. Он всё ещё стоял.
– Стефан. Сядь.
Он сел – медленно, как человек, который только сейчас разрешил себе устать.
– Сегодня ночью была женщина, – сказал он, глядя на кружку. – Я выпил её кровь. Деймон это организовал. Он думал, что это поможет.
– Ты думаешь, что поможет?
Молчание. Долгое – то, в котором честный ответ формируется медленно, потому что быстрый ответ был бы неправдой.
– Я думаю, что не знаю, – ответил он. – В 1912-м я начал именно так. Немного, контролируемо, как он говорит. Потом перестал контролировать.
– Ты помнишь, когда именно перестал?
– Нет. – Он поднял взгляд. – В этом и проблема. Не было момента, когда я решил. Просто в какой-то день я уже был кем-то другим и не мог сказать, когда это произошло.
Алисия обхватила кружку руками и смотрела на него – не с жалостью, не с тревогой, а с тем спокойным вниманием, которое он всегда умел отличить от участия из вежливости.
Это тоже было знакомо. Она всегда умела слушать так, что человек сам находил слова – не потому что она их вытягивала, а потому что рядом с ней молчание не давило.
– В 1912-м, – сказал он тише, – Деймон не пытался меня остановить. Он смотрел, как я схожу с ума, и ничего не делал. Я не понимал почему. Тогда.
– А сейчас?
– Сейчас думаю, что ему было всё равно. – Он произносил это без обвинения – просто как факт, который он давно принял. – Не потому что он плохой человек. Просто тогда – было всё равно. – Пауза. – Сегодня ночью он сказал, что я – всё, что у него есть.
Алисия ничего не сказала. Просто ждала.
– Это должно было звучать как объяснение, – продолжил Стефан. – Но я не знаю, что с этим делать. Деймон не говорит таких вещей. Когда он их говорит – я не знаю, как на это реагировать.
– Может быть, не нужно реагировать, – сказала Алисия. – Может быть, достаточно просто услышать.
Стефан кивнул – медленно, как будто примерял это к себе.
Потом поднял взгляд – и на секунду что-то в его лице изменилось. Не сильно. Но она заметила.
– Ты не спрашиваешь про Елену, – сказал он.
– Нет.
– Почему?
Алисия помолчала.
– Потому что ты пришёл сюда не за этим, – сказала она наконец. – Если бы хотел говорить о ней – начал бы с неё.
Стефан смотрел на неё. Долго. С тем выражением, которое она когда-то умела читать легко, а потом разучилась, а потом – снова начала понимать, хотя между тогда и сейчас пролегло больше ста пятидесяти лет.
– Она видела, – сказал он тихо. – В переулке. Кровь на моём лице. Она ничего не сказала. Просто посмотрела и ушла с Мэттом.
– Дай ей время.
– Время, – повторил он – не с горечью, но и без веры. – Я не знаю, сколько его нужно. Я не знаю, что она видит, когда смотрит на меня сейчас. Человека, которого любила, или то, чем я становлюсь снова.
– А ты сам что видишь, когда смотришь на неё?
Стефан не ответил сразу.
– Я вижу, что она устала, – сказал он наконец. – Устала бояться за меня. Устала ждать, кем я окажусь сегодня. – Пауза. – Это нечестно с моей стороны. Любить человека и быть тем, за кого он вынужден бояться.
Алисия смотрела на него. Она думала о том, что сказать – и понимала, что здесь нет правильных слов, есть только честные.
– Стефан, – сказала она. – Ты сейчас говоришь о ней. Или о нас?
Тишина.
Не неловкая – нет. Скорее та, в которую оба смотрели и видели одно и то же: что вопрос был задан правильно, и именно поэтому ни один из них не торопился с ответом.
– Не знаю, – сказал он наконец. Тихо. Честно. – Наверное, и о том, и о другом.
Алисия кивнула. Она не стала говорить, что это разные вещи – потому что это было бы неправдой, и они оба это знали. Иногда старая боль и новая – одного корня. Иногда человек приходит за одним и обнаруживает, что говорит о другом.
– В 1864-м, – сказал Стефан, – я знал, что Кэтрин манипулирует мной. Не сразу. Но знал. И всё равно не уходил. – Он посмотрел на кружку. – Я думал потом, что это слабость. Долго думал. А потом понял, что дело было не в слабости.
– Ты не должен это объяснять, – сказала она.
– Я знаю. – Он смотрел на неё. – Но хочу, чтобы ты знала. Что тогда – это было настоящим. Что я не забыл.
– Я тоже не забыла.
Это прозвучало просто. Без надрыва, без вопросов в конце. Просто как правда, которую давно незачем было прятать.
За окном начинался дождь – тихий, без ветра, серый и терпеливый.
– Мне снилось прошлое ночью, – сказал он после паузы, когда молчание между ними стало достаточно спокойным, чтобы в него можно было вложить что-то другое. – Люди, которых я убил. Я видел их лица. Раньше я их не видел. Раньше они были просто тьмой.
– Это тяжело, – сказала она.
– Да. Но наверное, это лучше, чем не видеть.
– Намного лучше, – сказала Алисия. – Тот Стефан, который не видел лиц – он не приходил бы сюда. Он бы не сидел сейчас здесь и не говорил об этом.
Стефан смотрел на неё долгим взглядом.
– Откуда ты знаешь, что говорить? – спросил он тихо.
– Я не знаю, – честно ответила Алисия. – Я просто говорю то, что думаю.
Он кивнул. И впервые за весь разговор что-то в его лице стало чуть менее напряжённым – не расслабленным, нет, но как будто он наконец разрешил себе не держать всё в руках одновременно.
– Ребекка знает о Сейдж, – сказал он после паузы – уже другим тоном, более собранным, как человек, который сказал главное и теперь возвращается к тому, что требует внимания. – Сейдж была влюблена в Финна. Больше девятисот лет.
Алисия медленно подняла взгляд.
– В Финна? В того, который...
– Да.
Алисия обдумывала это. Девятьсот лет любви к человеку, которого заперли в гробу. Девятьсот лет ждать. Приходить в этот город – зная, что он где-то здесь, что его можно освободить. А потом его освобождают – и он выбирает смерть добровольно. Потому что устал.
Что чувствует человек – или вампир – когда тот, ради кого ты прожила девятьсот лет, оказывается готов умереть?
– Деймон думает, что это она убивает членов Совета, – сказал Стефан. – Зачем – пока непонятно. Он копает. Архивы лесопилок Сальваторе, записи 1912-го.
– А Ребекка?
– Ищет Белый Дуб. Через архивы, через мэра Локвуд. Она не остановится.
Алисия кивнула.
– Значит, завтра – архивы?
– Деймон сказал, что возьмёт тебя. – Стефан посмотрел на неё. – Ты умеешь читать старые бухгалтерские записи?
– Нет.
– Он говорит, что научишься.
Алисия почти улыбнулась.
– Звучит как он.
Стефан встал – не торопливо, но с тем движением, которое говорит: я сказал всё, что хотел, и теперь могу идти.
У двери он остановился.
– Алисия.
Она посмотрела на него.
Он обернулся – и что-то в его лице было уже другим. Не тем усталым, закрытым выражением, с которым он пришёл. Что-то живое, почти опасное.
Он вернулся через всю комнату – быстро, не давая ни ей, ни себе времени думать – взял её лицо в ладони и поцеловал её так, что у неё не осталось ни секунды на то, чтобы решить, правильно это или нет.
Она ответила. Сразу. Без колебаний – потому что тело помнило раньше, чем успевал включиться разум, и всё то, что она столько лет держала за стеклом, вдруг оказалось совсем близко.
Он целовал её так, как будто наверстывал – не торопливо, нет, но с той интенсивностью, которая бывает, когда что-то слишком долго было под запретом. Одна рука у её лица, другая – у основания шеи, и она чувствовала, как его пальцы слегка сжимаются, как будто он боится, что она исчезнет.
Она не исчезла.
Когда они наконец оторвались друг от друга – оба дышали иначе. Он смотрел на неё – близко, почти вплотную – и в его взгляде не было ни извинения, ни вопроса. Только что-то очень давнее и очень живое одновременно.
– Я не должен был этого делать, – сказал он. Тихо. Хрипловато.
– Нет, – согласилась она.
– Но я не жалею.
Алисия смотрела на него. На то, каким он был сейчас – не сломленным, не виноватым, а настоящим. Тем, которого она знала до всего.
– Я тоже, – сказала она наконец.
Что-то в нём дрогнуло. Он провёл большим пальцем по её скуле – едва, почти невесомо – и опустил руку.
– Завтра архивы, – сказал он.
В его голосе было что-то похожее на улыбку – не видную, но слышную.
– Завтра архивы, – отозвалась она.
Он вышел. Дверь закрылась – тихо, но не сразу, как будто он на долю секунды задержался на пороге.
Алисия не двигалась ещё какое-то время. Сердце билось чуть быстрее, чем следовало. За окном шёл дождь, и в этой тишине было что-то похожее на начало чего-то – острое, неудобное и живое.
***
Деймон появился вечером – без звонка, как всегда.
Алисия открыла.
Он окинул её взглядом, потом заглянул за её плечо – диван, открытая книга, чайник на плите.
– Стефан уже был, – сказал он. Не вопрос.
– Был.
– И что сказал?
– Достаточно.
Деймон прошёл мимо неё, не дожидаясь приглашения, и остановился посреди гостиной. Огляделся – не потому что что-то искал, а как человек, которому нужна секунда, чтобы решить, как начать разговор.
– Мэтт Донован принёс Елене дневник Гилберт, – сказал он наконец.
– Я знаю. Он написал мне.
– Написал тебе? – Деймон поднял бровь. – Когда вы успели...
– Мы иногда разговариваем, – сказала Алисия. – Он нормальный человек.
– Да, это его главная черта. – Деймон помолчал. – Кол звонил ему.
Алисия смотрела на него.
– Я знаю, – сказал Деймон, отвечая на её молчание. – Звонил и извинялся. За руку. Мэтт был так ошарашен, что позвонил мне и спросил, не сошёл ли Первородный с ума.
– И что ты ответил?
– Что все Первородные сумасшедшие и это давно не новость. – Пауза. – Ты его надоумила?
– Я сказала, что это важно.
Деймон смотрел на неё с тем выражением, которое она к этому времени уже хорошо знала – искреннее, слегка растерянное недоумение перед тем, как устроен её мир.
– Знаешь, – сказал он наконец, – иногда ты меня раздражаешь. Тем, что всегда права.
– Это нечастое явление.
– Достаточно частое. – Он взял с её стола ключи от машины, покрутил в руках и положил обратно. – Завтра едем в архив. Лесопилки Сальваторе, 1912-й. Ты умеешь читать старые записи бухгалтерского учёта?
– Стефан уже спрашивал.
– И что ты ответила?
– Нет.
– Отлично. – Он направился к двери. – Научишься.
– Деймон.
Он остановился у порога, не оборачиваясь.
– Стефан рассказал мне, что ты сказал ему сегодня. Что он – всё, что у тебя есть.
Долгое молчание.
– Он не должен был тебе говорить, – сказал Деймон наконец. Голос был ровным – слишком ровным для человека, которого это не задело.
– Наверное, – согласилась Алисия. – Но он сказал. И я хочу, чтобы ты знал: это не слабость. То, что ты сказал ему это.
Деймон не ответил.
Он открыл дверь и вышел – и за ним не было ни хлопка, ни сквозняка. Только тихий щелчок замка, почти бережный, как будто он не хотел спугнуть что-то, что только что было сказано вслух.
Алисия убрала кружки и выключила свет в гостиной. Постояла у окна – смотрела на задние огни его машины, пока они не скрылись за поворотом.