Глава 26. Искусство
Альбионское королевство, порт Ливерпуля, 10 февраля 1912 года, 10:35
Эви медленно вела раненого по сходням, чувствуя, как дрожат его колени и как тяжело он опирается на её плечо. Его дыхание было прерывистым, на губах мелькала бледная тень улыбки — будто сама мысль о том, что он ступит на твёрдую землю, давала ему силы. И вот — берег. Каменные причалы Ливерпуля, серые дома на горизонте, запах угля и дыма — всё это казалось невероятно живым после долгих дней в море, полном смерти и криков.
Но вместо облегчения Эви почувствовала в груди пустоту. Около тысячи человек не вернулись. Крейсер, десятки торговых судов, и самое страшное — SS Destiny Manifest, символ надежды и силы. В масштабах войны это была лишь статистика, сухая цифра в донесениях, но для неё — это были лица, голоса, раненые, которых она не успела перевязать, крики, которые до сих пор звенели в ушах. Каждый потерянный человек будто кричал внутри неё: «Ты могла сделать больше... могла спасти ещё одного.»
На берегу раненого подхватил санитар — молодой, в чистой форме, с твёрдым взглядом. Он благодарно кивнул Эви, и только тогда она почувствовала, как тело её отпустило, как плечи впервые за всё это время опустились. Но вместе с этим на неё навалился весь груз, словно мир вдруг разрешил ей почувствовать усталость.
Она стояла среди толпы, не зная, куда идти и что теперь делать. Мир вокруг жил своей суетой: матросы кричали друг другу, врачи разносили носилки, офицеры переговаривались о потерях, а портовые рабочие, равнодушные к чужой боли, спешили по своим делам. Всё смешивалось в шум, и Эви чувствовала себя потерянной.
Вдруг сквозь гам и грохот донёсся знакомый голос — властный, с хрипотцой, надсаженный от крика:
— Добровольческий корпус Красного Креста, строиться здесь! Всем выжившим — построение!
Эви вздрогнула, будто из сна. Сердце больно ёкнуло. Корпус... её корпус. Она пошла на звук, но среди сотен людей в серых шинелях, в пестрой форме моряков и солдат, сразу найти своих было невозможно. Она двигалась медленно, словно в тумане, пока наконец не заметила маленький ряд — жалкий, почти абсурдный по сравнению с тем, каким он был раньше.
Когда-то их было пятьдесят пять. Молодые, полные сил, хоть и неопытные — каждый верил, что сможет принести пользу, что будет спасать и лечить. Теперь же перед ней стояло всего двенадцать человек. Измождённые, побледневшие, с пустыми глазами, словно сами тени от самих себя. И всё же они держались в строю.
Эви подошла ближе. Рядом стояла женщина в форме, их командир. Её лицо было знакомым, но в памяти Эви оно будто стерлось, смешалось с лицами сотен других. Она даже не могла вспомнить имени этой женщины, хотя та когда-то командовала ими, раздавала приказы, учила держать себя в руках среди хаоса.
Теперь же командир смотрела на остатки своего корпуса с такой же пустотой, как и они на неё. Её губы дрогнули, она пыталась сказать что-то бодрое, но голос выдал её — в нём звучала усталость и горечь:
— Встать в строй... Посмотрим, сколько осталось.
Эви шагнула вперёд, почувствовав, как под её ногами стучит деревянный настил пристани. Она встала в строй, плечом к плечу с теми, кто ещё уцелел. И в этот момент ей показалось, что весь мир стал тише. Толпа вокруг растворилась, и осталась только эта короткая шеренга двенадцати уцелевших душ — и тень того, что когда-то было их целым корпусом.
Она выпрямила спину, хотя внутри всё горело от усталости и боли. Командир медленно прошла вдоль строя, считая, и каждое число звенело, как похоронный колокол. Эви чувствовала, что это не просто пересчёт — это признание того, что они потеряли почти всех.
И всё же, несмотря на эту пустоту, у неё внутри шевельнулось странное чувство. Может быть — злость, может быть — решимость. Она понимала: пока хоть кто-то остался, они должны продолжать. Потому что если они остановятся, то погибшие действительно исчезнут навсегда.
Командир стояла перед ними — сутулая, с обветренным лицом, усталость ясно проступала в каждом её движении. Её глаза, обычно строгие, теперь выдавали то, что она пыталась скрыть: жалость к тем, кто остался, и тяжёлое чувство вины за тех, кого больше не было. Она провела взглядом по лицам двенадцати человек, задержалась на каждом, будто мысленно ставила кресты в списке. Но когда заговорила, её голос дрожал только в начале, а потом снова обрел стальной оттенок:
— Готовьтесь к отправке. Завтра утром — поездом в Эдинбург.
По строю прокатился тяжёлый вздох. Кто-то из девушек недовольно выдохнул, прикрыв лицо рукой, — слишком свежа была боль, слишком мало сил оставалось, чтобы думать о новых приказах. Другие просто стояли молча, принимая слова так, будто не услышали. Усталость была такой, что и возразить никто не мог. Да и какой в этом смысл? Приказ есть приказ, и они знали: у них нет права выбирать.
Эви слушала молча. Внутри у неё что-то оборвалось, когда она поняла, куда их теперь ведут. Эдинбург — это ещё ничего, но дальше? Дальше — север. Ледяные воды, караваны конвоев, путь через Арктику в Архангельск. Она слышала рассказы: про суда, застывающие во льдах, про мороз, ломающий кости, про бесконечные атаки немецких подлодок и бомбардировщиков. Даже сильнейшие люди не выдерживали того ада, а она... она не была уверена, что у неё хватит сил.
Архангельск. Слово прозвучало в её голове как приговор. Ей стало холодно, хотя вокруг был шумный порт, толпа людей, запах дыма и масла. Она ясно представила ледяное море, тёмное, безжизненное, с торчащими айсбергами, с холодным ветром, который режет кожу. Представила, как палуба под ногами покрывается коркой льда, как матросы падают за борт и исчезают мгновенно в чёрной воде, и сердце её сжалось.
Мысль ударила неожиданно: а зачем? Ради чего? Стоит ли её жизнь — и жизнь этих двенадцати — того, чтобы упрямо идти в то место, откуда почти никто не возвращается? Она впервые почувствовала, что всё это может быть напрасно. Что её собственная смерть там — не просто возможна, а почти неизбежна.
Эви стояла в строю и смотрела в пустоту перед собой, стиснув зубы. В груди разливался холодный страх, но он был перемешан с тем же чувством вины, что мучило её с самого прибытия в порт. Может, именно так и должно быть — идти дальше, туда, где страшнее всего? Но впервые за всё время она позволила себе признаться: она боится. Боится так сильно, что пальцы на руках дрожали, и ей пришлось спрятать их в складки плаща, чтобы никто не заметил.
Впереди был путь в ледяное сердце войны. И Эви вдруг подумала, что, возможно, она смотрит на своё будущее — и видит там не свет, а только лёд и тьму.
Германо-Австрийское Королевство, военный порт Киля, 10 февраля 1912 года, 12:01
Клаус Рихтер шагал медленно, почти мерно, стараясь держать спину прямой, хотя каждая мышца в теле ныла от усталости. Ветер с Балтики бил в лицо, пахнул солёной сыростью и гарью топлива. Офицеры, шедшие рядом с ним, выглядели не лучше — тусклые взгляды, серые лица, форма выцветшая от долгих походов. Но каждый пытался сохранять вид, будто сейчас они выходят не на пирс, а на парад.
Когда Рихтер наконец увидел стоящую у причала U-100, он на миг замер. Чёрный силуэт лодки возвышался над водой, и в его строгих линиях чувствовалась какая-то сила. Тип IV, модификация D — совсем другое дело по сравнению со старой «банкой» модификации А, на которой он провёл последние месяцы. Здесь всё выглядело иначе: рубка выше, линии корпуса обтекаемее, а башенка навигационного мостика словно вырезана из стали с особой гордостью инженеров. Не машина — зверь, мелькнуло у него в голове.
На палубе стоял экипаж — выстроившийся ровно, но чужой, совсем незнакомые лица. Молодые, свежие, будто и не прошли через все ужасы, через которые прошёл он и его люди. Их глаза ещё горели нетерпением, а не усталостью и страхом.
У трапа, ведущего на лодку, выделялась группа из пяти человек. Трое были знакомы, но двое сразу бросились в глаза — строгая осанка, выверенные жесты, холодные взгляды людей, привыкших отдавать приказы. Рихтер не мог их опознать, и сердце кольнуло лёгким беспокойством.
Подойдя ближе, он замедлил шаг и протянул руку первому.
— Господин вице-адмирал, — произнёс он с подчёркнутым уважением, пожимая крепкую ладонь Карла Фрейтауна, командующего всей тренировочной флотилией. Тот кивнул, его взгляд оставался жёстким, как будто оценивающим каждого, кто стоял перед ним.
Затем он пожал руку человеку в форме с нашивками военного атташе.
— Ерно Пиетиля, рад встрече, — финн улыбнулся слегка, но улыбка не тронула его глаз. Взгляд у него был холодный, как лёд в Финском заливе.
И, наконец, Рихтер повернулся к третьему — мужчине среднего роста, с аккуратно подстриженной бородкой, взглядом резким и проницательным.
— Капитан фрегаттен Райнхард Цаусман, командир U-100, — представился тот, пожимая руку твёрдо, почти намеренно болезненно. Его тон сразу давал понять, кто хозяин этой палубы.
Рихтер на мгновение задержал руку Цаусмана, словно проверяя его силу, но затем отпустил и слегка кивнул. В воздухе между ними повисла лёгкая, едва ощутимая напряжённость — столкновение двух характеров, ещё не оформившееся в открытую конкуренцию.
Позади, у пирса, стояли матросы, тихо наблюдавшие за встречей офицеров. Ветер гнал по поверхности гавани мелкую рябь, и казалось, что сама вода прислушивается к каждому слову.
Рихтер задержал взгляд на молодом офицере с погонами радиста. Его форма была ещё не потерявшей цвет, но на лице читалась усталость, такая же, как и у остальных. Он сделал шаг вперёд, приказав:
— Назовитесь.
Тот коротко вытянулся и отчеканил, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо:
— Обер-лейтенант Отто Грубер, радист. По приказу командования переведён в ваш экипаж, господин капитан фрегаттен. Теперь под вашим началом, на U-187.
Рихтер кивнул и протянул руку. Пожатие было крепким, будто он хотел сразу испытать характер новоприбывшего.
— Нам не хватало хорошего радиста, — сказал он сухо, но с оттенком удовлетворения. — Рад буду иметь вас в составе.
Грубер чуть расслабился, едва заметно улыбнувшись, словно его впервые за долгое время приняли по-человечески.
Затем взгляд Рихтера переместился на другого офицера — широкоплечего мужчину с нашивками обер-машиниста. Он стоял чуть в стороне, сдержанно, но по глазам было видно — усталость в нём уже глубоко въелась. Рихтер коротко бросил:
— Ваше имя.
Офицер шагнул вперёд и с тяжёлым, хрипловатым голосом представился:
— Хайнц Рольф. Старший моторист. Обер-машинист. Переведён на службу в экипаж U-187.
Рихтер на миг окинул его взглядом, словно оценивая прочность винта или надёжность клапана, а затем слегка усмехнулся и заметил:
— Значит, подружитесь с Леопольдом.
За его спиной донёсся недовольный хмык Леопольда, старшего-механика, человека угрюмого и вспыльчивого, но до боли преданного машине. Рихтер не обернулся, но уголки его губ чуть дрогнули: напряжение в моторном отсеке ему точно будет обеспечено.
Атмосфера на пирсе стала более живой — теперь это был не просто обмен приветствиями офицеров, а рождение новой части экипажа. Ветер с моря снова взвыл в снастях, словно подтверждая: скоро они уйдут, и каждому придётся показать, кто он есть на самом деле.
Райнхард сделал шаг вперёд, его сапоги чётко стукнули по деревянным доскам пирса. Голос его прозвучал твёрдо, почти сухо:
— Господин фрегаттен-капитан Рихтер, на время учебного выхода временное командование U-100 передаётся вам. Ваша задача — вывести лодку в Балтийский залив, провести несколько тренировочных сценариев и убедиться, что новая модификация D оправдывает себя. Считайте это возможностью почувствовать разницу между старой жестянкой и новым корпусом.
Рихтер едва заметно хмыкнул, и взгляд его скользнул к стройной, но ещё пахнущей краской U-100. На палубе стояли матросы — молодые, с лицами, в которых ещё теплилась наивность, не затуманенная войной. Он видел их сотни раз — такие же, ещё не знающие, что значит вкус машинного масла на зубах, тягучий запах дизеля в тесных отсеках и глухая дрожь металла, когда глубинные бомбы рвут воду над головой.
Вице-адмирал Карл Фрейтаун отступил на шаг и, как всегда, говорил с той самой хладнокровной отстранённостью, что бывает только у старых штабистов:
— По возвращению в Киль вы должны будете составить подробный бортовой журнал учебного похода. После этого вернётесь к месту постоянной службы в Ля-Рошель.
Он слегка наклонил голову, словно прощаясь, и сухо добавил:
— Удачи, капитан. Она вам понадобится.
С этими словами Фрейтаун развернулся и начал уходить вдоль пирса, сопровождаемый двумя адъютантами. Его шаги растворялись в морском ветре, словно и не было всей этой формальности.
Ерно Пиетиля, напротив, остался. Его фигура — чуть угловатая, сдержанная, с лицом, где немецкая речь звучала тяжело, с финским акцентом, словно каждое слово давалось через усилие. Он чуть приподнял подбородок и произнёс:
— У меня есть официальное разрешение присутствовать на борту U-100 во время похода. Моя задача — фиксировать все технические детали, состав экипажа, внутренний устав и порядок действий.
Рихтер склонил голову набок, прищурившись. Его голос прозвучал с нарочитой сухостью, почти с насмешкой:
— Неужели у Сооме появились собственные подлодки?
На мгновение в глазах финна мелькнуло что-то — гордость или досада, понять было сложно. Но он ответил так же спокойно, сдержанно:
— На верфи только заложены первые корпуса. Нам нужен опыт. Ваш опыт.
Рихтер коротко усмехнулся, но не стал спорить. В глубине души он подумал, что такие союзники будут учиться на чужих ошибках — и чужой крови.
Рихтер поднялся на палубу с тяжёлой походкой, будто проверяя каждую доску под ногами, и махнул рукой, чтобы весь офицерский корпус последовал за ним. Морской воздух был холодным, пахнущим мазутом и солью, и от этого запаха он почувствовал себя вновь в стихии. Офицеры подтянулись рядом — Струмберг с привычно жёстким лицом, Мюллер со своим вечным спокойствием, Рольф, тяжело ступающий из-за массивных сапог, и Штайнер, будто уже мысленно считавший минуты до выхода.
Перед ним, выстроившись в линию, стоял экипаж U-100. Молодые лица, ещё розовые от холода и ветра, сияли предвкушением. Они смотрели на Рихтера с уважением и даже с какой-то гордостью, словно ждали от него не приказа, а благословения.
Рихтер окинул их взглядом и спросил громко, резко, чтобы каждый услышал:
— Готовы ли вы выйти в море?
— Готовы! — разом ответили матросы, почти с энтузиазмом новобранцев, не ведающих, что ждёт их в глубине.
Уголки губ Рихтера дрогнули. Усмешка вышла невесёлой. Наивные, думают, что море примет их так же охотно, как приняли казармы.
— Тогда к постам! Подготовить лодку к отчаливанию! — отдал он приказ, и его голос разнёсся по палубе.
Мгновенно всё ожило. Матросы засуетились, проверяя швартовы, бегая к люкам, кто-то уже спускался вниз докладывать о состоянии отсеков. Струмберг громко командовал рулевыми, отрывисто раздавая указания. Мюллер, спокойный и размеренный, проверял сигналы и переговаривался с вахтой. Рольф, кряхтя, спустился внутрь через люк на палубе, отдавая распоряжения механикам, его голос гремел внизу так, что слышно было даже на палубе. Штайнер бегло проверял список и сверял его с лицами, чтобы никто не потерялся и не отлынивал.
Только двое оставались неподвижными. Радист Отто Грубер стоял посреди палубы, словно потерянный, не зная, за что взяться. Его взгляд метался — то на антенну, то на офицеров, то на люк в рубку. Пиетиля тоже выглядел чужеродно: он стоял в стороне, сдержанный, но явно не понимавший, как вписаться в эту живую, но шумную машину под названием «экипаж».
Рихтер подошёл ближе и, смерив Грубера тяжёлым взглядом, произнёс:
— Радист не должен стоять, как пень. Вниз, на пост. Проверить аппаратуру, доложить о готовности к связи.
Грубер дёрнулся, словно очнувшись, и поспешил к люку, едва не споткнувшись о собственные сапоги.
Финн же остался стоять. Рихтер повернулся к нему и добавил холодно:
— Господин Пиетиля, если вы намерены наблюдать, тогда наблюдайте молча и не мешайте. Это военный корабль, а не экскурсия.
Ерно лишь кивнул, не выказав ни обиды, ни раздражения, и остался на месте, будто высеченный из камня.
Рихтер ещё раз обвёл глазами палубу. Суета постепенно превращалась в отлаженное движение. Лодка оживала, как организм: клапаны щёлкали, тросы тянулись, дизеля начинали глухо рычать внизу.
Хорошо. Пусть они зелёные, но дисциплина пока держит. А остальное море исправит.
Он поднял руку и отчеканил:
— Подготовка к отчаливанию завершить. Всем по местам!
И тут же отдал жест швартовщикам, чтобы начинали освобождать лодку от пирса.
Альбионское королевство, Ливерпуль, 10 февраля 1912 года, 21:57
Ночной Ливерпуль жил своей особенной жизнью: улицы, освещённые газовыми фонарями и электрическими вывесками, казались ярче, чем днём. Шум портовых таверн, смех женщин и запах дешёвого табака смешивались с ароматом солёного моря, доносящегося с доков. Джордж шагал рядом с Томми, в душе ощущая странное напряжение. Он смотрел по сторонам — мимо мелькали бары, клубы, фигуры людей, торопящихся по своим делам, но Томми держал уверенный курс, как будто точно знал, куда идёт.
Томми насвистывал какую-то залихватскую мелодию, временами даже притопывая в такт. Улыбка не сходила с его лица, глаза блестели, как у мальчишки, которому подарили новую игрушку. Джордж, не выдержав, спросил:
— Куда мы идём, Томми?
Тот только хохотнул, словно держал в секрете какую-то великую тайну:
— Сегодня, Джордж, я перестану быть просто матросом на побегушках. Сегодня я стану мужчиной! — с этими словами он шутливо расправил плечи и ускорил шаг.
И вот, впереди показался дом — высокий, ухоженный, с массивной деревянной дверью. В окне мягко горел красный свет, выделяясь среди обычных огней улицы, и от этого дом казался почти сказочным, манящим и пугающим одновременно. Джордж почувствовал, как в груди неприятно кольнуло.
Перед глазами всплыли слова его отца. Тот говорил твёрдо, без тени сомнения: «Никогда не заходи туда, где горит красная лампа. Там всё построено на грехе, и ничего хорошего ты там не найдёшь. Такие места ломают мужчин быстрее, чем война». Эти слова, сказанные когда-то давно, сейчас зазвучали особенно отчётливо, почти как предупреждение.
Томми уже тянул его за локоть ближе к двери, увлечённый своим азартом, а Джордж только молчал. Внутри боролись любопытство, неловкость и тяжёлое чувство, что он стоит на грани чего-то неправильного. Красный свет будто гипнотизировал, обещая удовольствия и опасности одновременно.
Он задержал взгляд на лампе, её отблески ложились на мокрую брусчатку улицы, и сердце Джорджа забилось быстрее. В ушах звенел голос отца, но рядом звучал смех Томми — живой, искренний, полный молодого задора. Джордж чувствовал: от его решения в эту ночь будет зависеть больше, чем просто весёлое приключение.
Когда массивная дверь с тихим скрипом открылась, Джорджа и Томми встретила женщина лет тридцати пяти. Она была вычурно красива, с алыми губами и глазами, в которых блестела уверенность хищницы. На ней было платье, больше напоминающее украшение, чем одежду: глубокое декольте, блестящие ткани, струящиеся по фигуре, и аромат тяжёлых духов, перебивавший даже запах моря и дыма улицы.
Она на миг удивлённо приподняла бровь, окинув взглядом парочку юных матросов, и слегка улыбнулась, словно видела в них и наивность, и деньги. Её голос прозвучал мягко, почти певуче, но с явной ноткой профессиональной привычки:
— Ну что ж, ещё матросы пожаловали. — Она обернулась через плечо вглубь дома и крикнула кому-то невидимому: — Девочки, у нас гости!
Изнутри доносились звуки смеха, переборы на фортепиано и приглушённый шёпот множества голосов. Томми едва сдерживал возбуждение: глаза его горели, он переминался с ноги на ногу, словно ребёнок у двери в цирк. Он уже сделал шаг вперёд, готовый войти внутрь, сердце его рвалось в это обещанное царство запретных удовольствий.
Джордж же, наоборот, почувствовал, как холод пробежал по спине. Красный свет, полумрак в глубине дома, женский смех — всё это вызывало у него не желание, а смутное отвращение и тяжесть в груди. Он отвёл взгляд в сторону, на улицу, где фонари бросали золотистые круги света на мокрую брусчатку. Мимо проходили люди, совсем другие: парочка рабочих в грубых плащах, мальчишка-газетчик с криками о последних новостях, дама с корзиной, возвращавшаяся с рынка. Эта простая, честная жизнь показалась ему куда красивее, чем блеск и фальшь у порога.
Он нарочно задержал взгляд на этих улицах, словно ища там спасение от того, что происходило рядом. Но голос Томми, полный нетерпения и азарта, снова вернул его в реальность:
— Джордж, ну чего ты? Время теряем!
Джордж молчал, чувствуя, что стоит на грани — и что решение, принятое сейчас, останется с ним надолго.
Джордж лишь неловко шагнул назад, бросив быстрый взгляд на горящую красным домину, откуда уже доносились пьяные возгласы и женский смех.
— Я совсем забыл, Томми, — сказал он нарочито спокойным голосом, хотя внутри всё клокотало. — Нужно пойти к капитану... доложить о состоянии «Дэнди».
Он и сам понимал, что звучит это жалко и натянуто, ведь за такие дела отвечал вовсе не он, а штурман Гарри Дейтран. Томми тут же расплылся в ехидной ухмылке, прищурившись:
— Да брось, Джордж! Не твоя это забота, и ты сам знаешь. Хочешь сбежать? — он шагнул ближе, и казалось, ещё немного — и он попросту втолкнёт товарища в освещённый проём. — Ну-ка, не трусь!
Джордж отшатнулся, руки поднял в примиряющем жесте, но глаза его оставались холодными и твёрдыми:
— Я не боюсь, Томми. Просто... мне это не нужно. Я лучше зайду в паб.
Слово «паб» прозвучало, как спасительный якорь — родное, простое место, где кружка тёмного эля и привычный гул голосов куда приятнее липкой атмосферы за дверью.
Но Томми не сдавался, лицо его налилось краской:
— В паб?! Ради этого ты жил и ходил по морям? Да зря ты, Джордж, копил деньги тогда. Я свои сто двадцать фунтов стерлингов вот тут и оставлю, за каждую ночь, за каждую улыбку! — он ударил кулаком себя по груди, почти гордый тем, что может бросить такие деньги в пропасть удовольствия.
Джордж замер.
— Сколько!? — переспросил он, не веря своим ушам.
— Сто двадцать, — небрежно бросил Томми, как будто говорил о пустяке, и хрипло усмехнулся. — А тебе, Джордж, с твоими взглядами — прямая дорога в паб. Иди уж, — он махнул рукой, почти оттолкнув его. — Пей свою дешевую брагу, а я этой ночью стану мужчиной.
Грубое слово, сказанное с раздражением, будто плетью хлестнуло Джорджа по сердцу. В груди всё оборвалось — не от обиды даже, а от осознания того, что перед ним стоит совсем другой Томми: не тот веселый парнишка с палубы, что свистел мелодии и смеялся над каждой шуткой, а чужой, жадный до плотских радостей и готовый ради них бросить на ветер всё, что имел.
Джордж шёл быстро, будто боялся, что ещё секунда возле того дома с красной лампой — и он сам поддастся соблазну или под давлением Томми оступится. Ливерпульская улица гудела: смех, музыка, скрип телег, звон бокалов из соседних пабов. Он уткнулся в землю, стараясь не думать о Томми и его сто двадцати фунтах, о том, как легко друг готов был потерять себя в блеске фальшивых улыбок.
Наконец вывеска «The Sailor's Rest» заманчиво сверкнула над деревянной дверью. Джордж втянул носом воздух — запах табака, пролитого пива и чего-то знакомого, морского, — и решительно вошёл внутрь.
Тепло и шум ударили сразу: плотная толпа моряков, рёв голосов, стук кружек о столы. Но среди этого хаоса он сразу выделил одну фигуру — капитана Росса. Тот сидел за массивным дубовым столом, лицо красное, глаза блестят, и кружка в руке едва держится. Он что-то горячо выкрикивал, облокотившись на плечо своего старшего офицера, и рядом сидели несколько членов экипажа «Дэнди», смеясь и поддакивая.
Чуть поодаль примостились моряки с другого судна — Джордж заметил нашивку и сразу узнал: это люди с корвета HMS Dodo. Их командир, высокий офицер с аккуратно подстриженными усами, тоже подливал себе эля, но держался куда более сдержанно.
— ...Мы им показали, как охотиться! — гремел Росс, размахивая кружкой так, что пиво плескалось на пол. — Немцы думали, уйдут от нас? Да чтоб им всем под килем жить!
Экипаж «Дэнди» дружно захохотал, кто-то стукнул кулаком по столу. Моряки с Dodo переглянулись, один усмехнулся, но командир лишь молча кивнул, будто уважая пыл, хоть и понимал, что тот уже на грани пьянства.
Джордж остановился в дверях, растерянный. Видеть капитана Росса, обычно холодного и жёсткого, в таком состоянии было почти пугающе. Казалось, ещё немного — и вся его гордость, вся железная воля растворится в дешёвом пиве и громких словах.
И всё же часть его души ощутила облегчение: он не один. Они все были здесь, живые, хоть и уставшие, хоть и сломленные войной. Впервые за долгое время Джордж позволил себе слабую улыбку и двинулся к барной стойке.
Джордж сидел у стойки, глядя в мутное пиво, которое только что поставил перед ним бармен. Шум вокруг будто растворился, голоса моряков превратились в гулкий фон, и он погрузился в себя.
В груди шевельнулось чувство странное, тревожное. А может, Томми прав? Может, всё весёлое проходит мимо него? Он вспомнил красный огонёк лампы, лёгкую улыбку мадам, полные жизни глаза Томми. У того — азарт, желание успеть ухватить каждый миг. А у него? Трусливое отвращение? Или, может, глупая вера в то, что можно остаться чистым посреди войны, которая всё равно перемелет и обагрит кровью каждого?
Джордж крепче сжал кружку, словно хотел раздавить её в ладони. В голове всплыли образы: тонущие люди, разбросанные тела на волнах, крики в агонии и запах горелого топлива. Он уже участвовал в смерти. И будет участвовать ещё. Он ведь матрос эсминца, и его долг — топить лодки, убивать врагов. Десятки, сотни чужих жизней падут из-за его рук, пусть и через штурвал, через приказы, через железо машин.
А разве это не грех? — тихо, как игла в сердце, шепнула мысль. Если грех — неизбежен, тогда какая разница, где он начнётся?
Его отец, строгий и упрямый, когда-то сказал: «Береги душу. Война пройдёт, а с ней придётся жить дальше». Но отец не видел моря, не слышал взрывов, не стоял под палубой, когда стальные бомбы рвали воду. Отец не понимал, что война выжигает совесть.
— Простит ли Господь? — пробормотал Джордж себе под нос и осушил кружку одним глотком. Горький вкус обжёг горло, но облегчения не принёс. Только чувство пустоты стало ещё глубже, тяжелее.
Он посмотрел на капитана Росса, который уже хриплым голосом рассказывал очередную байку, а рядом смеялись, будто забыли обо всём. Может, они нашли выход. Может, грехи не то чтобы невозможно не нарушать — может, их просто надо заглушать смехом, выпивкой и телами женщин. А прощение... прощение пусть остаётся на потом, если оно вообще есть.
Мысль тяжёлым камнем осела в душе, и Джордж впервые почувствовал, что стоит на грани — на грани между тем, кем его хотел видеть отец, и тем, кем его делала война.
Капитан Росс, шатаясь и с трудом удерживая равновесие, вдруг ударил кулаком по столу и крикнул:
— Уиттакер! Подойди-ка сюда, парнишка!
Джордж растерялся. Он ещё не успел до конца обдумать свои мысли, кружка пива стояла полупустая, а сердце отозвалось тревожным толчком. Подойдя ближе, он неловко почесал затылок и тихо спросил:
— Сэр... в чём дело?
Росс резко поднялся, чуть не опрокинув стул, и, запахивая китель, который давно был расстёгнут, обнял Джорджа за плечо. Запах алкоголя ударил в нос, глаза капитана блестели, но в них не было ни сомнения, ни усталости — только пьяная решимость и горячее чувство.
— Господа! — громогласно проревел Росс, перекрывая шум паба. — Хочу, чтоб все знали, кто перед вами стоит! Вот он — Уиттакер! Парень, что не раз держал в руках наш эсминец, что и пушку заряжал, и в пекле держался, когда другие падали духом!
Все вокруг обернулись. Кто-то одобрительно загудел, кто-то поднял кружку, а матросы с «Дэнди» начали хлопать по столам. Джордж почувствовал, как его щеки налились краской.
— И вот что я скажу! — продолжал Росс, качаясь, но не сдавая голос. — С того дня, когда у Блэйка случился сердечный приступ! Уитакер теперь наш Рулевой! Да, да! Рулевой «Дэнди»! Он заслужил это место, как никто другой!
Шум в зале усилился, кто-то вскрикнул «ура!», а кто-то просто расхохотался, понимая, что Росс пьян в стельку. Но капитан, казалось, и не замечал насмешек. Он хлопнул Джорджа по спине так, что тот едва не рухнул вперёд.
Джордж же стоял, словно в оцепенении. Он понимал, что это был бред пьяного капитана, но вместе с тем сердце бешено колотилось. В его душе смешались смущение, радость, гордость и стыд. Он никогда не искал славы, никогда не пытался выдвигаться вперёд. Но теперь, среди шума, гулких голосов и поднятых кружек, он ощущал на себе десятки взглядов.
Неужели это и есть та самая «жизнь», о которой говорил Томми? Когда о тебе говорят, когда тебя признают, когда даже капитан под градусом готов объявить всем: «он наш человек»?
И в глубине души Джордж понимал: даже если Росс протрезвеет и забудет свои слова, эта ночь останется с ним навсегда.
Затем резко три офицера, вошедшие в паб, сразу выделялись из общей толпы. Их мундиры были отутюжены до хруста, награды на груди поблёскивали в свете ламп, а походка — строгая и уверенная, будто они не в кабак зашли, а на смотровой плац. Разговоры стихли, даже самые пьяные начали украдкой бросать взгляды, чувствуя чужую власть и железную дисциплину.
Росс, ещё секунду назад размахивавший руками и кричавший о славе «Дэнди», мгновенно осёкся. Он резко отпустил Уиттакера, будто тот обжёг его, и вытянулся в струнку. Джордж тоже машинально щёлкнул каблуками и встал смирно, выпрямившись так, как учили ещё на первой неделе службы. Половина зала встала вместе с ними, хотя часть матросов, уткнувшись в кружки, даже не заметили прибытия старших.
Офицеры шагали медленно, намеренно растягивая момент. Их взгляды останавливались на каждом столе, на каждой кружке, будто они запоминали лица и судили всех без слов. Наконец они остановились напротив Росса. Старший среди них — капитан 1-го ранга с седыми висками и усталым лицом, — смерил Росса долгим взглядом.
— Капитан Росс, — голос его был холоден и твёрд, как сталь. — Объяснитесь. Что делает командир эсминца в пьяном виде в пабе для матросов? Почему вы не находитесь в офицерских казармах, как положено?
Тишина в зале стала почти осязаемой. Даже скрип половиц под ногами казался громче.
Росс чуть качнулся, но удержался, прижал руки к бокам и ответил так же прямо, как умел:
— Сэр, в казармах скучно. Там — тишина и ожидание. Здесь мои люди. Я с ними пил, потому что я устал.
Услышав это, младший офицер в их группе тихо ахнул, но старший лишь прищурился.
— Вы осознаёте, что нарушаете устав? Что за такие слова и действия можно предстать перед трибуналом?
Второй офицер резко добавил:
— Ваш пример разрушителен для подчинённых. Если командир позволяет себе подобное — какой порядок можно требовать от матросов?
Росс выдержал паузу. Он смотрел на них не с вызовом, но и не с покорностью. В его глазах сквозила усталость человека, который слишком многое повидал.
— Господа, — тихо сказал он, — я прошёл две кампании в двух войнах. Я видел, как гибли мои корабли, мои люди, мои друзья. Я устал. Трибунал? Пусть будет. Только скажу вам прямо: меня всё равно не заменят. Я слишком эффективен. Они знают это. И вы знаете.
С этими словами Росс слегка качнулся, но остался стоять.
По залу прошёл гул — кто-то шепнул, кто-то тихо выругался. Уиттакер чувствовал, как у него внутри всё похолодело: он понимал, что слова Росса — вызов, но и горькая правда. Он впервые видел своего капитана таким — не пьяным, не кричащим, а честным, оголённым перед высшим командованием.
Офицеры переглянулись. Старший из них, после короткой паузы, произнёс:
— Это будет доложено. Мы ещё вернёмся к этому разговору.
Затем они развернулись и так же медленно, как пришли, вышли из паба.
Только тогда зал снова зашумел. Кто-то нервно засмеялся, кто-то хлопнул по столу, а Росс сел обратно, тяжело опустив голову в руки.
Шум действительно вернулся, словно кто-то сорвал тугой узел тишины. Гул голосов снова наполнил паб, кружки стучали о столы, смех и ругань перемежались, но теперь почти в каждом разговоре звучало имя Росса.
— Завтра уже будет новый капитан, — услышал Джордж от группы матросов за соседним столиком.
— Брось ты, — перебил другой, отмахнувшись, — такого как Росс не заменят. Он слишком хорош в бою, он чуть носом чует этих чертовых подлодок. Командование это знает.
— Хорош-хорош, но устав нарушает, — вставил третий, понижая голос, — трибунал ему обеспечен.
Джордж сидел неподалёку, будто бы слушая вполуха, но на самом деле жадно ловил каждое слово. Он понимал, что в их словах была доля истины. Росс действительно был слишком хорош, но в то же время его поведение сегодня нельзя было игнорировать.
Я думаю, ему дадут наказание. Но никак не увольнение. Устав — это устав, а дисциплина держит корабль. Однако... чёрт возьми, он человек. Я вижу, почему он так сорвался. Я бы, может, тоже на его месте пил с ребятами, чтобы забыться.
Джордж перевёл взгляд на Росса. Тот снова сидел, уронив локти на стол, и тихо разговаривал с каким-то старшиной. В глазах командира не было веселья, только выгоревшая усталость и тень гордости за свой экипаж.
Но я-то трезвый, — подумал Джордж, — и могу рассуждать. Эти пьяницы только языками чешут, а я понимаю: он нарушил устав, но он же не предал никого. И это важно. Его можно понять.
Разговоры вокруг не стихали, но для Уиттакера всё словно смазалось. Ему впервые показалось, что он стоит на какой-то грани между миром устава и миром реальной войны, где люди ломаются, а не только сражаются.
Российская Империя, Российская Пруссия, ?? км к северо-востоку от Варшавы, 11 Февраля 1912 года? ??:??
Михаил лежал на холодной, промёрзшей земле, глядя в бесконечное серое небо. Снежинки падали прямо на его лицо, оседали на ресницах и таяли от тепла кожи, оставляя крошечные капли. Он моргал только тогда, когда очередная снежинка попадала прямо на глаз, и это было единственным движением, которое напоминало, что он всё ещё жив.
Звуки вокруг доходили приглушённо, словно через толстую вату. Где-то глухо перекликались солдаты, слышался хруст снега под сапогами, металлический лязг штыков, стянувших ремни с убитых. Но для Михаила всё это будто происходило не здесь, а в каком-то другом, далёком мире. Единственное, что он ясно различал — это собственное дыхание. Ровное, гулкое, тяжёлое. Дыхание, больше похожее на выдох мертвеца, чем на живого человека. Как будто душа уже ушла, а оболочка ещё цепляется за жизнь.
Он даже не сразу заметил тень, нависшую над ним. Только когда снег перестал падать на лицо, Михаил заставил себя сфокусировать взгляд и увидел силуэт. Перед ним стоял Василий Чумаков — его друг, боевой товарищ. Василий смотрел на него сверху вниз, как на уже мёртвого, и в его взгляде сквозило что-то между жалостью и раздражением.
— Вставай, мертвец, — хрипло сказал он и слегка пнул Михаила носком сапога. — Хватит валяться. Давай помогай, хоть что-то с немчуры снять надо.
Михаил с трудом поднял голову. Вокруг открывалась мёртвая картина. Повсюду среди снега и грязи лежали тела — немецкие, русские, британские добровольцы в альбионской форме. Их лица были искажены в последнем крике, глаза многих ещё оставались открытыми и пустыми. Солдаты Имперской армии и добровольческого корпуса ходили меж тел, рыскали, вытаскивали оружие, сапоги, ремни, патроны, даже тёплые шинели с погибших. Кто-то бормотал молитву, кто-то матерился, кто-то просто хохотал от нервного напряжения.
Лес вокруг, когда-то густой, теперь был искалеченным пейзажем. Одни лишь чёрные остовы деревьев, словно угольные столбы, торчали из земли. Всё поле было изрыто воронками, перепахано неделями артиллерийских бомбардировок. В воздухе стоял тяжёлый запах — смесь гари, мокрой земли, пороха и смерти.
Михаил медленно приподнялся на локтях, с усилием вдохнул морозный воздух. Он посмотрел на Василия и едва слышно выдавил:
— Здесь... всё мёртвое.
Василий, не глядя на него, присел к телу убитого немца, рывком стянул с него кожаный ремень и бросил через плечо.
— А мы — ещё нет, — отрезал он. — Так что шевелись. Пока живы — надо выживать.
И только тогда Михаил понял, что выбора у него нет: или оставаться лежать в снегу и стать частью этого мёртвого поля, или подняться и идти дальше, вместе с живыми.
Михаил тяжело встал, всё тело отдавалась болью, голова гудела но он уже привык. Он наклонился над телом и осторожно перевернул немца, чья форма уже почти слилась с грязью и снегом. Лицо было изуродовано до неузнаваемости — грязь, кровь и осколки земли скрыли черты, оставив лишь обмякшее тело, в котором не угадывалось ничего человеческого.
Сначала Михаил действовал на автомате. Он сунул руку в карман мундира — нащупал что-то тяжёлое. Золотые часы. В блеске металла отражался тусклый свет, но Михаил лишь сжал губы, покачал головой и сунул находку обратно: "На кой чёрт... всё равно ведь продадут, пропьют..."
Дальше. Ремень. Прочный, кожаный. Подойдёт как жгут, пригодится. Михаил снял его с тела и накинул себе через плечо. Карманные патроны — кто-то другой подберёт, не его забота.
И тут пальцы наткнулись на что-то совершенно иное. На ощупь тонкое, мягкое, хрупкое, словно бумага, которую ещё недавно держали тёплые живые руки. Михаил медленно достал предмет и развернул.
Фотография.
На ней был сам этот солдат — ещё живой, улыбающийся. Серьёзное лицо, в котором угадывалась усталость, но глаза светились какой-то тихой добротой. А рядом — девочка лет пяти или шести. Дочка. Он держал её за руку, а она тянулась к нему, смеясь.
Михаил будто окаменел. Всё вокруг — хруст снега, шорох шинелей, голоса солдат, даже вой ветра — исчезло. Он смотрел на снимок, и сердце сжалось так, что дыхание сбилось. Отец-одиночка. У него была дочь. Такая же, как мог бы быть у любого из них. Ждал ли её отец, что его тело останется гнить в чужом снегу, а фото окажется в руках врага?
Секунда длилась вечность.
И вдруг Михаил, словно обжёгшись, резко отдёрнул руку. С фотографии будто исходило тепло — слишком родное, слишком близкое. С ненавистью к самому себе он метнул снимок в сторону, в грязь. Бумага скользнула по насту и исчезла под снегом.
Михаил тяжело задышал, прижал кулак к груди, будто пытался вырвать занозу из сердца.
— Всё... хватит, — пробормотал он сам себе, не глядя больше на тело.
А за его спиной Василий, который успел наблюдать за ним, лишь фыркнул и произнёс с горечью:
— Вот тебе и "немчура", Мишка... такие же люди. Только теперь — падаль.
Михаил, ещё чувствуя в пальцах фантомное тепло от фотографии, услышал где-то сбоку радостные выкрики. Он повернул голову и замер. Сквозь белесый пар снега и дыма от недавних обстрелов к нему шло целое отделение. Молодые — слишком молодые. Лица чистые, гладкие, без порохового налёта, без усталости. Они шагали чётко, строем, почти с весёлым азартом, будто на параде, а не среди мёртвых тел, чьи руки и лица торчали из сугробов, как безмолвные памятники.
Один из них, рыжий паренёк с веснушками, даже что-то насвистывал сквозь зубы, и каждый его шаг гулко приходился на чью-то грудь, на окоченевший живот, на остекленевшее лицо. Другой, в новом шинеле, сжимал винтовку так, будто это был игрушечный мушкет, а не инструмент убийства. Радость, возбуждение, патриотизм горели в их глазах.
Новое мясо... — подумал Михаил. Для голодной, вечной, чёртовой сеструхи войны. Эти идут туда, где им сломают ребра прикладом, где пуля разорвёт глотку, где осколок снаряда вывернет кишки наружу... И они улыбаются. Они верят, что идут вершить подвиг. Что они — герои, а не жертвы.
Михаил опустил взгляд. Его сапоги стояли в серой жиже из крови и снега. Он вдыхал тяжёлый запах гари и мертвечины. Сколько лет он уже идёт этой дорогой? Сначала — в Робозии, в бескрайней тайге, где мороз забирал быстрее пули, где люди умирали так же легко, как птицы, падающие в пургу. Теперь вот здесь, под Варшавой, среди выжженных лесов, где вместо стволов — обугленные пни, а вместо земли — месиво, пропитанное кровью.
Он сам не понимал, как дожил. Почему именно он, а не тот, чьё фото он только что выбросил. Чем он лучше? Ничем. Просто случай. Слепая рука войны отмахнулась от него и ткнула в другого.
Он поднял глаза снова на этих мальчишек, и в груди разлилось странное чувство — смесь жалости, злости и усталости.
— Радуются, — тихо сказал он себе под нос. — А ведь через неделю, может, и дня не пройдёт... их лица будут в грязи. И кто-то вроде меня будет рыться у них в карманах.
Над Германо-Австрийским Королевством, над Братиславой, дирижабль "Святослав", 1500 метров над землей, 11 Февраля 1912 года, 3:21
В ночном небе «Святослав» шел плавно, но напряжение чувствовалось в каждом металлическом тросе, в каждом винте, в каждом дыхании экипажа. Холод пробирался сквозь ткань оболочки, и гондола звенела от ветра.
Левин склонился над бомбовым прицелом, пальцы его дрожали не от страха, а от холода и предельной сосредоточенности. Он аккуратно крутил барашки поправок, вводя высоту, скорость и угол дрейфа. На стекле прицела отражались бледные огоньки далёкого города, расплывающиеся в тумане.
В центре гондолы, над шумом двигателей, звучал голос механика:
— Рули крена — на пять градусов! Держи, держи... Выровнять по горизонту!
Штурвальщики, два молодых матроса, побелевшими пальцами держали рули, слушаясь каждое слово наставника. Воздух пах горелым маслом и холодным металлом.
Третак Попов шагал из конца в конец гондолы, поглядывая то на Левина, то на показания приборов. Его голос прозвучал жёстко и уверенно:
— Бомбардир, готов?
— Готов, — коротко ответил Левин, не отрывая глаз от прицела.
Попов подошёл к медной трубе, ведущей в бомбовый отсек, и скомандовал:
— Снять предохранители. Подготовить бомбы к сбросу.
Через секунды внизу раздался глухой отклик, усиленный трубой:
— Есть, бомбы готовы!
— Открыть створки, — приказал Третак.
Скрип металла разнёсся по корпусу, где-то снизу резанул холодный поток воздуха. Внизу раскрывался чёрный провал — бомболюки.
— Первая партия готова к сбросу, — донёсся голос из бомбового отсека.
Третак подошёл к Левину и наклонился:
— Цель видишь? Хотя бы очертания города?
Левин, вглядываясь в мутную темноту, покачал головой:
— Нет, только слабые огни... слишком мало.
Тогда Попов резко бросил:
— Сбросить осветительный парашют!
Через корпус снова прокатился скрип, и что-то тяжёлое сорвалось вниз. В следующую секунду тьма под ними прорезалась ослепительным белым светом. Левин зажмурился, прищуриваясь сквозь отблески, и увидел наконец город. Крыши домов, улицы, тянущиеся вдаль, и огромная громада железнодорожного депо.
— Есть! — выкрикнул он. — Прямо под нами... депо!
И гул в гондоле стал ещё напряжённее. Всё теперь зависело от его рук.
Когда перекрестие прицела совпало с тёмной громоздкой крышей депо, Левин резко, почти машинально выдохнул:
— Сброс!
Штурман рядом передал команду в трубу, и через мгновение корпус содрогнулся от тяжёлого лязга — бомбы сорвались с замков. Сначала была тишина, затем пронзительный свист, долгий, уходящий вниз, словно сама ночь стонала. Для Левина этот звук был странно сладок, тянущий душу, как тихая колыбельная.
Мгновение спустя внизу вспыхнуло — серия огненных всполохов, и над депо поднялся столб дыма. Когда осветительный парашют начал догорать, свет погас, но в темноте уже виднелись алые языки пламени, пожиравшие деревянные балки и кровлю депо.
Левин застыл, его пальцы всё ещё лежали на прицеле, но взгляд был прикован к тому, что рождалось внизу.
«Красота... это же настоящая красота. Я словно художник, взмахнувший кистью над холстом. Эти линии огня, клубы дыма — мои мазки, мои краски. Я создал не разрушение, нет... я создал искусство. Пусть они там, внизу, строили, возводили, думали, что творят вечное. Но разве вечное может быть таким живым, таким ярким, как эти вспышки? Нет... моё искусство рождается за секунду и умирает в сиянии пламени. И это — совершенство».
Он даже не думал о том, что под горящей крышей могли быть люди. Для него сейчас существовала только картина, сиявшая внизу — его небесное полотно, созданное одним движением руки.
Попов, не сводя глаз с приборов, рявкнул коротко и чётко:
— Подъём на три тысячи! Уходим за облака! Быстро!
Рули заскрипели, гондола дрогнула, и «Святослав» начал плавный подъём в темноту. Снаружи загудели моторы сильнее, воздух стал вибрировать, словно сам дирижабль рвался прочь от пламени и взрывов внизу.
— Задание выполнено успешно, — объявил Попов, оборачиваясь к экипажу, его голос звучал устало, но в нём чувствовалась гордость. — Депо уничтожено. Теперь готовимся ко второй цели. В списке учебный лагерь немцев под Веной.
Слова эти прошли сквозь гул моторов, и на миг в центральной гондоле воцарилась тишина. Кто-то перекрестился, кто-то только стиснул зубы, понимая, что впереди снова долгий путь и новая работа.
А Левин сидел у прицела, но уже почти не видел приборы перед глазами. Его мысли блуждали где-то выше, чем высота подъёма.
«Скоро снова... — думал он, и на губах появлялась еле заметная улыбка. — Снова холст внизу, снова огонь, снова мазки, что оживут на миг и останутся в памяти. Они называют это войной, а для меня — это мастерская неба. Ещё одна картина... ещё один штрих к моей галерее».
Эйфория переливалась в нём, словно горючее в баках «Святослава». Он ждал новой вспышки, новых искр на чёрном холсте ночи, ждал, чтобы снова ощутить себя творцом.