В Ад и Назад.

Балтийское море, 89.5 км от Киля, Учебная лодка U-100,  12 февраля 1912 года, 12:34

Центральный пост «сотки» гудел голосами и металлическим звоном приборов, словно сам жил своей жизнью. Лампочки под потолком горели тёплым красноватым светом, кидая блики на лица офицеров и матросов. Рихтер стоял, опершись ладонью о перископную стойку, и внимательно слушал Цаусмана.

— Видишь, Клаус, — говорил капитан U-100, постукивая костяшками пальцев по металлической панели, — тут рули погружения мы усилили, новый механизм передачи. Они реагируют быстрее и мягче. Это не та ржавая жестянка, на которой ты привык работать. С этой красавицей нужно аккуратно. Как с девушкой. Попробуешь обращаться грубо, будешь ломать её по привычке, как с «А-шкой», — она ответит тебе тем же.

Он усмехнулся, и в его голосе было то самое тепло капитана, который уже сроднился со своим кораблём.

Рихтер слушал внимательно, но взгляд его всё время скользил по посту — приборные доски, телефоны, вентильные рукоятки, гидравлические приводы. Всё было новее, свежее, будто лодка только сошла со стапелей и ещё не успела впитать в себя сырость и солёный дух морских походов.

Рядом, немного в тени, стоял Ерно Пиетиля. Его лицо, вытянутое и бледное, словно всё ещё не привыкшее к спертому воздуху подлодки, почти сливалось с блокнотом, в который он старательно записывал каждое слово. Перьевая ручка быстро скребла по бумаге, и время от времени он подчёркивал строчку, оставляя жирный след чернил.

— Рули... «более надёжные, быстрее реагируют»... — тихо пробормотал он по-немецки с явным акцентом, фиксируя детали.

Рихтер краем глаза наблюдал за ним. Он вспомнил, как пару часов назад при первом погружении Ерно чуть не ударился головой о низкий люк и едва не упал, когда воздух загудел от продувки балластов. Тогда Пиетиля, побледневший и растерянный, шептал, что не думал, будто условия будут настолько тесными и грязными. Для него это был первый опыт реальной подлодки, и всё — от запаха дизеля до липкого конденсата на переборках — оказалось шоком.

— Наш друг из Сооме явно впервые видит настоящий подводный корабль, — тихо сказал Рихтер Цаусману, скривив усмешку.

— Пусть смотрит, — ответил тот с равнодушным пожатием плеч. — Нам от этого хуже не станет. Но будь уверен, его верфи запишут каждую мелочь, даже запах солёной ржавчины попробуют воспроизвести, если это поможет.

Рихтер хмыкнул и снова посмотрел на Пиетиля. Тот сидел, полусогнувшись, и теперь водил пальцем по записям, как будто перечитывал вслух, шевеля губами. Всё это выглядело так, будто сухопутный чиновник попал в чуждый и враждебный мир, где каждая мелочь была для него откровением.

Цаусман, поправив фуражку и протянув руку к штурвалу глубины, с ухмылкой заметил:

— Ну что ж, раз уж ты у нас не какой-нибудь корветтен-капитан из новичков, а полноценный фрегаттен-капитан, то я передаю тебе всё управление, Рихтер. Сам я пойду, пожалуй, отдохну. D-шка — лодка капризная, но послушная, если её вести как даму, а не как старую А-шку. — Он хлопнул Рихтера по плечу и шагнул к люку.

— Смотри, койку не проперди своим запахом, — пошутил Рихтер ему вслед, вызвав сдержанный смешок у нескольких матросов в центральном посту. — А ты, Ерно, постарайся не пугать экипаж своими соомейскими загадками.

Цаусман, не оглянувшись, лишь махнул рукой и скрылся в отсеке, а металлический люк с гулким звоном закрылся за ним. В центральном посту стало чуть тише, только монотонный шум дизелей и шипение вентиляции задавали фон.

Рихтер повернулся к Ерно, который, как всегда, держал при себе свой блокнот и что-то методично записывал мелким почерком. Соомейский инженер выглядел сосредоточенным, но в его глазах ещё оставалась та смесь удивления и отвращения, которую он испытал при первом осмотре немецкой лодки — теснота, запах масла, влажность и постоянный скрип металла явно были для него диковинкой.

— Ну, расскажи, какие подлодки у вас там на уме? — спросил Рихтер, прищурившись и слегка склонив голову. — Или ваш адмиралитет совсем завязал рот на узел?

Ерно оторвался от записей, повёл плечом, будто пытаясь сбросить с себя груз секрета, и после паузы ответил:

— Подробностей я не могу раскрывать, сам понимаешь, многое у нас засекречено. Но кое-что сказать могу. Наши будущие лодки будут иметь по шесть торпедных аппаратов спереди и три сзади.

В центральном посту кто-то из немецких подводников присвистнул.

— Девять аппаратов? — переспросил Рихтер, даже слегка подавшись вперёд. — Да это же не лодка, а настоящий плавающий эсминец.

Ерно кивнул с видом человека, знающего, что сказал чуть больше, чем следовало, но при этом не собирающегося отступать.

— Именно так. У нас хотят сделать ставку на то, чтобы лодка могла не только прятаться и нападать из тени, но и вести себя как ударный корабль.

Рихтер, нахмурившись, потянулся к карте, лежавшей на штурманском столе, и провёл пальцем по условным морским маршрутам, словно прикидывал, где такая лодка могла бы показаться.

— Неужели вы решили копировать испанофранские «Джованио»? — спросил он наконец, с лёгким сарказмом, но и с явным интересом. — Эти здоровяки тоже тащат за собой почти целый арсенал.

Ерно поднял глаза, и его взгляд стал каким-то спутанным, как у человека, который хотел бы ответить прямо, но не может. Несколько секунд он молчал, потом лишь неуверенно пожал плечами:

— Скажем так... мы изучаем разные примеры. Но делаем своё.

Рихтер ухмыльнулся, заметив эту двусмысленность, и хмыкнул:

— Ясно. Значит, копируете.

Ерно снова опустил глаза в блокнот, делая вид, что не услышал, но уголки его губ чуть дрогнули — то ли от раздражения, то ли от смеха.

А вокруг в тесном металлическом чреве U-100 жизнь продолжалась: радист монотонно снимал азбуку Морзе в наушниках, матросы по цепочке передавали команды, а компас показывал ровный курс. Новая D-шка, словно в подтверждение слов Цаусмана, вела себя покорно, но при этом в её вибрации чувствовалась скрытая мощь — как будто лодка ждала, когда капитан решит испытать её характер.

Ерно, по-прежнему колупаясь в блокноте, поднимает глаза и спрашивает, голос у него вежливый, но с явным оттенком недоумения:

— А где у вас тут душ? Штурман тот, что меня провожал, твердил, что он где-то в дизельном отсеке — но когда я туда заглянул, слышал лишь какие-то крики и визги... не знал, то ли люди смеются, то ли что-то не в порядке.

Рихтер на долю секунды прищуривается, затем усмешка растекается по лицу, суховато и немного колко:

— Крики, говоришь? — он делает шаг по тесной палубе, ступая так, чтобы его голос доносился через гул дизелей. — Видать, штурман буквально объяснил. Душа у нас нет в том понимании, что у вас на верфи — никаких кабин с горячей водой и широкой плиткой. У нас есть система охлаждения дизелей, и она любит... протекать.

Рихтер останавливается, поворачивается лицом к Ерно и понижает голос, как бы обращаясь к ученику:

— Когда она течёт, то всех окутывает в кипячённый душ. Штурман, видимо, решил пошутить на твоей спине, а не объяснить: «душ — это струйка холодной воды в гальюне и полоскание ведром, если повезёт».

Оттого, как он говорит «пошутить», в голосе слышится железная нотка — Рихтер не любит, когда в шутках губят дисциплину.

— Скажу так, — продолжает он, обращаясь уже ко всей небольшой компании у поста, — если найдётся один идиот, что начнёт петь или дергать что-то в дизельном отсеке, весь экипаж в опасности. Один идиот — и ненадёжный узел, забытый ключ, неправильно закрытый люк... А подлодка, понимаете, не терпит глупости.

Он делает шаг к Ерно и указует на его блокнот:

— Запиши это. Не как шутку, а как главное правило для любой подлодки: «Один идиот может погубить всех — дисциплина важнее смеха». Слово «главное» подчеркни. Я не хочу потом читать оправдания в отчётах.

Ерно быстро достаёт перо и записывает, вежливо кивает. Вовсю слышны шорохи: Леопольд, стоящий сзади, фыркает, не выдерживая комичности слов, а Рольф, проходя мимо, буркает что-то вроде:

— Лучше бы он наказал того шута, что за бортом спит — будем знать, где у нас порядок.

Рихтер хмыкает в ответ, затем вновь серьёзно:

— Я пойду поговорю с тем штурманом. Накажу по-военному — не для злобы, а чтоб другим неповадно было. У нас здесь одна роскошь — взаимное доверие, и если кто-то этого не ценит, то пусть лучше будет лишён своего уюта. Понял?

— Понял, — отвечает Ерно ровно, и в его блокноте уже жирной строкой появляется правило, которое Рихтер потребовал: «Дисциплина превыше смеха. Один идиот — угроза для всех».

Шумы лодки не утихают: внизу что-то гудит, где-то щёлкают клапаны, а в тесном помещении снова собирается рабочая суета — каждый по своим делам. Рихтер ещё раз окидывает взглядом центральный пост, где приборы светятся ровным светом, и, как ни странно, в этом строгом выражении лица виднеется уважение к тому, кто умеет слушать и записывать.

— Судно по курсу! Похоже на подлодку!

Рихтер мгновенно насторожился. Он рывком поднялся по узкой лестнице, привычно ухватившись за металлические поручни. Когда открыл люк и вышел на мостик, в лицо ударил прохладный ветер с солёной примесью. Моряк рядом повторил доклад уже точнее:

— Подлодка по пеленгу 58, далеко!

Капитан прищурился, взглядом уперевшись в горизонт, и тут же выхватил из рук матроса бинокль. Стекла вспыхнули бликами света, и в окулярах проявилась тёмная тень на волнах. Подлодка. Среднего размера, силуэт вытянутый и гладкий, без грубых изломов корпуса, словно обтекаемая в мастерской новым замыслом инженеров. Палубное орудие одно, среднего калибра, рубка тонкая, изящная, без привычной угловатости.

— Чёрт возьми... — выдохнул Рихтер почти шёпотом.

Он знал очертания своих лодок наизусть, мог различить их даже в ночной дымке. Но эта не похожа ни на тип-2, ни на тип-4, и уж точно не на громоздкий новый тип-5.

Что за дьявол? — мелькнуло в голове. Либо экспериментальная новинка, либо... чужак.

Он медленно опустил бинокль, напряжение читалось в каждом движении. В груди неприятно кольнуло подозрение. Русские? Но как, чёрт побери, они могли оказаться здесь, прямо у входа в Кильский залив? Или англичане? Альбионцы слишком хитры, чтобы подставляться так явно. ИспаноФран? Их лодки громоздки, их легко узнать даже с полувзгляда.

Рихтер снова поднял бинокль. Лодка держалась осторожно, словно тоже наблюдала. Ни флагов, ни сигнальных огней. Тишина вокруг только подчёркивала тревогу момента.

— Дистанция слишком велика... — пробормотал он. — Нужно ближе.

Но чем ближе — тем больше риск. Если это враг, один неверный манёвр — и их засекут, а учебный поход обернётся настоящей схваткой.

Он стиснул зубы и обернулся к офицеру рядом:

— Курс на сближение. Всем наблюдать за горизонтом. Если они первыми дадут знак — будем знать, кто перед нами.

И всё же, глубоко внутри, Рихтер чувствовал, что это открытие может обернуться куда более опасной игрой, чем просто учебный поход.

Рихтер вглядывался в чужую лодку, пытаясь уловить хоть малейшую деталь, которая могла бы выдать её принадлежность. Но вместо этого он заметил, как на сером фоне палубы начали появляться силуэты людей. Они словно возникали из самой стали — один за другим вылезали из люков боевой рубки, поднимались из-за ограждений, быстро рассредотачиваясь. Движения их были чёткие, уверенные, слаженные. Это не учение, это подготовка к бою, пронеслось у него в голове.

Он видел, как двое из фигур бросились к палубному орудию — руки мелькали, цеплялись за крепления, торопливо освобождали орудие от чехла. Другие подносили снаряды, готовя к выстрелу. В груди у Рихтера неприятно кольнуло — мгновенное узнавание. Он слишком хорошо знал эти движения.

И тогда его «щёлкнуло».

— Боевая тревога! — рявкнул он так, что голос сорвался на хрип. — Всем по боевым постам! Артиллерия — к орудию! Живо!

Мгновение спустя в центральном посту загремел треск тревожного звонка, по лодке прокатился гул, словно ожившее железо начало дрожать. Но вместо мгновенного порядка он увидел неуверенность. Учебная команда, многие из которых ещё ни разу не стояли лицом к лицу с реальной угрозой, двигались медленно, спотыкаясь, словно каждый вспоминал инструкции, полученные на берегу. Голоса перекрывали друг друга, кто-то не понимал, куда бежать, кто-то хватался за поручни, мешая другим.

— Быстрее, мать вашу! — взревел Рихтер. — Это не манёвры!

На мостике вахтенный резко выкрикнул:

— Залп с судна!

И тут же воздух прорезал свист — резкий, визгливый, словно сама смерть летела к ним сквозь дневное небо. Снаряд ударил в воду метрах в двадцати от борта, подняв фонтан белой пены. Волна окатила палубу, солёная брызга ударила Рихтеру в лицо.

Звуки слились в хаотичный поток — треск тревоги, крики команды, грохот далёких механизмов внутри корпуса. Голова словно раскалывалась от этого гулкого хаоса, но он заставил себя сосредоточиться.

— Лево на борт! — выкрикнул он, срываясь на хрип.

Руль послушно провернулась. Лодка, словно тяжёлая рыба, послушно накренилась, уходя в сторону от вероятного прицела противника.

Рихтер стиснул зубы и снова поднял бинокль. Чужая подлодка уже поворачивала корпусом, готовясь дать второй залп. В этот миг он понял: учебный поход кончился. Начиналась настоящая охота.

Когда рёв первого выстрела стих, Рихтер поднял руку, останавливая дальнейший поворот лодки.

— Стоп поворот! Держать курс! — резко приказал он, вглядываясь в бледный горизонт.

Подлодка нехотя выровнялась, корпус плавно дрогнул, стабилизируясь на новом направлении. На палубе матросы вцепились в механизм орудия, выравнивая его по линии цели. Штайнер, уже прилипший к оптическому прицелу, выкрикнул:

— Дистанция — двадцать девять и шесть кабельтовых!

Рихтер мгновенно повторил его слова для расчёта, добавив:

— Поправка на прицел — больше один с половиной! Сближение с целью — больше двух! Заряжай!

Секунды тянулись мучительно долго. Казалось, само время задержало дыхание, пока расчёт за орудием наводил ствол. Затем раздался тяжёлый, утробный грохот — и новая, более мощная, чем на старых «А»-шках, пушка рявкнула, выплюнув 105-мм снаряд в сторону неизвестного противника.

Тишину мгновенно прорезал другой, пугающий свист — чужой снаряд летел прямо к ним. Взрыв ударил о воду так близко, что палубу окатило фонтаном воды, забрызгав лица и форму. Металлический корпус содрогнулся от удара волн.

На палубе началась паника. Матросы пригибались, прикрывая головы руками, кто-то бросился к леерам, кто-то закричал от страха. Лишь Штайнер, не отрываясь от прицела, спокойно выкрикнул:

— Перелёт!

Рихтер, словно не замечая паники, быстро дал новую команду:

— Упреждение меньше одного! Держать цель, быстро!

В этот момент из люка выскочил Цауссман. Его лицо выражало полное недоумение, волосы растрепаны, глаза округлились от неожиданности. Он замер, оглядывая суету на палубе, шум орудия и вздымающиеся рядом столбы воды.

— Что за чёрт тут происходит?! — почти выкрикнул он, пытаясь перекричать гул моря и орудия.

Рихтер даже не обернулся, продолжая наблюдать через бинокль за противником. Голос его прозвучал твёрдо и холодно:

— Вражеская подлодка.

С этими словами он стиснул зубы. Для него уже не существовало ни учебного похода, ни объяснений. Теперь это был бой — и от того, насколько быстро его команда вспомнит, что значит быть настоящими подводниками, зависела их жизнь.

Цауссман, выбравшись на мостик, уже не выглядел тем уверенным командиром, каким он представлялся при знакомстве. Его лицо побледнело, руки дрожали, и он почти визжал, показывая на противника:

— Мы должны уходить! Погружение! Немедленно! Они нас разнесут к чёртовой матери! — слова срывались с его губ в истерике, голос ломался от страха.

Рихтер, стиснув зубы, отдал команду расчёту орудия и резко рявкнул на Цауссмана:

— Замолчи и стой на месте!

Но тот, словно не слыша, продолжал тараторить, махая руками, хватаясь то за леер, то за китель Рихтера, словно пытаясь увлечь его в панику:

— Это самоубийство! Мы должны нырять, мы не выдержим залпов! Думаешь, мои курсанты смогут воевать?!

Рихтер сжал кулаки так, что побелели костяшки, и на мгновение даже перестал дышать от злости. Игнорировать его уже было невозможно. Он резко развернулся к Цауссману, глаза его метали молнии.

— Ты готов пожертвовать сотнями людей в Киле только ради того, чтобы спасти экипаж, который даже боя не видел?! — голос Рихтера сорвался на яростный крик. — Думаешь, враг не пойдёт дальше, если мы сбежим? Думаешь, он не ударит по порту, по нашим кораблям?!

Слова Рихтера резали воздух, как хлыст. Даже матросы, сжавшиеся от близких разрывов, на миг подняли головы, уставившись на него.

Цауссман замер, приоткрыв рот, но его глаза оставались полны страха, губы дрожали.

Рихтер в последний раз, почти рыча, ткнул пальцем в люк:

— Вниз! Быстро! Если тебе так страшно — сиди внизу и молись, чтобы тебя хотя бы осколками не задело, когда сюда прилетит!

Цауссман неловко обернулся, будто ища поддержку у кого-то из экипажа, но встретил лишь холодные взгляды — даже те, кто ещё секунду назад дрожал от страха, теперь смотрели на него с презрением.

Сдавленно всхлипнув, он неловко шагнул к люку и почти скатился вниз.

Рихтер выдохнул, сжал бинокль в руке и вновь повернулся к горизонту.

— По местам! — рявкнул он. — Это наш бой, и хрен мы дадим его врагу!

Рихтер чувствовал, как внутри него всё сжимается от гнева и напряжения. Казалось, сама сталь подлодки дрожала от огня и криков. Каждое промедление, каждый неточный выстрел били по нервам хуже вражеских снарядов.

После десятков выстрелов, которые так и не достигли цели, в голове капитана закралось опасное чувство — сомнение. Он уже начинал злиться на экипаж, на то, что они не могут попасть даже с поправками. Штайнер, не замечая ничего вокруг, всё так же монотонно выдавал дистанцию, словно машина, будто не ощущая, что смерть ходит рядом.

И вдруг — удар. Снаряд врага влетел в U-100. Ударная волна сотрясла корпус так, что всех на палубе откинуло в стороны. Воздух наполнился стонами, криками, металлическим лязгом и гулом. На миг показалось, что сама лодка разваливается пополам. Рихтер, сбитый с ног, с усилием поднялся, стиснув зубы, и взглянул на палубу.

Картина перед глазами вонзилась в память, словно раскалённый штык. Там, где ещё секунду назад были четверо матросов, теперь валялся лишь один — или то, что от него осталось. Половина торса отсутствовала, остальное было разорвано в клочья. Доски палубы заливала кровь, и на фоне серого металла и морской воды она казалась почти чёрной. Остальные тела словно растворились в кровавом облаке взрыва.

Рихтер сжал кулаки, чувствуя, как ярость душит его изнутри, но не дал себе ни секунды слабости. Сейчас не время. Он срывающимся голосом заорал, чтобы палубное орудие вновь было занято, чтобы оно не смолкало ни на миг. Из люка уже выскакивали новые матросы — бледные, с дрожащими руками, но готовые встать на место погибших.

Капитан бросил взгляд назад — и увидел Штайнера. Тот сидел, прижавшись к переборке, с глазами, полными пустоты. Контузия от взрыва выбила из него всякое чувство. Он словно не понимал, где находится и что происходит, губы его что-то шептали, но слов нельзя было разобрать.

— Мюллер! — рявкнул Рихтер, даже не давая себе времени на колебания. — Считай дистанцию! Живо!

Он почти сорвал голос, когда через переговорную трубу заорал вниз:

— Медикa На мостик! Немедленно!

Ветер приносил запах гари, пороха и крови. Рихтер понимал, что если они сейчас дрогнут, враг добьёт их в считанные минуты. И потому он гнал прочь все мысли, оставляя только одно — стрелять, пока их лодка ещё держится на плаву.

Мюллер, всё ещё считая дистанцию, вдруг поднял глаза от приборов и с хрипотцой в голосе предупредил Рихтера:

— Господин капитан, берег слишком близко... там сплошные мины. Если будем увлекаться боем — сами налетим.

Рихтер резко повернулся к нему, лицо его было напряжено, но в глазах горел ледяной огонь. Он махнул рукой, словно отгоняя ненужные страхи, и коротко бросил:

— Я знаю, Мюллер. Знаю лучше всех. Следи за дистанцией и не отвлекайся.

Взяв бинокль, Рихтер снова уставился на вражескую лодку. Противник, словно морской хищник, продолжал гнать свои снаряды — один за другим, каждый раз всё ближе. Глухие взрывы рвали воду рядом, осыпая палубу U-100 тяжёлыми потоками брызг. Экипаж на секунду замирал после каждого залпа врага, но капитан не позволял страху взять верх.

— Что за черт... — процедил он сквозь зубы и резко обернулся к палубному орудию. — Почему молчите?! Огонь Немедленно!

Его голос, сорвавшийся до крика, прорезал шум боя. Матросы, вцепившись в маховики и рычаги, наконец выровняли орудие и дали залп. Секунды тянулись вечностью, пока снаряд летел по дуге, и вдруг — грохот, удар, столб воды и дыма вблизи вражеской подлодки. Впервые за бой крики с палубы прозвучали не от ужаса, а от облегчения.

Рихтер, почувствовав, как напряжение рвётся наружу, чуть ли не заорал:

— Попали! Поправка вправо! Давайте ещё!

Второй залп прогремел уже увереннее. Ствол орудия дрогнул, и снаряд ушёл в сторону врага. Взорвавшись, он ударил прямо в боевую рубку противника.

На миг всё словно остановилось. Вражеская лодка окуталась дымом, искры полетели в разные стороны, и даже её гулкий огонь прервался. На мостике U-100 раздались ликующие крики, матросы подхватывали друг друга за плечи, кто-то выкрикнул молитву, кто-то просто заорал от радости.

Но Рихтер не позволил расслабиться ни себе, ни им. Он стиснул бинокль так, что побелели пальцы, и рявкнул:

— Не стойте! Ещё залп! Дожать их, пока не очухались!

Его сердце билось так, будто вот-вот выскочит из груди, но в голове оставалась только одна мысль: эта победа будет стоить им крови, но её нужно вырвать прямо сейчас.

Мюллер, снова сбив голос от напряжения, почти сорвался на крик:

— Господин капитан, мины прямо впереди! Мы идём в смертельную зону, нужно маневрировать, иначе всё пропало!

Его слова тонули в шуме канонады и визге снарядов, но Рихтер их услышал. Он даже не обернулся, только слегка наклонил голову, и тихо, почти с жуткой сосредоточенностью, ответил:

— Я знаю...

Эти два слова прозвучали так, словно он не просто знал, а уже смирился. В его взгляде сквозила одержимость — неостановимая, жадная решимость. Для него в этот миг не существовало ни моря, ни мины, ни смерти — только цель: уничтожить врага, доказать, что U-100 способна рвать даже в учебном походе.

И снова удар — их орудие загремело, отдав мощный залп. Снаряд ушёл и через секунду накрыл палубу чужой лодки. В воздухе разлетелись обломки и дым, и даже с этого расстояния можно было разглядеть, как люди на палубе врага в панике бросились вниз.

Рихтер, почти не двигая губами, выдохнул, как в полусне:

— Учитесь, морские волки... вот так... вот так...

В его голосе не было крика, только странное, болезненное удовлетворение. Он был похож на человека, что слышит мелодию, которую только он способен различить.

Лишь спустя несколько мгновений, будто очнувшись, он оторвал глаза от бинокля и отрезал команду:

— Право на борт! Обходим мины!

Подлодка накренилась, винты взревели, корпус заскрипел от напряжения. И тут Рихтер заметил её — чёрный шар качался на воде, блестя металлическими боками в дневном свете. Мина. Всего в каких-то метрах, прямо у поверхности. Ещё миг — и лодка должна была врезаться в неё.

Рихтер застыл. Его сердце сжалось, дыхание прервалось. Казалось, даже шум боя отступил куда-то вглубь. Он смотрел на мину, на тонкие стальные рога, готовые одним прикосновением взорвать всё к чёрту.

«Неужели моя решимость... моя жадность к победе... всё погубит?» — пронеслось у него в голове.

Но лодка успела отвернуть. Лопасти рассекли воду, и тяжелая волна от U-100 толкнула мину в сторону. Она качнулась, покачалась на волнах, словно грозно напоминая о себе, и ушла за корму.

Рихтер продолжал смотреть ей вслед. И чем дальше мина исчезала за подлодкой, тем сильнее он ощущал это странное чувство: будто внутри него всё сжималось в холодный ком. Снаружи он оставался неподвижным, спокойным капитаном, но в груди росло что-то другое — то ли ужас от только что минувшей гибели, то ли горькая трезвость после эйфории боя.

Он не понимал это чувство, но знал: оно не отпустит его так скоро.

Внезапные возгласы с палубы, то ли радостные, то ли нервные, разбудили Рихтера ото сна чувств. Он снова поднял бинокль и направил взгляд к месту, где ещё минуту назад на волнах шевелилась чужая лодка. Теперь же силуэт её уже не держался уверенно: корпус кренился, вода хлестала через палубу, из рубки клубился чёрный дым, и вдруг — с глухим раскатом — поднялся столб воды: подорвавшаяся мина, или детонация во внутреннем отсеке врага.

Мюллер, который всё это время держал связь с наблюдательными постами и считал дистанции, неожиданно сказал спокойно, ровно, почти отрешённо:
— Наскочили на мину.

Слова прозвучали как приговор и как облегчение одновременно. Рихтер глубоко вдохнул морской воздух, в который уже вплелись запахи горелого метала и солёной воды, и впервые за бой позволил себе тихо выдохнуть:
— Вот и мины... когда-то они нам тоже помогли.

Но минуты на празднование не оставалось. Рихтер приказал:
— Подсчитать итоги боя! Потери! Повреждения! Леопольд — доложи!

Леопольд, утерев ладонью лицо, подошёл к капитану с планшетом и сухо произнёс:
— Бой длился сорок шесть минут. Выпущено сорок три выстрела. Попаданий — два, в рубку и по палубе. Потерь — пять погибших, двое ранены. Герметичность корпуса нарушена на тридцать пять процентов. В первом и втором отсеке идет течь, около 45 литров в минуту. Помпы справляются только повреждения крепкого корпуса могут нарушить герметичность, во втором отсеке повредилась электроника из за чего там нет света. 

Эти цифры прозвучали как приговор. Рихтер на мгновение замолчал, и в его взгляде мелькнула горькая усталость. Затем выдохнул с таким звуком, словно выпустил из груди ещё один сжатый кулак:
— Если бы у нас экипаж был с U-87... у нас были бы другие числа. Но командование распорядилась иначе — разделить командиров и экипажи по портам. Хорошая была мысль... — он расплылся в горькой усмешке и, наклонившись к лееру, плюнул через борт.

Покосившись на людей вокруг, он добавил коротко:
— Ладно. Начать немедленно латать пробоины. Мюллер, от тебя — контроль за минами и курс. Леопольд, обрисуй список людей на откачку и штопку переборок. Медик — на раненых.

Команда, словно проснувшись от общего шока, ринулась по своим местам. Раненых аккуратно занесли внутрь; один на носилках без сознания, другой стонал, с заляпанной кровью рукою. Медик уже готовил перевязочные материалы, помощники приносили бочки, тросы и клепки. Внизу, в машинном отделении, механики хлестко отдали команды насосам — те стали всасывать воду, в переборках зажгли временные заклёпки и латы, слышался стук молотков и скрежет шлифовальных машин.

Рихтер ещё стоял на мостике, глядя, как люди превращают хаос в работу. Ветер рвал волосы, на лице солёные капли, и в душе его — тяжёлое, но ясное чувство: бой выигран, но цена — кровь. Он сжал кулаки, затем, чуть тише, приказал:
— Держать курс в порт для ремонта. Не идти под прикрытием — нельзя. И без эксцессов: каждый, кто опоздает на пост, ответит.

Экипаж выглядел будто старше на несколько лет: лица сухие, глаза тусклые, но шаги — уверенные и точные. Рихтер опустил бинокль, его взгляд ненадолго задержался на следах чужой лодки, где в пене плавала теперь и вражеская обшивка. Он почувствовал, как в груди собирается горечь и гордость одновременно — гордость за тех, кто остался и боролся, и горечь за тех, кто уплыл в вечность. Затем повернулся и, не произнося лишних слов, пошёл в глубь лодки — к проблемам, которые требовали руки, а не речи.

Когда Рихтер спустился в центральный пост, взрывной гул машин и запахи пороха и масла слились в один тяжёлый фон — и в этот фон врезался голос Цаусмана, рвущийся из горла, как будто сам капитан пытался выплеснуть наружу весь страх и стыд.

— Ты убил их! — прокричал Цаусман, бросаясь к Рихтеру. — Пять человек! Пять живых людей! Они пришли сюда за тобой, а не за твоей яростью — и ты привёл их на смерть!

Голос его срывался, глаза горели не только гневом, но и невыносимой виной. Он зашёл так близко, что можно было прочесть в каждом его слове дрожь.

Рихтер посмотрел на него спокойно, но в его тёмных зрачках стояла сталь. Ему было что ответить, но ответ этот рвалось не в жалость, а в обвинение.

— Наши проблемы не в том, что я стрелял, — сказал он тихо, ровно, так, чтобы все слышали. — Проблема в том, что вы и ваш экипаж не могли попадать. Вы — командир, и вы стояли — да и стоите — прежде всего ради того, чтобы вести, а не прятаться за свою шляпу. Ты встал за командира и не увидел настоящей крови. Ты сдал эту позицию под порывом страха.

Цаусман зашипел, хот­ел перебить, но тот не дал. Слова Рихтера резали сильнее любого выстрела.

— Ты трус! — выплюнул Рихтер, и в голосе его прозвучало не просто обвинение, а приговор: — Ты готов пожертвовать тысячами на берегу и фронте, лишь бы спасти свою шкуру и шкиперский чин. На войне нет наступления без потерь — и тот, кто этого не понимает, не достоин командования.

Он резко шагнул вперёд, схватил Цаусмана за плечо и одним резким движением содрал с его мундира нарукавный знак звания. Значок с ленточкой отлетел на пол и глухо ударился о железную крышку пульта. На мостике наступила тишина, как будто команда услышала не скрежет боя, а удар молота по металлу.

Цаусман в мгновение онемел, глаза его расширились. Он опустил взгляд на выпавший знак, будто впервые почувствовав тяжесть собственной ответственности; затем, как ребёнок, опустился на одно колено, схватив рукой металлический пол.

Никто из офицеров не зашевелился — Мюллер, сжатый, как пружина, сделал шаг вперёд, но Рихтер поднял руку, и все сразу поняли: сейчас не место для рукопашных разборок.

— Не смей поднимать это, — приказывал Рихтер, холодно. — Ты иди на палубу и будешь помогать латать палубу. Там твоя польза. Там ты увидишь, что значит кровь не в словах, а в деле.

Цаусман молча поднялся, будто под тяжестью приговора, и, не смея поднять глаза, прошёл к люку. По проходу его проводили молчаливые взгляды экипажа — в них было и недоверие, и облегчение, и тихая жестокость понимания: командование есть команда — и его место тут, среди тех, кто делает дело.

Рихтер опустился на короткий миг, его плечи дёрнулись — в груди было не только гнев, но и какая-то внутренняя треснувшая усталость. Он слышал, как кто-то негромко начал шёпотом перечислять имена погибших; эти имена, как чёрные метки, возвращали его из порыва к реальности.

— Записать всё в журнал боя, — скомандовал он ровно. — Полный отчёт: время, дистанция, сделанные поправки, ошибки. И отдельная запись — почему командир U-100 не принял решения. Я хочу, чтобы это было в рапорте.

Леопольд кивнул, и его руки, привычно чёткие, уже искали планшет. Мюллер, держась сдержанно, подхватил Цаусмана у плеча и повёл вверх — не в тюрьму, но в работу. Там, в поте и запахе клея и смазки, капитан рубки будет вынужден увидеть, чем оборачивается его страх.

Рихтер встал, сбив мысли в одну линию, и опять стал командовать, как человек, вырвавшийся из сумятицы.

— Насосам — усиленный режим. Леопольд — составь списки погибших и раненых. Пусть Альцгеймер проверит приборы, особенно прицел, пока я не допущу новых выстрелов. Мы временно живы — и должны остаться в этом состоянии.

Глаза его блеснули хладной твердостью. В его голосе уже не было той вспышки гнева — было нечто, похожее на кузнечную работу: резать, ковать, заделывать, чтобы металл снова стал кораблём.

Команда вновь ожила: движения стали быстры, слажены, но в каждом из них лежала теперь иная тяжесть. Тень погибших прошла сквозь этот отсек и оставила за собой не только кровь на палубе, но и понимание — цена победы и вера в тех, кто готов платить её по-настоящему.

Рихтер, пролезая через узкий люк, оказался в душном, пахнущем маслом и металлом помещении радиорубки. Здесь было тесно: стол с громоздким телеграфным ключом, катушки провода, наушники с толстыми кожаными наладниками, бумажные блокноты и карандаши — всё напоминало о том, что связь в море — это не слово, а металл и рука, что стучит.

Отто Грубер сидел у ключа бледный, с глазами, в которых ещё плясали тени центрального поста. Он услышал шаги Рихтера, поднял взгляд и на мгновение застыл — в нём можно было прочесть и страх, и готовность.

Рихтер задержал на нём взгляд, холодный и быстрый, затем заговорил тихо, но так, что каждая его фраза ложилась тяжёлым приказом:
— Отто. Срочно. Связь с Килем. Передай командованию: U-100 требует возвращения в порт. Сформулируй так: "Потопили вражескую подлодку, вероятно тип «Кронштадт». Имеются повреждения — герметичность нарушена на 35%, потери: пять погибших, двое ранены. Командир Цаусман — неадекватен, отказался командовать; требуется немедленное расследование."

Грубер, механически перебирая пальцами по ключу, начал медленно диктовать цифры и координаты в блокнот, а потом поднял руку и спросил робко:
— Господин капитан... слово «потопили» — мы уверены? Стоит ли так прямо...?

В голосе его слышалась та самая техническая осторожность радиста: каждая строчка отправляемого текста станет записью в официальной истории.

Рихтер прищурился и ответил холодно, без тени сомнения:
— Мы видели, как рубка горит, как лодка тонет после взрыва. Это был вражеский корабль. Никаких оправданий. Пусть штабу разбирается, но командованию — доклад. Быстро.

Отто кивнул, и пальцы его уже уверенно стучали по бумаге, переводя слова в короткие, деловые записи: время, пеленг, дистанция, повреждения, фамилии погибших. Рихтер посмотрел ещё раз на бумаги, словно хотел убедиться, что ничего не упустил, затем снова повернулся к радисту и добавил более тихо, но с железной решимостью:
— И ещё. Командование должно подготовить военный трибунал к нашему прибытию. Запиши: приказ о выдвижении трибунала. Это не пустяк — Цаусман должен ответить за своё поведение.

Грубер на миг замер, не ожидая такой прямоты, но затем, одернув подбородок, сделал отметку в блокноте и подошёл к ключу. Он надел наушники, приставил губы к ключу и коротко, чётко начал набирать морзянку. Короткие точки и длинные тире — ритм, которому оказалось подчинено сейчас всё: жизнь лодки, её судьба и имена погибших.

Рихтер стоял рядом. В голове его бегали мысли — доклады, расчёты по маршруту к ближайшей бухте для ремонта, распределение команд на латание пробоин. Но главным было сейчас: дать команду, зафиксировать всё на бумаге, чтобы решение о трибунале и возвращении не зависело от эмоций матросов, а шло сверху вниз как приказ.

Грубер работал быстро. В рубке слышались только щелчки ключа и равномерное дыхание моря — вахта, что всегда продолжает жить, пока ходят корабли. Когда последние точки и тире были отправлены, Отто снял наушники, вытер лоб тыльной стороной ладони и тихо произнёс:
— Сообщение отправлено. Повтор — отправлено по открытой волне. Ожидаем подтверждения.

Рихтер кивнул, и на мгновение в его лице промелькнуло облегчение — дело сделано, теперь решение будет не его одной руки. Он положил руку на плечо Грубера, коротко и строго:
— Следи за эфиром. Я спущусь к переборкам — проверю, как идет латка. И пусть команда помнит: кто опоздает на пост — ответит по уставу.

Грубер отвечал кивком, ещё один раз глянул на слово "трибунал" в блокноте, подчёркнутое им самим, и принялся подготовлять копию радиограммы для архива.

Рихтер вышел через люк в коридор, где запах клея и гари смешался с шумом работы насосов. По его шагам было видно, что решимость не остыла — бой показал цену промедления, и теперь он собирался не только латать металл, но и требовать ответственности. В тесном чреве подлодки за его спиной мерно щёлкал телеграф — мир продолжал говорить на языке точек и тире, и это сообщение уже несло в себе волю капитана: вернуть лодку в порт и поставить вопрос прямо — за что заплатили их люди.

Российская Пруссия, Варшава, несколько кварталов от восточного вокзала, 14 Февраля 1912 года, 10:23

Тихий квартал заполнил глухой гул тысячи шагов - по всему району метались русские и альбионские солдаты. Впереди шли только офицеры, молча указывая направление, никто не кричал, не подгонял - люди бежали так, будто опаздывали не на атаку, а на собственную судьбу. Сапоги били по булыжнику, цеплялись за обломки кирпича, за разбитые рельсы трамваев, и этот ритм давил сильнее любого приказа.

Коршунов вёл своё отделение через изуродованные улицы мёртвой Варшавы. Дома стояли с выжженными окнами, как слепые черепа, из подвалов тянуло гарью и сыростью. В голове была одна муть - мысли не складывались, будто их смыло вместе с ночным дождём. Ноги несли сами, тело двигалось по привычке, отработанной неделями боёв. Он не понимал, что чувствует. Страх? Усталость? Или пустоту, которая появляется, когда страх и усталость уже слились в одно.

Иногда где то впереди сухо трещали выстрелы, и сразу же стихали, словно город лениво огрызался. Кто то спотыкался, падал, его поднимали за ремень и толкали дальше, не глядя в лицо. Коршунов оглянулся на секунду - бойцы шли молча, с потемневшими глазами, с винтовками, прижатыми к груди, будто это было последнее, что удерживало их в реальности.

Он сжал рукоять револьвера и снова посмотрел вперёд. Приказы были просты и тяжёлые, как камень - идти и не останавливаться. Несмотря ни на что, он продолжал наступление, шаг за шагом, улица за улицей, к восточному вокзалу, где город должен был либо окончательно умереть, либо захлебнуться ещё одной кровавой схваткой.

Когда вся армада вышла к открытому участку перед вокзалом, движение словно оборвалось. Люди остановились разом, инстинктивно, будто сама земля приказала лечь и смотреть. Впереди тянулись рельсы, на них беспорядочно громоздились десятки вагонов, искорёженных, брошенных, с выбитыми бортами. Но среди этого мёртвого железа один состав выделялся сразу.

Огромная, грозная металлическая коробка, низкая и тяжёлая, с башнями, похожими на башни эсминцев, нависала над путями. Бронепоезд. Его броня матово поблёскивала в сером утреннем свете, амбразуры смотрели в стороны, как прищуренные глаза. Когда Коршунов увидел его, внутри неприятно сжалось. Мысль была простая и липкая - как вообще можно одолеть такую махину? Один приказ, одна очередь, и весь этот людской поток ляжет под пулемётами, так и не дойдя до перрона.

Он машинально представил, как трассеры режут воздух, как люди падают между рельсами, цепляясь за шпалы, и это видение оказалось слишком реальным. Револьвер вдруг показался смешным и бесполезным, а винтовки за спиной бойцов - хрупкими, почти игрушечными.

Но были и хорошие новости, если это вообще можно было назвать хорошими новостями. Немцы не успели окопаться. Платформы были почти пусты - минимум мешков, минимум щитов, никаких серьёзных укреплений. Бронепоезд стоял, как хищник, который ещё не понял, что на него смотрят.

Сами немцы вели себя так, будто войны здесь не существовало. Кто то сидел на ящике и курил, выпуская дым в холодный воздух, кто то разговаривал, смеялся, передавая кружку из рук в руки. Они не прятались, не суетились, не держались за оружие. Их было десятки, а может и сотни, и эта беспечность казалась даже страшнее самой брони.

Коршунов лежал за обломком бетонного столба и ждал. Ждал, когда кто нибудь первым сорвётся, поднимет руку, крикнет, откроет огонь. В такие мгновения время тянулось вязко и медленно, и казалось, что решается не только исход боя, но и то, кто из них вообще успеет сделать следующий вдох.

Затем резко затрещали тысячи винтовок - так, по крайней мере, показалось Коршунову в первое мгновение. На самом деле это было новейшее оружие альбионцев - лёгкие пулемёты, сразу три, открывшие огонь почти одновременно. Их сухая, бешеная очередь разорвала тишину вокзала, и воздух мгновенно наполнился визгом пуль.

Свинец обрушился на немцев, стоявших на платформах. Те, кто ещё секунду назад курил и смеялся, валились на доски, на гравий между рельсами, натыкались друг на друга, падали, не успев понять, откуда пришла смерть. Пули с визгом рикошетили от брони бронепоезда, оставляя на металле светлые шрамы, но вокруг него уже начинался хаос.

В ответ поднялся крик - не человеческий, а животный, рваный, полный боли и ужаса. Кто то метался, кто то пытался спрятаться за тонкими ящиками и тележками, которые не могли спасти ни от чего. Дым, пыль и пар от горячего металла смешались в одно серое облако, и вокзал перестал быть местом - он стал ловушкой.

Коршунов на секунду застыл, чувствуя, как внутри всё сжалось и одновременно опустело. Он ясно понял: либо он умрёт здесь и, наконец то, обретёт покой, либо успеет взять с собой ещё пару душ, утянув их в свой карман. Мысль была холодной и ясной, без героизма и без надежды. Он поднялся, перекрестился коротким движением и шагнул вперёд, навстречу огню.

Коршунов вдруг сам заорал, хрипло, на надрыве, и этот крик вырвался будто не из горла, а из самой груди. Он рванулся вперёд, уже зная - за ним пойдут. Поднял револьвер вверх, не целясь, просто чтобы выглядеть грозно, чтобы страх хоть на миг отступил перед наглостью.

Сразу же раздались новые визги пуль - со спины и спереди. Обе стороны начали заливать друг друга свинцом, воздух дрожал, будто его рвали на части. Пули щёлкали о металл, вгрызались в дерево, шлёпались в землю. Кто то рядом вскрикнул и упал, но Коршунов не обернулся - времени на это больше не было.

Самое ужасное началось в следующую секунду. Бронепоезд ожил. Его башни медленно, почти лениво, начали поворачиваться. Три башни, каждая со своей маленькой пушкой, развернулись в сторону наступающих. С виду это выглядело даже комично, словно неуклюжий зверь потягивался после сна. Но мысль мелькнула ясная и короткая - хорошо, когда эта дура на твоей стороне, а не у врага.

Выстрел одной из башен ударил по ушам так, будто мир лопнул. Снаряд пролетел мимо с оглушительным воем и врезался в дом у края площади. Камень и кирпич взметнулись вверх, фасад сложился внутрь, как карточный домик, и на секунду всё исчезло в облаке пыли.

Коршунов уже добежал до рельс. Он прыгнул в сторону и прижался к разбитому вагону, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где то в горле. Металл был холодным и надёжным, пули звенели по обшивке, а впереди, за дымом и грохотом, начинался настоящий бой, из которого пути назад уже не существовало.

Когда Коршунов обернулся туда, откуда они бежали, картина ударила сильнее любого взрыва. К нему в укрытие добежали лишь двое, может трое солдат из его отделения. Остальные так и остались лежать на площади. Каменная мостовая была усеяна телами, залита тёмной, почти чёрной кровью, и казалось, что сам воздух там стал тяжёлым и липким. Но, несмотря на это, волна всё равно шла вперёд - новые люди выбегали из переулков, падали, поднимались, снова бежали, будто площадь пожирала их, не насыщаясь.

Коршунов быстро огляделся, пытаясь понять, кто ещё рядом. Слева, прижавшись к тому же вагону, оказался отряд альбионцев. Они уже не стреляли - несколько человек лезли под днище вагона, царапая спинами щебень и шпалы, чтобы продолжить наступление с другой стороны. Их лица были серыми от пыли и напряжения, движения резкими и молчаливыми.

Коршунов махнул рукой и коротко приказал своим - за ним. Не раздумывая, он сам опустился на землю и полез под вагон, ощущая, как холодный металл давит сверху, а острые камни впиваются в ладони и колени. За ним потянулись его солдаты, тяжело дыша, цепляясь за всё подряд.

Когда они выбрались по другую сторону, мир словно изменился. Они оказались в тесном лабиринте из вагонов, поставленных вплотную друг к другу. Проходы были узкими, тёмными, забитыми ящиками, телами и обломками. Здесь выстрелы звучали глухо, как под землёй, и каждый шаг отдавался эхом.

Коршунов взглянул налево и увидел, как альбионец только что выдернул штык из тела немецкого солдата. Тот медленно осел на шпалы, а альбионец, не оглядываясь, пошёл дальше, вытирая клинок о рукав. Всё произошло быстро и буднично, словно это было обычное движение, а не убийство.

Справа открывалось пространство между вагонами, и сквозь него было видно наскоро сооружённые немецкие укрепления - мешки, доски, куски рельс. Но сами немцы уже были перебиты. Они лежали на рельсах и земле, в нелепых позах, с раскинутыми руками, будто их просто бросили там, где настигла очередь. Лабиринт жил своей короткой, жестокой жизнью, и Коршунов понял, что дальше бой будет только ближе, только тише и от этого ещё страшнее.

Продвигаясь сквозь узкие проходы между вагонами, Коршунов заметил открытый вагон. Мысли даже не успели оформиться - тело среагировало само. Он ухватился за край борта и одним рывком забрался внутрь.

Вагон был наполовину завален мешками, пропахшими зерном и сыростью. Между ними лежал немец. Он был в полном смятении, с широко раскрытыми глазами, будто ещё не понял, где находится и что происходит. Взгляд его метался, но не находил опоры. Скорее всего, он даже не осознавал, что перед ним враг.

Коршунов уже действовал на автомате. Револьвер поднялся сам, прицел лёг на грудь, и он дал пару выстрелов почти в упор. Звук в замкнутом пространстве ударил по ушам. Немец коротко вскрикнул, дёрнулся и сразу же обмяк, распластавшись среди мешков.

Коршунов задержался всего на секунду. Он не смотрел на тело, не проверял результат. Перелез через борт вагона на другую сторону и спрыгнул вниз, снова оказавшись среди рельс и дыма. Наступление продолжалось, и теперь каждый следующий шаг давался всё тяжелее, будто за спиной стало на одну тень больше.

После ещё нескольких поворотов и коротких проходов между вагонами сопротивление почти исчезло. Немцы были разбиты - они лежали на земле, между рельсами, у колёс, вжимаясь лицами в шпалы, словно сами пытались спрятаться от смерти. Коршунов понял, что дальше он и то, что осталось от его отделения, идут уже по следу союзников. Его даже кольнула странная мысль - он опаздывает на встречу с врагом.

Когда он наконец вышел к бронепоезду, тот уже был окружён русскими солдатами. Картина напоминала яростную охоту. Кто то стрелял в узкие щели и бойницы, всаживая пули внутрь. Кто то, пригибаясь, засовывал гранаты в люки и амбразуры. Изнутри доносились крики - рваные, отчаянные, такие, будто их резали в скотобойне. Другие бойцы колотили прикладами по дверям и пытались сорвать люки, матерясь и крича друг другу через грохот.

Коршунов выхватил из общей массы несколько солдат, собирая новое, импровизированное отделение. Среди них он сразу узнал Василия Чумакова. Тот спрыгнул с платформы, пригибаясь, и почти сразу начал докладывать, сбиваясь от спешки и адреналина:

- Миха, немцы отошли к Старой Праге. Там сейчас отходят остатки, но могут попытаться закрепиться. Нужно поддержать наступление, пока не очухались.

- А Новая Прага? - быстро спросил Коршунов, перекрывая очередной взрыв гранаты.

Чумаков коротко кивнул:
- В Новой Праге альбионцы уже заняли берег. Плацдарм держат.

Коршунов не стал больше тянуть. Он махнул рукой, и новое отделение сорвалось с места. Они побежали дальше, перескакивая через рельсы, мимо перевёрнутых тележек и брошенных ящиков, к новой площади за вокзалом. Там уже суетились союзники. Кто то нёс носилки с ранеными, кто то прямо на земле перевязывал людей, сдирая рукава и разрывая гимнастёрки. Стоны, крики и команды смешались в один непрерывный шум.

Площадь выглядела безобразно. Трупы лежали вперемешку с мусором, осколками, обгоревшими ящиками. Разбитые грузовики стояли под странными углами, словно их бросили в последний момент. Коршунов заметил командира другого отделения и подошёл к нему, уже открывая рот:
- Поддержка нужна? Мы можем...-

Он не успел договорить.

Вспышка ослепила, а затем ударил взрыв страшной силы. Земля рванулась вверх и швырнула Коршунова на спину, выбив воздух из лёгких. В ушах зазвенело так, будто мир треснул пополам. Переворачиваясь, задыхаясь, он успел увидеть над вокзалом огромный столб чёрного дыма, вздымающийся к небу.

Бронепоезд рванул.

Сначала Коршунов почувствовал на лице одну каплю. Потом вторую. Потом ещё. На мгновение ему показалось, что начинается дождь. Холодный, тяжёлый, не к месту. Он моргнул, провёл рукой по щеке и увидел на пальцах тёмную, густую влагу.

Это была кровь.

Сверху посыпались ошмётки. Куски мяса, обрывки одежды, щепки, куски металла и мусора - всё это падало с неба, шлёпалось о землю, о вагоны, о людей. Кто то вскрикнул, кто то заорал так, будто его снова ранили. Солдаты поднимались, шатаясь, и, приходя в себя, начинали бежать, пригибаться, закрывать головы руками, спасаясь от этого мясного дождя. Ошмётки падали на других, липли к шинелям, к каскам, к лицам. Один тяжёлый кусок ударил Коршунова по плечу и скатился вниз, оставив тёплый след.

Картина выглядела так, будто начался апокалипсис, о котором предупреждали в библиях. Небо было серым и низким, дым стелился над вокзалом, а с высоты сыпалась сама смерть. Коршунову на мгновение показалось, что это и есть конец света, что дальше уже ничего не будет - ни войны, ни жизни, ни боли.

Но дождь так же внезапно закончился.

Тишина повисла тяжёлая и глухая, прерываемая лишь стонами и далёкими выстрелами. Всё вокруг было окрашено в тёмно красный цвет, перемешанный со снегом и грязью. Площадь словно сменила кожу. Там, где ещё минуту назад была просто земля и камень, теперь лежали новые, жуткие украшения - ошмётки тел, обрывки человеческого присутствия.

Коршунов стоял посреди этого кошмара, тяжело дыша, и понимал лишь одно - конец света не наступил. Он просто прошёлся здесь, мимо.

Постепенно до Коршунова дошло, что все, кто ещё недавно был рядом с бронепоездом, просто исчезли. Не отступили, не разбежались - исчезли, словно их вычеркнули из мира одним движением. Но осознание пришло глухо, без удара. Он был слишком выгоревшим, слишком пустым, чтобы испугаться или ужаснуться.

Он брёл мимо, не разбирая дороги, переступая через то, на что ещё недавно смотрел. Тела, обломки, кровь - всё слилось в один бесконечный фон. Он искал не врага и не приказ, а всего лишь место, где можно сесть. Просто сесть.

Коршунов опустился на холодную брусчатку, прямо посреди площади. Камни были липкими, скользкими от крови, но ему было всё равно. Револьвер повис в руке, потом он положил его рядом, как ненужную вещь. Он сидел, ссутулившись, и смотрел перед собой.

Перед глазами была картина, созданная из чистого насилия. Разорванные тела, перевёрнутые грузовики, разбросанные винтовки, клочья шинелей, медленно оседающий дым. Где то стонали раненые, где то кто то кричал команды, но всё это доходило до него приглушённо, будто сквозь толстую стену.

Не было ни слёз, ни ярости, ни облегчения. Даже страха не было. Только усталость - тяжёлая, глухая, окончательная. Он смотрел на эту площадь, на результат боя, и не чувствовал ничего, кроме пустоты. Будто вместе с бронепоездом здесь взорвалось что то внутри него, и на его месте осталась лишь тишина.

Над Германо-Австрийским Королевством, где то над Мишкольцом, дирижабль "Святослав", 2100 метров над землей, 16 февраля 1912 года, 8:47

Левин в гондоле управления снова возился с ремнём штурвала, затягивая его уже в который раз. Руки дрожали от усталости, пальцы были в мазуте и пыли, а глаза жгло так, будто в них насыпали песка. Последнюю неделю он не делал почти ничего другого - только этот проклятый штурвал, будто весь дирижабль держался на одном ремне и его терпении. А впереди ещё были этажи внутри корпуса, трубы, клапаны, механизация подачи газов, которые то заедали, то начинали травить в самый неподходящий момент.

Он выпрямился, упёрся лбом в холодный металл и тяжело выдохнул. Сил не оставалось настолько, что злость уже не кипела - она тянулась вязкой, усталой тягой. Левин вдруг начал ругаться вслух, хрипло и зло, словно ремень мог его услышать.

- Да чтоб тебя... ремешок проклятый... да вся эта посудина... - он дёрнул штурвал, проверяя натяжение. - Хуже ремонта этой летающей бочки и жизни в ней вообще ничего нет, слышишь? Ничего.

Гондола тихо поскрипывала, отвечая ему равнодушным эхом. Где то выше, в огромном теле дирижабля, тянулись трубы с газом, шелестели тросы, медленно работали механизмы, которым было плевать на человеческую усталость. Левин опустился на ящик с инструментами, вытер лоб рукавом и на секунду прикрыл глаза.

Он знал, что через минуту снова встанет. Полезет внутрь корпуса, полезет по узким проходам, будет крутить вентили и проверять соединения, потому что если он этого не сделает, дирижабль может подвести всех. Но сейчас, в эту короткую паузу, он позволил себе только одно - тихо ненавидеть и штурвал, и механизацию, и саму эту жизнь внутри огромной, скрипящей машины, которая держала его в воздухе и не отпускала ни на шаг.

Штурман, не отрываясь от штурманской карты, хмыкнул и ответил, будто между делом:
- На фронте всё равно лучше. Там хоть земля под ногами есть, ходить можно. Да и в тыл если что уйти - антиквариат поискать. В Белостоке, говорят, такие вещи попадаются, что на всю жизнь хватит. А если повезёт, с немцев звицерские часы снять. Они, между прочим, как целое состояние стоят.

Левин криво усмехнулся, подтягивая ремень и проверяя ход штурвала.
- Может и так, - сказал он устало. - Хоть ногами по земле, а не вот это всё.

Он на секунду замолчал и посмотрел в иллюминатор, туда, где серое небо сливалось с дымкой. В голове вдруг всплыла совсем другая картина - как он летит над фронтом, свободно, как птица, по своей воле, а не сидит в этом летающем баке, полном труб, тросов и вечно капризной механизации.
- Я бы лучше над линией фронта летал, - добавил он тихо. - Сам. Как хочу. А не тут, в этой консервной банке.

Штурман фыркнул и всё таки поднял глаза от карты.
- Антиквариат то с неба не стащишь, Женька.

Левин пожал плечами.
- Да мне без разницы. Главное, чтоб место было. Война есть - значит и я где то нужен.

Он снова замолчал, потом неожиданно для себя добавил, будто признаваясь:
- А вообще... я рад, что война началась. Если по честному. Так бы и сидел дома, на верфи, всю жизнь. А так - выбрался. Мир увидел. Пусть и не в самом роскошном месте.

Штурман посмотрел на него внимательнее, но ничего не сказал. Левин усмехнулся и продолжил:
- Батя, правда, всё время твердил слова одного богемского писателя. Кузнеца какого то. Говорил: «Можешь выйти из дома в путешествие, а на пороге тебя пристрелят из арбалета». Всё повторял и повторял, будто заклинание.

Он покачал головой и снова взялся за инструменты.
- Может, он и прав был. Только сидеть и бояться тоже не жизнь. Лучше уж пусть стреляют где то там, чем гнить на одном месте.

Гондола снова наполнилась скрипами и тихим гулом механизмов, а дирижабль медленно шёл своим курсом, не обращая внимания ни на разговоры, ни на мечты людей внутри.
Наконец ремень встал на место. Левин дёрнул штурвал, проверил ход и зло выдохнул:
- Ну вот, зараза ты железная... чтоб тебя перекосило.

Он выпрямился, растёр затёкшую спину и бросил штурману через плечо:
- Передай командиру - штурвал починен. И в боевой журнал запиши, что не развалился к чёрту.

Не дожидаясь ответа, он пошёл к лестнице внутрь. Открыл люк между гондолой и корпусом - в лицо сразу ударил ледяной ветер, так что уши заложило. Левин выругался сквозь зубы, быстро пролез внутрь и захлопнул люк.
- Ну и холодрыга... летающий сарай, а не дирижабль.

Внутри было тесно и уныло. Он прошёл мимо своей каюты, затем мимо чужих - узкие, одинаковые, как коробки. Дальше гальюн, кладовая с ящиками и мешками. Всё это напоминало корабль, только без моря и без романтики - такой же скучный, нудный и тесный. Люди протискивались мимо него боком, цепляясь плечами, бурчали, но уже без сил злиться.

Добравшись до очередной лестницы, Левин полез вверх. И тут же услышал знакомый голос:
- Jebany kurva skrutka!

Он усмехнулся. Серб Миленко стоял, уперевшись коленом в переборку, и яростно пытался затянуть болт. Болт был мёртв, а головка сломалась окончательно.
- Да ну тебя к дьяволу... - Миленко швырнул ключ в сторону и вытер руки о штаны.

Левин фыркнул:
- Бывает. Железо тоже характер показывает.

Он уже собирался идти дальше, но всё таки остановился и повернул голову:
- Слушай, а чего ты на польском орёшь? Ты ж серб вроде.

Миленко медленно повернулся. Глаза злые, уставшие.
- Это не польский, - процедил он. - Словацкий.

Он сжал кулак, будто этот болт всё ещё был перед ним.
- И не лезь лучше.

Левин только кивнул, с интересом глянув на него ещё раз, и пошёл дальше. Он понял - ещё один вопрос, и Миленко рванёт, как бомба в Братиславе. А взрывов на сегодня Левину уже хватало.

По корпусу вдруг прокатился крик. Сначала рваный, неразборчивый, потом уже чёткий голос, усиленный трубой и эхом:
- Тревога! В центральный баллонет неконтролируемо пошёл газ! Подъём неконтролируемый!

Дирижабль ощутимо дёрнуло вверх, пол слегка накренился. Левин выругался и сорвался с места, почти бегом протискиваясь по узкому коридору.
- Да чтоб вас всех...

Он шёл по своему этажу, как учили - взгляд по трубам, по стыкам, по клапанам. Чем ближе к центру корпуса, тем сильнее бил в нос сладковатый, тяжёлый запах газа. В голове сразу всплыло всё, что говорили на учебке - искра, удар, и всё, конец.
- Спокойно, Женька, спокойно... - пробормотал он себе под нос.

И тут он увидел вентиль экстренного закрытия основного клапана. Подскочил, вцепился обеими руками и дёрнул.

Ничего.

- Ах ты ж сука... - он упёрся ногой в переборку и рванул снова. - Да смазать тебя кто нибудь вообще думал?!

Вентиль не поддавался. Металл скрипел, но стоял насмерть. Левин матерился уже в полный голос, не выбирая слов, проклиная и механизацию, и тех, кто её принимал, и весь этот проклятый летающий гроб.

В этот момент рядом появился Миленко. Ни слова, ни вопроса. Просто схватился за вентиль с другой стороны.
- Давай, - коротко бросил он.

Они тянули вместе, рывками, до хруста в руках. Металл заскрежетал, провернулся на пару градусов.
- Пошёл, гад! - заорал Левин.

Ещё рывок. Потом ещё. И наконец вентиль сдался, провернувшись до упора. Поток газа ослаб и начал сходить на нет.

Они оба отпустили его почти одновременно. Левин прислонился к переборке, тяжело дыша, и выдохнул:
- Ну вот... репку и вытянули.

Миленко сплюнул на пол и хмуро усмехнулся:
- С такой репки ещё хлопот будет по горло.

Где то глубоко в корпусе дирижабль застонал, медленно приходя в себя, а запах газа начал понемногу рассеиваться.

Миленко резко выдохнул и ткнул пальцем вверх, в перекрытие.
- Мало. На верхнем этаже тоже вентиль закрывать надо. Иначе вся эта махина вспыхнет за минуту, как свечка.

Левин только сплюнул в сторону, но Миленко уже разошёлся:
- Ты знаешь, что с «Ильёй Муромцем» было? Баллонет в переднем отсеке рванул при посадке. Не загорелся - рванул. Так что от него куски потом собирали, а не пепел.

Левин махнул рукой, будто отгонял муху.
- Да пошёл ты, Миленко. Если рванёт - значит обе в рай пойдём. Не по своей же вине сдохнем.

Повисло неловкое молчание. Только корпус тихо постанывал, а где то далеко ещё бегали люди и орали команды.

И вдруг - щелчок. Короткий, металлический. А за ним высокий гул, который всё это время был где то фоном, вдруг исчез, словно его ножом срезали.

Левин медленно выдохнул:
- Ну... значит закрыли.

Миленко кивнул, но лицо у него осталось мрачным.
- Знаешь, - сказал он, вытирая руки, - в Сооме уже замену этим гробам делают. Бипланы.

Он усмехнулся криво.
- Смешное слово, да?

У Левина внутри что то дёрнулось. Не смешно. Наоборот. Как будто он ждал, когда это скажут вслух.

Он уже открыл рот, чтобы ответить, но Миленко вдруг перебил, словно читая мысли:
- Только эти чухны всё равно всё немчуре продадут. За гроши. Все чертежи, все идеи.

Левин промолчал. Где то далеко, за тонкой оболочкой дирижабля, был воздух, небо и война. И вдруг стало ясно - этот летающий бак не навсегда. И, может быть, он сам тоже не собирался в нём оставаться.

Левин затем пошел по корпусу и думал о слове «биплан». Смешное. Лёгкое. Не похожее на этот огромный, скрипящий бак.

Биплан не будет висеть. Он будет лететь.

Он вдруг представил себя в кабине - открытый воздух, ветер в лицо, земля далеко внизу. Без труб, без баллонетов, без газа, который может убить всех за минуту.

- Вот это бы... - вырвалось у него.

Где то впереди зазвонил колокол смены вахты.

Итальянское Королевство, Гора Антелао, 3 200 метров над уровнем моря, 16 февраля 1912 года, 14:34

Альпы встречали их холодом и тишиной, такой плотной, что каждый звук казался лишним. В узкой траншее, больше похожей на щель, выдолбленную в скале, люди стояли плечом к плечу. Камень вокруг был сырой и ледяной, а сверху нависал серый склон, будто сама гора смотрела на них с недоверием.

Алехандро в последний раз проверял экипировку. Куртка и ремни сидели неудобно, стягивали грудь, давили на плечи, но зато в них хотя бы был шанс выжить. Он провёл рукой по ледорубу, проверил сумку со взрывчаткой, затем детонатор. Всё было на месте.

Только после этого он заметил, что в траншее стало теснее, чем обычно. Люди почти не двигались, но казалось, что сама щель в камне сжимается, будто гора постепенно закрывает их внутри.

Алехандро поднял взгляд на своё отделение. Бойцы молча готовились, поправляли ремни, проверяли винтовки. Среди них он увидел Габриеля. Тот стоял чуть в стороне и внимательно осматривал свою разгрузку, раз за разом проводя пальцами по ремням и подсумкам. Лицо его было напряжённым, почти каменным.

Но у Габриеля была другая задача. Ему нужно было просто идти вперёд, когда начнётся штурм, подниматься на позиции врага вместе с остальными.

Алехандро же должен был идти первым.

Самым первым.

Под огонь.

Ему предстояло выбраться из этой каменной щели, подняться по склону и добраться до югославских укреплений, почти вплотную к их основанию. Там, под камнем и льдом, он должен был заложить заряд. Один точный взрыв мог сдвинуть склон - вызвать лавину или обрушение. Если всё получится, гора сама похоронит позиции врага под тоннами снега и камня.

Если нет - его просто разнесут ещё на подъёме.

Алехандро тихо выдохнул в холодный воздух, чувствуя, как пальцы сами крепче сжимают ремни сумки со взрывчаткой. В горах война была странной - здесь стреляли люди, но убивала чаще сама природа. И сегодня именно на неё им и предстояло поставить всё.

И вдруг из глубины траншеи его окликнули.
- Алехандро! Oye... готов?

Это был Балдо Камодзи - его напарник, старый итальянский ветеран. Он говорил на ломаном испанском, медленно, с тяжёлым акцентом, будто каждое слово приходилось вытаскивать из памяти.

Алехандро посмотрел на него. Хотел сказать что то, но только коротко кивнул.

Балдо понял.

Алехандро взялся за деревянную лестницу, вбитую прямо в камень, и начал подниматься. Сначала нужно было выбраться из этой щели вниз по склону, а потом, обходя камни, подниматься обратно - уже к югославским позициям.

Балдо оглянулся на остальных и рявкнул на итальянском:

- Pronti! Quando usciamo - sparate su quelle posizioni! Non fateli alzare la testa!

Бойцы кивнули, уже раскладывая винтовки на краю траншеи.

Балдо схватился за лестницу следом. Перед тем как вылезти, он посмотрел на Алехандро. В глазах мелькнул страх - быстрый, живой, настоящий. Но он тут же спрятал его за грубой улыбкой.

И вдруг заорал во всё горло:

- Andiamo! Avanti, dannazione!

И полез вверх.

Алехандро сам не понял, почему, но тоже заорал - коротко, почти звериным криком - и полез следом.

Через секунду он уже переступил край траншеи.

Холодный горный ветер ударил в лицо.

Балдо рванул вперёд по склону, и Алехандро побежал за ним, пригибаясь между камнями.

И в тот же момент из их траншеи раздалась канонада.

Винтовки загрохотали сразу десятками. Пули свистнули над головой, хлопая в воздухе - быстрые, злые. Они пролетали так близко, что казалось, будто воздух рвётся прямо над ушами.

Югославские позиции ответили почти сразу. Сверху ударили новые выстрелы, камни рядом разлетались осколками, снег вздрагивал от попаданий.

Балдо и Алехандро бежали вперёд, согнувшись почти пополам, пока над ними перекрещивались трассы и пули хлопали в воздухе, словно кто то бил по огромному барабану войны.

Когда Алехандро и Балдо добрались до самой низкой точки ущелья, лёд под ногами стал предательски скользким. Алехандро сделал шаг, нога поехала, и он тяжело рухнул на бок, ударившись коленом о камень. Пока он пытался подняться, Балдо схватил его за ремень и дёрнул вверх.
- Porca miseria! Stai attento! - выругался итальянец, почти рыча.

Алехандро только коротко кивнул, отряхнулся и снова побежал за ним. Впереди поднималась почти вертикальная стена скалы, тёмная и обледеневшая.

Они остановились у подножия и сразу принялись ставить страховку. Руки дрожали не столько от холода, сколько от спешки. Сверху продолжали хлопать пули, иногда камни рядом трескались от попаданий.

Когда всё было готово, Алехандро начал ползти вверх. Камень был холодный и мокрый, пальцы едва держались за трещины. Он сжал нож в зубах, понимая, что детонатор использовать не получится - провод был слишком коротким, а позиция слишком неудобной.

Чем выше он поднимался, тем сильнее чувствовал, как под ним пустота. Наконец он добрался до нужного участка. Одной рукой удерживаясь за скалу, другой он начал вбивать гвоздь в трещину камня. Металл глухо звенел, отдаваясь в пальцах.

Гвоздь вошёл. Алехандро закрепил страховку и повис на верёвке, тяжело дыша. Затем он достал из сумки фитиль.

Нож выскользнул из зубов в руку. Быстро отрезав кусок, он сунул оставшийся фитиль обратно в сумку и снова зажал нож в зубах.

Следом появилась связка из миномётных зарядов. Он подвесил её на гвоздь, закрепив проволокой. После этого сунул конец фитиля в динамитную шашку.

Теперь оставалось только одно.

Огонь.

Алехандро начал шарить по карманам. Один карман, другой. Ничего. Спички исчезли.

Он резко повернул голову вправо. Там, чуть выше по скале, Балдо уже поджигал свою взрывчатку. Огненная точка на секунду осветила его лицо.

Алехандро крикнул:
- Спички! Спички!

Балдо не понял. Он только махнул рукой и что то проорал на итальянском:
- Sbrigati! Accendi! Muoviti!

Алехандро снова крикнул, на этот раз громче:
- Огонь!

Балдо нахмурился и переспросил:
- Fuoco?
- Да! Fuoco!

Итальянец наконец понял. Он вытащил коробок и бросил его вниз.

Коробок ударился о камень рядом с Алехандро. Тот поймал его одной рукой, а Балдо уже начал быстро спускаться вниз по верёвке.

Алехандро открыл коробок, вытащил спичку и чиркнул.

Она сломалась.

- Блять...

Он вытащил вторую. Руки дрожали так, что коробок едва не выскользнул.

Спичка чиркнула.

Огонёк вспыхнул маленьким, дрожащим пламенем.

Алехандро быстро поднёс его к фитилю. Тот зашипел и начал медленно тлеть.

И в ту же секунду Алехандро развернулся и начал спускаться вниз, почти падая по верёвке, хаотично перебирая ногами по камню, лишь бы успеть убраться отсюда до того, как гора решит обрушиться. Когда Алехандро наконец коснулся земли, ноги на секунду подкосились. Верёвка ещё дёргалась от его веса. Он даже не стал аккуратно всё снимать - просто сорвал страховку, выдернул карабин и бросил его в снег. Ледоруб остался вбитым в скалу. Забрать его означало потерять драгоценные секунды.

- К чёрту... - выдохнул он и рванул вниз по ущелью.

Склон был скользкий, камни перекатывались под сапогами. В голове билось только одно - успеть убраться подальше до взрыва.

И вдруг он увидел Балдо.

Итальянец лежал чуть ниже, там где начинался пологий участок. Он лежал странно тихо, раскинув руки, лицом в снег. Никаких движений. Никаких криков.

Алехандро на секунду замедлился.

Балдо не шевелился.

Снег под его плечом темнел.

Пуля.

Алехандро понял это мгновенно. Понял и уже в следующую секунду побежал дальше. Остановиться означало погибнуть рядом с ним.

- Прости... - только и выдохнул он на бегу.

Сверху всё ещё стреляли. Пули ложились рядом, выбивая из камня осколки. Один ударил в скалу прямо перед ним, и мелкая крошка осыпала лицо. Другая хлопнула в снег рядом с ногой.

Но ни одна не попала.

Он бежал, пригнувшись, почти падая, пока перед ним наконец не вырос край их траншеи.

И в этот момент прогремел первый взрыв.

Гора глухо ударила в грудь, как огромный барабан. Алехандро даже не обернулся. Он только сделал последний рывок и нырнул через край траншеи, почти падая внутрь.

Через секунду прогремел второй взрыв.

Камни где то наверху заскрежетали, эхо прокатилось по ущелью и затихло.

И вдруг всё стихло.

Стрельба прекратилась. Как будто обе стороны одновременно перестали дышать.

Алехандро лежал на дне траншеи, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где то в горле. Он поднялся на локтях, затем медленно встал и осторожно выглянул наружу.

Над югославскими позициями висело облако пыли. Густое, серое. Камни ещё сыпались со склонов, но лавины не было.

Ничего не обрушилось.

Гора только вздрогнула.

Алехандро почувствовал, как внутри всё сжалось. Он вспомнил учения. Инструктор тогда говорил спокойно, почти скучающе:

"После взрыва склон может держаться несколько секунд... иногда минуту... а потом падает весь."

Это означало одно.

Самое опасное только начиналось.

Он открыл рот, чтобы крикнуть, чтобы предупредить остальных.

Но в этот момент из глубины траншеи раздался голос офицера:
- Avanti! В атаку! Сейчас!

Солдаты сразу начали лезть к лестницам. Кто то уже карабкался наверх, кто то передавал винтовки, кто то просто перепрыгивал через край траншеи.
- Стойте! - заорал Алехандро. - Не лезьте! Склон ещё держится!

Но его голос утонул в шуме. Люди кричали, ругались, подгоняли друг друга.

Первый солдат уже выскочил из траншеи и побежал вверх по склону.

За ним второй.

Третий.

Алехандро схватил одного за ремень:
- Назад! Ещё не обрушилось!

Тот вырвался.
- Приказ! Вперёд!

И побежал.

Через несколько секунд склон уже был усеян бегущими фигурами. Итальянцы поднимались к югославскими позициям, стреляя на ходу.

Алехандро стоял у края траншеи и смотрел на гору.

Пыль всё ещё висела над укреплениями. Камни иногда срывались и катились вниз. Склон медленно осыпался.

Он знал.

Гора ещё не сказала своего последнего слова.

Сначала всё было почти тихо, лишь лёгкое потрескивание камней под давлением снега. Алехандро не успел моргнуть, как гора дала слабину. Сначала показалось, что это просто камни съехали чуть ниже, но мгновение спустя склон начал рушиться настоящей лавиной. Снег и обломки скалы хлынули вниз с оглушительным грохотом, разрывая воздух и сбивая с ног тех, кто только что вышел на позиции.

Солдаты не успели среагировать. Те, кто ещё стоял, пытались убежать или укрыться, но волна накрыла их почти сразу, смешав снег с пылью и обломками. Алехандро кричал, просто кричал, не думая о том, кто услышит. Грудь сжималась от ужаса, глаза слезились, слёзы сами стекали по щекам, сливаясь с белым снегом и серой пылью.

Он видел, как итальянцы и испанцы сначала попадают в плотную облачную пыль, а затем сами волны лавины накрывают их. Некоторые успели вернуться в траншею, едва успев пригнуться, прежде чем обрушивающаяся масса почти их поглотила. Другие исчезли из поля зрения, их фигуры смешались с гулом и грохотом, оставляя только хаотичный водоворот снега и камней. Но сама волна не дошла до траншей союзников, и они остались нетронутыми, задыхаясь в пыли и наблюдая за разрушением.

Когда пыль ещё не успела осесть, другая волна солдат, вставших в траншеях, рванула вперёд. Они стремились к завалам, к обрушенным позициям, перепрыгивая через обломки, скользя по снегу и камням, стараясь не попасть под новые куски скалы. Алехандро полз вперёд, едва различая очертания своих товарищей сквозь пыль и завесу снега.

Он думал только об одном — найти Габриеля. Живого. Невредимого. Сердце бешено колотилось, ноги почти не слушались, руки царапали камни и снег. Каждый обломок, каждый кусок скалы, который срывался вокруг, напоминал, что на секунду промедли — и тебя не станет. Алехандро видел перед собой лишь хаос: рухнувшие укрепления, перекошенные лестницы, поваленные снегом фигуры солдат, но он продолжал идти, крича имя Габриеля сквозь грохот лавины и визг ветра.

Снег и камни ещё падали сверху, грохот эхом отдавался по ущелью, а Алехандро, не замечая боли в руках и ногах, сжался в кулак, держа при себе надежду, что Габриель всё ещё где-то рядом, что он жив, что их обоих ждёт хоть маленький шанс выбраться из этого кошмара целыми.

Алехандро полз сквозь завалы, снег и обломки скалы, едва различая силуэты тел, которые сплелись с белой массой пыли и льда. С каждой новой фигурой сердце сжималось, дыхание сбивалось. Он наклонялся над очередным телом, проверяя: это Габриель или нет? Едва ощупав знакомый шлем, плечо, руку, он понимал, что это кто-то другой.

Выжившие выглядели как из кошмара: руки, искривлённые в невозможных углах, ноги, поднятые так, что казалось, будто они повернулись обратно к телу, лица, искажённые ужасом и болью. Некоторые были парализованы ниже шеи, едва шевеля глазами. Их слабые, хриплые стоны терялись в гулком эхе ущелья, смешиваясь с грохотом падающих камней, словно крик растворялся в воздухе.

Алехандро не думал, не останавливался на эмоциях. Он просто тянул их из-под снега, осторожно, но быстро, повторяя про себя, почти шепотом: «Прости... прости... я не могу сделать больше... просто держись...» Его руки обжигало холодом и снегом, пальцы скользили по льду, по телам, по металлу обломков, но он продолжал двигаться, переходя от одного тела к другому.

Он видел, как медики и другие солдаты тоже копаются в завале, но невозможно было услышать крики выживших. Они прятались под слоями снега и камней, словно иголки в стоге сена, и шанс найти кого-то живым был ничтожно мал. Алехандро терял счёт времени, отрезки секунд растягивались до вечности. Он видел руки, ноги, лица, и каждый раз, когда тело оказывалось мёртвым, внутри что-то сжималось, но он не останавливался.

Каждое выжившее тело он тянул наружу, аккуратно кладя на снег, проверял пульс, дыхание, глаза. Иногда ему удавалось вытянуть тех, кто ещё дышал, их слабые глаза встречались с его взглядом, и Алехандро чувствовал одновременно и радость, и бесконечную усталость. Он молча просил прощения у каждого, у каждого, кого вытаскивал, словно извиняясь за то, что не смог спасти всех. И снова переходил к следующему телу, не останавливаясь, не позволяя слезам и усталости остановить его руки.

Алехандро замер на месте, когда увидел, как из-под снега поднялся силуэт. Кашель рвал грудь, снег сыпался с плеч и волос, но фигура была узнаваема мгновенно. Громоздкий, крепкий, с растрёпанными волосами — это был Габриель. Сердце Алехандро почти вырвалось из груди, дыхание путалось, слёзы сами катились по щекам.

- Габриель! - выкрикнул он, голос дрожал, но не мог сдерживать радости.

Габриель обернулся. И на мгновение мир сузился до этих двух фигур, стоящих среди обломков, снега и пыли. Алехандро не думал ни о чём, кроме того, чтобы подбежать, схватить, обнять. Он чуть не захлебывался слезами, сжимая брата по оружию и несчастью так, будто держал последний кусок мира.

- Прости... прости, Габриель... - шептал он сквозь рыдания, - это я... я сдетонировал... я... я убил всех...

Габриель, всё ещё в растерянности, крепко обнял его в ответ. Но крик команды, резкий и непреклонный, прорезал мгновение тихой радости. Он напомнил, что здесь и сейчас никто не может оставаться в безопасности.

- Тише! — перебил он Алехандро, сжимая его за плечи, - так открыто стоять опасно. Быстро!

Алехандро кивнул, отрываясь от объятий, и вместе они рванули через снег, обломки и остатки разрушенных позиций. Их путь лежал к бывшим укреплениям Югославцев, где теперь обосновались Испанцы и Итальянцы. Шаг за шагом, в пылу дыма и грохота, они бежали рядом, каждый взгляд переполнялся смесью страха, облегчения и бессловесной решимости выжить. Снег, обломки и крики атакующих создавали хаос вокруг, но для них двоих счёт был прост: выжить. Дойти до союзников. Остаться живыми.

Когда они добежали до укреплений, командующий испанским инженерным отделением, Жосе Прадо, резко крикнул им приказ: готовиться к контратаке врага. Его голос резал воздух, отдаваясь эхом по траншеям, и в нём слышался не только приказ, но и скрытая тревога за тех, кто уже успел упасть. Алехандро, почти не думая, выхватил свой карабин, пальцы автоматически обхватывали дерево и металл, в каждом движении ощущалась спешка и напряжение. Габриель, заметив в стороне санитара винтовку, без лишних слов забрал её, понимая, что её использование на фронте важнее, чем в руках того, кто сейчас помогает раненым.

Они рванули за своим отделением по более широким траншеям, которые теперь были словно лабиринт, усеянный обломками, брустверами и снегом. По пути они видели сцены, которые оставались в памяти как обрывки кошмара: раненые югославцы лежали среди пыли и обломков, кто-то пытался подняться, но тут же падал снова, а некоторые солдаты без жалости добивали тех, кто ещё был жив. Алехандро не мог смотреть прямо на это, едва ловя краем глаза, чтобы не сойти с ума от ужаса. Каждая минута казалась вечностью, сердце колотилось, а руки сжимали оружие так, будто без этого оно могло выскользнуть и оставить их без защиты.

Когда они наконец достигли позиции, траншеи открывали вид на пологий склон и остатки разрушенных укреплений, где теперь располагались их союзники. Алехандро, не теряя ни секунды, полез в свою знакомую сумку, где находились гранаты. Он быстро проверил каждую, передав несколько своим товарищам, и оставил одну себе, словно инстинктивно чувствуя, что она ещё понадобится. Вокруг слышались приглушённые крики, свист пуль и треск камней под ногами, но в этом хаосе он на секунду ощутил странную сосредоточенность - страх и ужас уступили место готовности действовать.

Габриель рядом с ним проверял патроны, скользя взглядом по линии траншей, отмечая, где могут появиться противники, где земля была хрупкой после недавней лавины. Их отделение медленно выстраивалось, каждый солдат занял место, готовый к отражению атаки. Алехандро сжимал гранату в руке, ощущая тяжесть металла и холод железа, и понимал, что сейчас любая секунда может стать решающей. Каждый взгляд кранул на союзников, на раненых, на приближающуюся тьму - и внутренне он повторял себе, что нужно держаться, действовать и выжить.

Глухой удар где-то совсем рядом встряхнул землю. Камни и снег осыпались на бруствер, и Алехандро резко вздрогнул, будто только сейчас проснулся. До этого всё вокруг казалось каким-то туманом - крики, шаги, оружие в руках.

Но теперь он понял.

Контратака уже началась.

Из-за скал и разбросанных каменных глыб начали появляться югославцы. Сначала один силуэт, потом ещё несколько, а затем их стало десятки. Они двигались быстро, пригибаясь, прячась между камнями, будто выросли прямо из самой горы.

Через секунду раздались первые выстрелы.

Союзники ответили сразу. Траншея ожила. Винтовки загрохотали почти одновременно, карабины хлопали короткими резкими звуками, кто-то уже кричал команды, кто-то ругался, кто-то стрелял почти не целясь.

Испанцы рядом с Алехандро тут же схватили гранаты - те самые, которые он только что передал дальше по цепочке. Металлические корпуса мелькнули в руках, чека выдёргивалась зубами или пальцами.

- Бросай!

Гранаты одна за другой полетели вниз по склону.

Некоторые ударялись о камни и отскакивали, меняя направление. Одна граната покатилась обратно вниз, другая перелетела слишком далеко, исчезнув за камнями. Только несколько из них упали прямо среди наступающих.

Через секунду прогремели взрывы.

Снег и камни взлетели вверх. Один югослав упал сразу, другого отбросило в сторону.

Но враг ответил тем же.

Со склона полетели гранаты. Тёмные цилиндры и шары падали прямо в траншею, стучали о камни, перекатывались по снегу.

У Алехандро сердце провалилось куда-то вниз.

И вдруг в голове всплыли слова Балдо. Его хриплый голос, сказанный почти с насмешкой ещё несколько дней назад:

"Югославские гранаты - дерьмо. Взводятся вечность."

Прямо рядом с Алехандро в снег ударилась граната. Она прокатилась пару сантиметров и остановилась у края траншеи.

На секунду всё внутри сжалось.

Он хотел схватить её. Хотел отбросить. Но руки не двигались.

Паника ударила сильнее любого взрыва.

И в этот момент итальянский солдат, стоявший чуть дальше, резко шагнул вперёд.

- Чёрт!

Он схватил гранату и одним движением швырнул её обратно за бруствер.

Через секунду снаружи прогремел взрыв. Камни снова посыпались вниз по склону.

Алехандро тяжело дышал. Он держал карабин, но палец не мог нажать на спуск.

Внизу двигались люди. Настоящие люди. Они бежали, стреляли, кричали. И каждый из них мог убить его.

И он мог убить их.

Мысль ударила в голову как молот.

Либо он.

Либо они.

Руки дрожали так сильно, что карабин слегка трясся. В ушах стоял гул. В груди билось сердце, слишком быстро, слишком громко.

Он видел, как рядом стреляют его товарищи. Габриель уже прижался к краю траншеи и стрелял вниз короткими выстрелами. Кто-то рядом перезаряжал винтовку, кто-то кричал о патронах.

А Алехандро всё ещё стоял, будто прикованный к месту.

Он боялся.

По-настоящему боялся.

Не смерти.

А того, что сейчас должен был сделать.

Алехандро всё ещё стоял, сжимая карабин, когда кто-то резко толкнул его в плечо и буквально вытолкнул в сторону. Он чуть не потерял равновесие.

Мимо него проскочил солдат из их отделения. На секунду Алехандро попытался вспомнить его имя. Антонио... да, кажется Антонио Гомес. Невысокий, коренастый испанец с грязным лицом и разбитой губой.

Антонио уже схватил с земли большой камень. Он даже не пытался стрелять. Просто поднял булыжник обеими руками, высунулся за бруствер и со всей силы швырнул вниз.

Раздался тупой удар.

И почти сразу крик.

Антонио резко наклонился ещё раз, посмотрел вниз и заорал так громко, что его услышали почти все вокруг:

- Скалолазы! С правого фланга! Они лезут!

Слово разнеслось по траншее как искра.

Алехандро почувствовал, как внутри всё холодеет. Он осторожно подполз к краю и, сжимая карабин, медленно выглянул за обрыв.

Склон там был почти вертикальный. Каменная стена уходила вниз на десятки метров.

И прямо на верёвке висело тело югославца. Голова была запрокинута назад, шлем слетел, руки болтались безжизненно. Камень Антонио попал точно.

Но ниже уже двигались другие.

Несколько солдат в серой форме карабкались вверх, цепляясь за скалу, используя верёвки и выступы. Их лица были напряжены, руки вцеплялись в камень, сапоги скользили по снегу.

А ещё ниже стояли двое югославцев на маленьком уступе. Они не лезли. Они прикрывали остальных.

Один из них поднял винтовку.

Алехандро понял это слишком поздно.

Раздался выстрел.

Пуля ударила в камень рядом с его лицом, выбив крошку прямо ему в щёку.

Он мгновенно отдёрнул голову назад и прижался к земле траншеи. Сердце ударило так сильно, что в ушах зазвенело.

- Чёрт...

Он тяжело вдохнул.

В голове мелькали мысли. Если они поднимутся - фланг будет открыт. Они окажутся прямо в траншее.

Руки всё ещё дрожали. Но теперь у него уже не было выбора.

Алехандро снова поднял карабин.

Он медленно высунулся за край.

Югославец на верёвке был уже почти у края скалы. Его пальцы тянулись к выступу.

Алехандро прицелился.

Мир будто сузился до мушки карабина и серой фигуры на скале.

Он задержал дыхание.

И нажал на спуск.

Выстрел.

Югославец вскрикнул. Пуля ударила его в плечо. Его тело резко дёрнулось, рука сорвалась со скалы.

Он попытался удержаться, но верёвка дернулась, заскрипела... и внезапно оборвалась или выскользнула из крепления.

Солдат полетел вниз.

Его крик быстро исчез внизу среди камней.

Алехандро даже не успел понять, что произошло.

Вторая пуля просвистела прямо над его головой.

Он инстинктивно нырнул обратно в укрытие, ударившись спиной о стенку траншеи. Камни снова осыпались сверху.

Снаружи продолжалась стрельба.

Алехандро тяжело дышал, сжимая карабин так сильно, что пальцы побелели.

Теперь он уже знал.

Они лезут.

И если их не остановить - через несколько минут враг будет прямо здесь, в траншее.

Алехандро тяжело дышал, прижавшись спиной к сырой стенке траншеи. В ушах всё ещё звенело после выстрелов. Он машинально передёрнул затвор карабина, металлический щелчок показался слишком громким среди хаоса боя.

И в этот момент прямо перед ним возник силуэт.

Югославец буквально поднялся из-за края траншеи, будто вырос из земли. Они оказались почти лицом к лицу. Мужчина был бледный, с глубоко впавшими щеками и седыми волосами, прилипшими к вискам. Его глаза были широко раскрыты, почти безумные, полные ярости и усталости одновременно. Это был уже не молодой солдат, а человек, которого война протащила через слишком многое.

На секунду они оба замерли.

Алехандро вскинул карабин почти рефлекторно. Он попытался выстрелить от бедра, слишком быстро, слишком нервно. Но югославец оказался быстрее. Он резко ударил ладонью по стволу, отводя винтовку в сторону.

Выстрел прогремел впустую. Пуля ушла в камни за бруствером.

- Umri! - заорал югославец на хорватском, его голос был хриплым и яростным.

И в следующую секунду он навалился всем телом на Алехандро.

Удар был тяжёлым. Алехандро потерял равновесие и рухнул на спину прямо на дно траншеи. Воздух вылетел из груди. Карабин почти выскользнул из рук.

Югославец оказался сверху. Его колено вдавилось Алехандро в грудь. Одной рукой он схватил его за шею, пальцы впились в ворот шинели, сжимая горло. Второй рукой он вытащил длинный полевой кинжал.

Металл блеснул тусклым светом.

Алехандро захрипел. Он пытался оттолкнуть противника, но руки югославца были сильными, тяжёлыми. Лезвие медленно поднималось, готовое опуститься вниз.

Секунда казалась вечностью.

Голова Алехандро начала кружиться. В глазах потемнело. Он отчаянно пытался освободиться, но хватка на горле только усиливалась. Кинжал уже начал опускаться.

И вдруг раздался глухой тяжёлый удар.

Что-то металлическое со всей силы врезалось в голову югославца. Звук был короткий, тупой, словно удар молота по мокрому дереву.

Югославец застыл.

Его глаза широко раскрылись, тело напряглось. Из его горла вырвался странный, глубокий агонический стон - последний звук, который он смог издать.

Рука с кинжалом обмякла.

Алехандро из последних сил толкнул его в грудь. Тело югославца тяжело перевернулось и рухнуло на спину прямо на дно траншеи.

Над Алехандро стоял Антонио.

В руках у него была тяжёлая окопная булава, импровизированное оружие - короткая рукоять с массивной металлической головкой. Он тяжело дышал, лицо было перекошено напряжением.

- Вставай! - рявкнул он.

Но времени на разговоры не было.

Антонио быстро наклонился, выхватил карабин из рук Алехандро и одним резким движением передёрнул затвор. Металлический болт щёлкнул и вернулся на место.

В этот момент через край траншеи перелез ещё один югославец.

Он почти уже перепрыгнул внутрь. Его сапоги коснулись земли траншеи, винтовка начала подниматься.

Но Антонио был быстрее.

Он вскинул карабин почти в упор.

Выстрел грохнул в узком пространстве траншеи.

Пуля ударила югославца прямо в грудь. Солдат резко дёрнулся назад. Воздух вырвался из его лёгких, но он даже не успел издать ни звука.

Его тело тяжело ударилось о стенку траншеи и сползло вниз, оставляя тёмный след на снегу и грязи.

Антонио ещё секунду держал карабин наготове, тяжело дыша.

Алехандро лежал на земле, пытаясь вдохнуть. Горло болело, грудь жгло, руки дрожали.

Сверху всё ещё гремела стрельба.

И бой в траншее только начинался.

Алехандро только начал подниматься на ноги, всё ещё тяжело дыша после схватки, когда прямо перед ним из-за края траншеи что-то тяжело ударилось о землю.

Граната.

Она упала почти ему на колени.

Металл тихо звякнул о камень. Она была круглая, тяжёлая, с утолщением посередине корпуса. Из неё уже шёл тихий шипящий звук.

На секунду мозг будто отключился.

Но тело сработало быстрее мысли.

Алехандро резко вскочил. Руки сами схватили гранату. Она оказалась неожиданно тяжёлой и холодной. Не думая ни секунды, он размахнулся и швырнул её обратно за край траншеи вниз по склону.

Он даже не успел толком спрятаться.

Как только его рука исчезла за укрытием, раздался взрыв.

Грохот ударил по ушам так сильно, что в голове зазвенело. Каменная крошка и снег посыпались сверху на бруствер. Где-то снизу раздались крики - короткие, болезненные, обрывающиеся.

Алехандро рефлекторно упал на колени, закрывая голову руками. Несколько секунд он просто сидел, пытаясь понять, что происходит.

Потом он снова поднялся.

И то, что он увидел рядом, на секунду заставило его забыть обо всём.

Антонио стоял над одним из югославцев, который лежал на дне траншеи. Тот был ещё жив. Солдат пытался прикрывать лицо руками, судорожно двигая ногами, пытаясь отползти.

Но Антонио не останавливался.

Он держал карабин за ствол и бил прикладом.

Снова.

И снова.

Дерево и металл с глухим треском врезались в лицо югославца. После первых ударов кровь уже покрывала снег вокруг головы. После следующих ударов лицо превратилось в бесформенную красную массу.

Югославец пытался закрываться руками, пальцы ломались под ударами, руки дрожали и опускались всё ниже.

Антонио продолжал.

Его дыхание было тяжёлым, почти рычащим. Каждый удар сопровождался коротким выдохом.

Наконец тело югославца перестало сопротивляться. Оно лишь иногда дёргалось судорогами.

Но Антонио всё равно нанёс ещё два удара.

Глухих.

Тяжёлых.

После этого он остановился.

Несколько секунд он просто стоял, тяжело дыша, глядя вниз на неподвижное тело.

Потом медленно повернул голову к Алехандро.

Его глаза были странными. Широко раскрытыми. В них было что-то почти безумное. И одновременно в этом взгляде читалось странное спокойствие - будто всё происходящее было совершенно нормальным.

Будто он именно этого и хотел.

Ни слова не сказав, Антонио протянул карабин обратно Алехандро.

Тот машинально взял его.

И уже в следующую секунду Антонио развернулся и побежал дальше по траншее, исчезая среди дыма, криков и выстрелов.

Алехандро стоял несколько секунд, пытаясь осознать происходящее.

Но времени на это не было.

- Алехандро! Сюда!

Габриель схватил его за рукав и буквально потащил по траншее в другую сторону.

- Быстро! Они всё ещё лезут снизу! Нужно сбросить заряд!

Алехандро кивнул, всё ещё немного оглушённый происходящим. Он быстро открыл свою сумку.

Внутри оставалось последнее средство.

Связка гранат.

Несколько корпусов были грубо стянуты вместе проволокой вокруг палки динамита, которая служила держателем. Всё выглядело грубо, почти кустарно, но в инженерных подразделениях такие вещи делали постоянно.

Импровизированный заряд.

Фитиль уже был пропитан серой. Нужно было только зажечь его.

Алехандро провёл концом фитиля по грубому камню бруствера.

Раздался короткий треск.

И маленькое оранжевое пламя побежало по шнуру.

Фитиль зашипел.

Времени оставалось совсем мало.

Алехандро быстро поднялся к краю траншеи и, не глядя вниз слишком долго, размахнулся.

Тяжёлая связка гранат вылетела из его руки и полетела вниз по склону.

Он слышал, как она ударяется о камни.

Раз.

Потом ещё.

Потом звук исчез где-то ниже, там, где всё ещё двигались фигуры югославцев.

Алехандро быстро пригнулся обратно в траншею.

Фитиль продолжал шипеть где-то внизу.

Секунда.

Другая.

И потом склон снова содрогнулся от мощного взрыва.

Взрыв оказался таким мощным, что на секунду показалось - сама гора дрогнула под ногами. Камни на склоне задребезжали, мелкая крошка посыпалась с краёв траншей. Глухой удар разнёсся по всей долине, прокатившись тяжёлым эхом между скалами.

Стрельба прекратилась почти сразу.

Будто обе стороны одновременно забыли нажать на спуск.

Гул взрыва ещё несколько секунд катился по ущелью, отражаясь от каменных стен, становясь всё тише... тише... пока наконец не растворился.

И тогда начали слышаться другие звуки.

Стоны.

Крики.

Чей-то хриплый кашель.

Где-то кто-то звал врача. Где-то просто кричали от боли. Внизу по склону кто-то стонал протяжно, будто раненый зверь.

Бой закончился.

По крайней мере сейчас.

Алехандро стоял в траншее, всё ещё держа карабин, но руки больше не слушались. В голове вдруг начали вспыхивать обрывки того, что только что произошло.

Лицо югославца, который кричал "умри".

Кинжал.

Тяжёлый удар булавы.

Тело, падающее со скалы.

Граната, шипящая у ног.

Крик.

Кровь.

Лицо того солдата, которого Антонио бил прикладом, пока оно не превратилось в месиво.

Кадры мелькали один за другим, слишком быстро, слишком ярко.

Алехандро почувствовал, как желудок резко сжимается.

Его затошнило.

Он попытался глубоко вдохнуть, но воздух будто стал густым, тяжёлым. Всё вокруг вдруг стало приглушённым, словно он оказался под водой или через толстую подушку.

Руки начали дрожать.

Он почувствовал тёплую влагу между ног. Сначала даже не понял, что происходит. Потом осознание пришло само.

Но ему уже было всё равно.

Где-то рядом раздался смех.

Грубый, громкий, без всякого стеснения. Кто-то смеялся, указывая на него. Итальянская речь звучала быстро и насмешливо.

Алехандро едва слышал слова, но тон был понятен.

Кто-то сказал что-то ещё - и снова раздался смех.

Но он почти не реагировал.

Он просто стоял, глядя перед собой, будто не видя ничего.

В голове медленно формировалась только одна мысль.

Это была точка невозврата.

Первый бой.

И уже кровь.

Своя.

Чужая.

Просто людей.

Этого уже нельзя было отменить.

Нельзя было сделать вид, что этого не было.

Нельзя было вернуться назад.

И вдруг всё словно прорвалось.

Алехандро резко согнулся пополам. Желудок больше не выдержал. Его вырвало прямо на снег и грязь траншеи.

Блевота упала на тело, лежавшее у его ног.

Только теперь он заметил, что это был югославский солдат. Молодой. Очень молодой. Почти мальчишка. Лицо было бледным, глаза полуоткрыты.

Его даже не успели убрать.

И тогда из груди Алехандро вырвался звук.

Сначала тихий.

Потом сильнее.

Плач.

Он начал рыдать, не пытаясь это сдержать. Всё тело тряслось. Плечи дрожали. Из горла вырывались прерывистые всхлипы, почти как у ребёнка.

Габриель подбежал почти сразу.

Он быстро схватил Алехандро за плечи, стараясь удержать его, не дать упасть.

- Эй... спокойно... спокойно... - говорил он тихо, стараясь успокоить Алехандро.

Он понял всё мгновенно. Такое происходило со многими в первый бой.

Но смех с другой стороны траншеи продолжался.

Габриель резко повернул голову.

Трое итальянских солдат стояли чуть дальше, наблюдая за сценой. Один из них что-то сказал снова и хохотнул.

Лицо Габриеля мгновенно стало жёстким.

Он поднялся и сделал несколько шагов к ним.

- Chiudete quella cazzo di bocca! - рявкнул он.

Потом добавил ещё несколько крепких слов, уже на испанском, таких, что даже в окопах их обычно не говорили вслух.
- Макаронные вы бляди! Завалите вы все ебало!

Он указал рукой в сторону.

- Убирайтесь отсюда. Сейчас же.

Итальянцы переглянулись. Один что-то буркнул, но смех прекратился. Через пару секунд они развернулись и ушли дальше по траншее.

Габриель снова вернулся к Алехандро.

Он присел рядом и положил руку ему на плечо, удерживая его, пока тот продолжал дрожать и плакать среди грязи, снега и тел.

Альбионское Королевство, Ливерпуль, Эсминец "Дэнди", 17 февраля 1912 года, 7:44

Утренний холод медленно расползался по палубе эсминца Дэнди. Ночь ещё не ушла полностью, но на юго-востоке небо уже светлело, тонкая бледная полоса пробивалась между облаками. Самого солнца пока не было видно, лишь тусклое напоминание о том, что оно вот-вот поднимется над горизонтом.

Порт Ливерпуля в это время выглядел странно тихим. Вода в доках была почти неподвижной, только редкие волны лениво бились о борт корабля. Где-то вдалеке скрипели причальные тросы, иногда слышался глухой удар дерева о дерево, когда баржи касались друг друга. Из города тянуло слабым дымом угольных печей.

Джордж Уиттакер стоял на вахте у борта, кутаясь в шинель. Холод пробирался через ткань и заставлял время от времени переступать с ноги на ногу. В руках у него был карабин - странная модификация, которую выдали части моряков. У него был лёгкий затвор, уходивший назад и вверх, вместо привычного движения в сторону.

На учениях его хвалили за скорость перезарядки.

Но на практике он клинил чаще, чем хотелось бы.

Уиттакер машинально проверил затвор большим пальцем. Металл был холодный, почти ледяной. Он тихо выдохнул пар в утренний воздух и снова посмотрел на бледное небо.

Он всё ещё не мог понять, зачем рулевому стоять на караульной вахте, когда корабль даже не вышел в море.

Дэнди стоял в порту. Корабль был пришвартован, трапы спущены, вокруг ходили портовые рабочие и матросы с других судов. Но приказ есть приказ.

Поэтому он стоял.

И смотрел на восход.

Мысли сами возвращались к экипажу.

Они все выглядели сломленными.

Не физически - корабль был цел, механизмы работали, дисциплина сохранялась. Но что-то внутри у всех будто треснуло. Будто слишком многое произошло за слишком короткое время.

Особенно капитан Росс.

Уиттакер вспомнил вечер неделю назад. Шумный, почти безумный. Капитан тогда пил вместе с офицерами и даже с некоторыми старшинами. Смеялся громко, как будто хотел перекричать весь порт. Говорил о море, о старых кампаниях, о кораблях, которые уже давно лежат на дне.

Тогда он выглядел... живым.

По-настоящему живым.

Пьяным, радостным, громким. Словно на несколько часов сбросил с плеч всё, что накопилось за годы службы.

Но потом всё закончилось.

Теперь никто толком не знал, где он.

Ходили слухи. Кто-то говорил, что его вызвали к адмиралу. Кто-то - что его отправили под трибунал. Кто-то утверждал, что это всего лишь строгий выговор.

Правды никто не знал.

Уиттакер крепче сжал карабин.

Он помнил слова капитана, сказанные тогда почти шутя.

Росс говорил, что прошёл несколько кампаний. Что уже ветеран двух войн. И если судьба будет "благосклонна", то он станет ветераном ещё одной.

Великой войны.

Уиттакер тогда усмехнулся.

Теперь эти слова звучали иначе.

Он смотрел на серую воду дока и думал, что в этом нет ничего великого.

Ни в войнах.

Ни в том, чтобы пережить их.

Есть только холодные рассветы, такие как этот. Палуба под ногами. И ожидание того дня, когда корабль снова выйдет в море.

Скрип дерева по металлу нарушил утреннюю тишину.

Шаги. Тяжёлые, размеренные шаги по трапу.

Джордж Уиттакер слегка повернул голову, стараясь не слишком явно показывать любопытство. По трапу поднимался человек в офицерской шинели. Сначала был виден только силуэт на фоне бледного неба, но по походке он показался знакомым.

Через несколько секунд лицо стало различимо.

Капитан Росс.

Он поднимался спокойно, без спешки. Шаги были уверенными, будто он просто вернулся после обычного утреннего обхода. Ни напряжения, ни раздражения, ни тени того, что ещё вчера по кораблю ходили слухи о трибунале и отставке.

Когда Росс ступил на палубу, слабый утренний свет наконец коснулся его лица.

Он выглядел удивительно спокойным.

Слишком спокойным.

Как будто ничего не произошло. Как будто его имя не обсуждали последние дни в каждой каюте и кубрике. Как будто он сам не был в шаге от того, чтобы потерять корабль.

Джордж выпрямился и молча отдал честь.

Он даже не пытался задавать вопросов. На корабле такие вещи чувствовались без слов.

Росс заметил его не сразу. Сначала он осмотрел палубу, бросил короткий взгляд на воду дока, на мачты соседних судов. И только потом его взгляд остановился на фигуре у борта.

Он слегка нахмурился.

- Уиттакер?

Джордж кивнул.

Росс подошёл ближе, остановился в нескольких шагах и оглядел его с ног до головы. Карабин. Вахтенный ремень. Всё как положено.

Но выражение лица капитана стало чуть более удивлённым.

- Рулевой... на вахте? - тихо произнёс он.

Джордж ответил коротко, по-уставному:

- Так точно, сэр.

Росс немного наклонил голову.

- И кто, позвольте спросить, отдал такой блестящий приказ?

- Старший помощник, сэр. Мистер Андрью Гардинер.

На секунду Росс замолчал. Потом тихо фыркнул и буркнул себе под нос:

- Этот шотландский бездельник...

Он покачал головой, будто пытаясь прогнать раздражение, затем снова посмотрел на Джорджа.

- Рулевому нечего делать на караульной вахте, когда корабль пришвартован, - сказал он уже громче. - У вас есть куда более полезная работа, чем мёрзнуть на палубе с этой... штукой.

Он кивнул на карабин.

- Свободны от обязанности.

Джордж на секунду замешкался, не совсем веря, что разговор закончился так просто.

- Есть, сэр.

Он уже сделал шаг в сторону, собираясь уйти с поста, когда голос капитана снова остановил его.

- Уиттакер.

Джордж обернулся.

Росс стоял всё так же спокойно, руки за спиной, глядя куда-то в сторону дока.

- Не забудьте забрать письма от семьи, - сказал он. - Почта пришла вчера вечером.

На секунду повисла пауза.

Потом капитан добавил почти между прочим:

- И собирайтесь. Завтра ночью выходим.

Слова прозвучали тихо, но они будто сразу изменили воздух на палубе.

Выходим.

Джордж почувствовал, как внутри что-то холодно сжалось. Порт, доки, редкий покой последних дней - всё это внезапно стало временным.

Он кивнул.

- Есть, сэр.

Росс больше ничего не сказал. Он уже смотрел на воду, где первые лучи солнца начинали отражаться на серой поверхности дока.

Росс Макалиген стоял у борта, сцепив руки за спиной. Он молча наблюдал, как Уиттакер спускается по трапу. Шаги рулевого постепенно стихали, растворяясь где-то внизу, среди редких утренних звуков порта.

Когда Джордж исчез из виду, лицо Росса почти не изменилось.

Но внутри всё было иначе.

Что-то тяжёлое медленно разрывалось внутри него, как старая трещина в корпусе корабля, которую уже невозможно заделать. Он смотрел на светлеющее небо и думал о том, сколько лет своей жизни он отдал войнам.

Больше половины.

Сначала это казалось службой. Потом карьерой. Потом привычкой. А теперь он даже не мог вспомнить момент, когда всё это стало просто единственным способом жить.

Он уже плохо понимал, что такое обычная жизнь.

Гражданская жизнь.

Слово звучало почти чуждо.

Дом.

Росс попытался представить свой дом в Лондоне. Узкую улицу, старую кирпичную кладку, тяжёлую дверь. Но образ получался расплывчатым. Слишком много лет прошло с тех пор, как он там жил по-настоящему.

Он даже не знал, что с ним стало.

Стоит ли дом ещё? Сдаёт ли его кто-нибудь? Может, окна давно заколочены. Может, там живут чужие люди, которые никогда не слышали его имени.

Он медленно выдохнул, и холодный воздух обжёг лёгкие.

Война всё равно возвращала его обратно.

Всегда.

Он смотрел на горизонт, где бледное утреннее солнце наконец начало показываться из-за облаков. Тонкая полоска света легла на воду порта.

Красивый рассвет.

Такие рассветы он видел сотни раз. В разных морях, в разных кампаниях. Перед выходом в море, перед боем, перед долгими переходами.

И каждый раз всё начиналось заново.

Росс вдруг ясно понял одну простую вещь.

Он не умрёт дома.

Не в постели, не в тишине, не среди знакомых стен.

Он умрёт на войне.

Где-нибудь на холодной палубе, или на мостике под огнём, или вместе с кораблём, если судьба решит так.

Это было не драматическое открытие.

Скорее спокойное понимание.

Просто вопрос времени.

Он стоял ещё несколько минут, наблюдая, как солнце медленно поднимается над серой водой Ливерпульского порта. Потом слегка выпрямился, поправил ворот шинели и наконец повернулся в сторону надстроек.

Корабль нужно было готовить к выходу.