реакция по countryhumans

Т/И спасает их

Страны: Третий Рейх и СССР

Третий Рейх

16 декабря 1944 года. Где-то в Арденнских лесах. 07:43 утра.

Снег не прекращался всю ночь.
Он не ложился, не хотел. Какой смысл спать, если каждый раз просыпаешься от маленького шороха?
Внутри бронированной Mercedes-Benz G4 было тепло, но воздух всё равно оставался металлическим, как в морге. Машина ехала медленно, раздражающе медленно. Шины то и дело проваливались в рыхлый снег, взбивая серо-белую жижу. Лес по обе стороны дороги был плотный, почти бесконечный. На заднем сиденье конечно же сидел Рейх. Прямая спина, сцепленные пальцы в чёрных кожаных перчатках покоились на коленях. Он не шевелился уже двадцать минут. Только изредка слегка поворачивал голову - так, чтобы понаблюдать за пейзажем.

- Сэр, мы отъехали от штаба на двадцать километров. До точки встречи с эскортом ещё... - начал ассистент. Молодой капитан, нервный. Речь была чёткая, заученная. Он надеялся, что интонация выдаст уверенность. Рейх не повернулся.

- Ещё сколько? - перебил он холодным тоном.

- Пятнадцать. Пятнадцать минут, не больше.

Молчание. Потом сухой выдох. Похожий на насмешку, почти смех, но лишённый радости.

- Пятнадцать минут. Значит, я ещё пятнадцать минут должен слушать, как ты хлюпаешь от волнения? Прекрасно. Лучше бы враги появились, честное слово. Хоть какое-то развлечение.

Капитан поёжился. Он уже знал: если Рейх шутит это пиздец, чем если он орёт. Рейх медленно повернул голову к окну. Снег ложился на стекло, тая пятнами. Сквозь мутное стекло было видно дорога, которая становилась всё хуже. Грязь, лёд, исковерканные гусеницами следы. Где-то впереди, в тумане деревьев, чернели тени - сгоревшие корпуса техники, разбросанные, словно игрушки после детского приступа ярости. Напоминание о рейде. Неудачном.

- Слишком тихо. - пробормотал он себе под нос. - Когда в лесу слишком тихо - это значит, что мы уже в прицеле. Они просто ждут.

- Сэр... хотите, я прикажу ускориться?..

Никакого ответа. Только щелчок пальцев, короткий, как команда. Не требующая обсуждения. Машина ускорилась. Рядом ехала ещё одна. С двумя телохранителями и офицером связи. Колонна была небольшой. Он не хотел привлекать внимание. Иронично. Он приподнял руку, провёл пальцами по щеке. Кожа чуть саднила. Шрам от пули, старая память, ещё со времён Восточного фронта. Пальцы замерли у подбородка, словно хотели что-то вспомнить, но передумали.

- Капитан.

- Да, сэр?

- Как думаешь... если нас сейчас подорвут, газета напишет: "погиб как герой"? или "идиот с завышенным эго погиб в лесу как олень"?

Ассистент застыл. Молча. Потом всё-таки выдохнул.

- Я полагаю... первый вариант, мой фюрер.

Рейх улыбнулся. Не уголками губ, а глазами.

- Вот и хорошо. Пусть хотя бы смерть будет красиво оформлена.

Он снова откинулся на спинку лениво. Внутри него, как и в лесу, царила тишина.
Свист начался так же невинно, как зимний ветер в кронах сосен. Он не сразу понял, что это. Сначала казалось простым звуком от ветра, от тормозов, от самолёта далеко над облаками. Но потом, когда этот звук начал врастать в уши, когда стал громче, тяжелее, приближался, Рейх резко поднял голову. Он знал этот свист. Слишком хорошо. Так звучат артиллерийский удар сверху. И если ты слышишь, как он усиливается, значит он летит прямо на тебя.

- Назад. - коротко бросил он. - Все назад. Сразу.

Ассистент не успел и слова сказать и в ту же секунду Рейх распахнул дверь машины. Треск, хруст льда под ногами, резкий глоток холодного воздуха в лёгкие. Всё происходило быстро. Машина стояла у кромки леса, не так много пространства, чтобы убежать. Он даже не знал, откуда именно летит удар, только слышал, что оно уже рядом. В этот момент мир зазвенел. В ушах пустота. Белый шум. Всё тело дрогнуло. Он успел только прыгнуть в сторону, за машину, оттолкнув себя на несколько метров, и всё. Следующее, что он почувствовал это огонь. Ударная волна подбросила его. Земля ударила в бок, в грудь, в шею, всё разом. Его вывернуло на бок, как тряпичную куклу. И началась боль. Жгучая, плотная, невыносимая боль в ноге. Он хотел застонать, но не смог. Воздух будто испарился из лёгких. Он открыл рот и только хрип вырвался из груди. Взгляд резко затуманился. Снег был уже багровым, где-то ниже по бедру кровь лилась не каплями, а ручьём. Он приподнялся на локтях, сжав зубы. Лицо в грязи, в саже, в крошке стекла.
Рядом горела его машина. Кабина вывернута, дверь сорвана. Та машина сопровождения разлетелась в клочья, от неё остались только обломки. Но он был жив. В сознании. И каждая секунда этого сознания была адом.
Он не мог встать. Нога не слушалась, тело подрагивало от боли. Каждый вдох резал грудную клетку изнутри. Рейх попытался осмотреть ногу и пожалел. Кровь, ткань разорвана, мышцы обнажены. Кость, возможно, задело. Одна из осколков глубоко вошёл сбоку бедра, пульсируя в такт сердцебиению. Он прошипел сквозь зубы, облокотившись спиной о дерево.

- Ну вот... развлечение... пришло.

Рейх не знал, сколько прошло секунд. Но он должен был оставаться в сознании. Он не простой солдат. Не может позволить себе сдохнуть в грязи. Не сейчас. Ни врагам. Ни своим детям. Пальцы начали дрожать, но он всё же нащупал пистолет у пояса. Если придут он встретит их на ногах.
Или, по крайней мере, с оружием в руке.
Где-то между ветвями, за снежным холмом, среди исковерканных деревьев начали раздаваться голоса. Рейх затаил дыхание. Тело болело сильно, но он не позволил себе шевельнуться. Пистолет он держал в руке уже не как оружие, а как последнюю волю к жизни.

Голоса приближались. Французский. Точно французский. Но акцент... бельгийский. Резкий, немного сдавленный, с характерной манерой обрывать окончания. Сразу же ясно. Достаточно было служить двадцать лет в тени Европы, чтобы различать каждого по произношению.
Это не мои люди.

Он прищурился. Лес всё ещё был в дыму, куски обгорелых веток в сугробах, а рядом, у сломанного ствола, валялась чья-то фуражка. Его? Ассистента? Уже не важно.
Он попытался перекатиться чуть левее, чтобы укрыться лучше. Хрен там. В глазах потемнело. Нога пронзила его током, как раскалённое железо. Он зашипел сквозь зубы и почти выронил пистолет.
Они идут на звук взрыва. На дым. На него. Чёрт. Вдруг у них собаки? Радиостанции? Он остался совершенно один, с половиной бедра и дымом в лёгких. Но он знал одно. Если они приблизятся, если увидят его, они либо прикончат его сразу либо возьмут живьём, как трофей войны. А он не трофей. И не товар.
Он поднял пистолет и навёл его на ближайшую тень. Голос стал громче. И вот щёлк. Он снял предохранитель. "Если умирать, то с чёртовым пафосом."
Но тут другой голос. Мягкий, ниже, не такой уверенный, немецкий, тон спокойнее. Он не понял слов, всё стало глуше, уши заложило от давления и боли. Но тот человек издалека не звучал как солдат.
И тогда в просвете между деревьями мелькнула фигура в знакомой форме. Халат, или повязка, или просто куртка с красным крестом. Медик?
Кто-то подхватил его под руки. Рывок и Рейх чуть не закричал от боли. Нога отзывалась болью, каждый нерв вопил от ужаса. Всё тело било холодом, но лицо обжигал снег. Он попытался что-то сказать, выдавить сарказм, привычный щит. Но сил не было, да и зачем ему это делать в таком хреновом состоянии.
Он не узнал, когда закрыл глаза, но точно знал, что не отключился полностью. Где-то в углу сознания шёл бой. Живи-живи-живи, ещё не время.
Через мгновение его тело с глухим звуком упало в сугроб. Он зашипел, но слегка приоткрыл глаза. Размытый белый силуэт, кто-то склонился над ним. Рядом две тени. Солдаты в чёрных шинелях с повязками Рейха. Где он? Бельгийцев не видно. Видимо, их перехватили?

- Вы как, мой фюрер? - донёсся ровный голос.

Т/И опустился на колени рядом с ним, вынимая бинты из небольшой сумки. Его лицо стало виднее - грязь, снег на ресницах, лоб в каплях пота. Но глаза внимательные. Не солдатские, а врачебные.

- Проклятая нога... - пробормотал Рейх, наконец-то, собрав хриплый и холодный голос. - Может, просто отрезать?

У Рейха не хватало сил чтобы соображать нормально. Т/И усмехнулся чуть-чуть.

- Тогда придётся нести вас на себе. А вы не лёгкий, поверьте.

- И наглый, - добавил он саркастично.

- Это нервы, - ответил он и начал разрывать штанину на бедре. - Я сейчас промою. Держитесь.

Он скрипнул зубами. Один из солдат стоял чуть поодаль, наблюдая, второй держал автомат наготове. Стало ясно, что окружение безопасно, пока. Т/И работал быстро. Руками, что дрожали, но делали всё уверенно. Бинты, вата, дезинфекция.

- Сколько нас? - выдохнул Рейх, стараясь не смотреть.

- Нас? Здесь? В этом лесу? - он прижал бинт. - Человек пятнадцать.

- Маловато для фюрера, не находите?

- Учитывая, что вас только что едва не снесло в щепки, - Т/И поднял на него взгляд, - вас удивительно легко вытащить, когда вы не орёте приказы.

Рейх поджал губы, глядя хмуро в сторону и не желая дальше спорить.

- Вы кто вообще?

Т/И затянул бинт.

- Т/И, полевой медик. Не спрашивайте, как оказался я здесь. Долгая история. Но мы вытащим вас. Впереди фельдпункт.

- Я не за этим спросил, - тихо сказал немец. - Вы не похожи на тех, кто целует флаг.

- А вы, на тех, кто даёт приказы издалека, - ответил он. - А вот лежите здесь, в крови. Мы квиты.

Рейх рассмеялся. Коротко, как хрип. Потом глаза снова закрылись.

***

Снежная дорога. Голос Т/И всё ещё где-то рядом. Рейх чувствовал, как его поддерживают. Солдаты, хрипло переговариваясь, с трудом тащили его по холоду, в сторону фельдпункта. Т/И шёл рядом, наблюдая за его раненной ногой.

- Осталось немного, - сказала Т/И, не оборачиваясь. - Потерпите.

- Если бы я имел хоть каплю сил... я бы шёл сам, - процедил Рейх сквозь зубы. - А не валялся как калека на ваших руках.

- Да кто вас держит, вставайте, - отрезал Т/И спокойно.

Он повернул голову. Взгляд ледяной.

- Вы с кем так говорите? - тихо спросил он. - Забылся?

- Я говорю так с тем, кто истекает кровью, но вместо благодарности хамит.

- Благодарность? - усмехнулся он. - За что? За то, что вы нашли меня в лесу и потащили туда, куда не факт что дойду? Где хоть один офицер? Где мой штаб?

Т/И резко остановился. Солдаты тоже замерли.

- Мы вытаскиваем вас из зоны обстрела. Делали всё, что могли. И знаете, больше не обязаны.

- Какое удобное оправдание для некомпетентности, - холодно сказал он. - Уходите.

- Что?

- Оставьте меня. Это приказ.

Т/И смотрел на него секунду. Потом другую. В глазах не страх, не гнев. Презрение. Такое же тихое, как и его сарказм.

- Вы сами себе враг, - сказал Т/И. - Оставайтесь. Умирайте. Никто не заставляет жить.

Солдаты переглянулись. Один из них шагнул вперёд.

- Т/И, но он-

- Он сказал оставить. Мы не потеряем ещё троих ради того, кто просит смерти.

***

Снежная тропа пустела. Их шаги удалялись. И только холод становился всё сильнее. Рейх смотрел в небо. Он чувствовал, как леденит кожу, как он стекает по сугробу и впервые за долгое время ему стало по-настоящему одиноко. Не потому что рядом никого. А потому что он сам это выбрал. Рейх, стиснув зубы от боли, приподнялся на локтях. Но он услышал кое-что.
Где-то впереди шаги. Неритмичные, в сапогах. Не немецкие. Легче, чужие. Он затаил дыхание, прислушиваясь. Треск снега под подошвами. Голоса. Французские... с бельгийским акцентом. Опять. Сердце ударило в рёбра. И тут в голову ударило осознание.

- Вот сука... - выдохнул он сквозь зубы.

Рейх терпеть не может получать помощь, особенно когда он не контролирует ситуацию. Его реакция на заботу это жесткая оборонительная реакция, замешанная на гордости и недоверии. Даже если он нуждается в спасении, он воспринимает его как унижение, а не облегчение. Он из тех, кто скорее умрёт в сугробе с гордостью, чем скажет «спасибо» в голос. Рейх не доверяет спасателям. Потому что не прощает себе, что оказался слабым.

(не переживайте, он жив)

СССР

25 октября 1941 года. Освобождённый посёлок под городом Калинин.

Снаружи голая, мёртвая улица. Прямые, серые дома без окон, без лиц. Следы от танков вмерзли в лёд вместе с кровью. Снег вперемешку с землёй и битым кирпичом. Иногда короткие крики, выстрелы далеко, но в целом затишье. После адской схватки рядом. Штаб был временным, которой является здание старой школы.
Доски на окнах, трещины на стенах, штукатурка отвалилась. У входа два солдата, стоят молча, дышат морозным воздухом. Внутри пахнет гарью, металлом и хлоркой. В коридоре раненые сидят у стены, врачи бегают туда-сюда, но всё уже тише. Переход от паники к усталости. Комната штаба это бывший кабинет директора. Потолок обрушен в одном углу, письменный стол со следами крови, карты приколоты к стене гвоздями, от руки подписаны улицы и линии фронта. Свет тусклый от керосиновой лампы на ящике. В комнате холодно. На полу грязные бинты, коробки с боеприпасами, чей-то автомат прислонён к стене. Пара человек мелькает у двери, но никто надолго не задерживается. Все знают, что если он там, лучше не трогать.

Подполковник Т/И бежал между деревьями, перепрыгивая через поваленные стволы. Ветви хлестали по лицу, дыхание рвалось из груди, пар клубился в морозном воздухе. Под ногами трещал снег, кое-где промёрзшая земля, с вкраплениями гильз и чёрных пятен. Позади, где-то глубже в лесу, ещё слышались короткие автоматные очереди. Он оглянулся через плечо, вдали между стволами мелькали фары немецкой техники, тусклые и жёлтые. Двигатели ревели, один из грузовиков явно двигался в их сторону. Т/И не стал задерживаться. Он выдохнул раз через зубы и ускорился, петляя между сосен. В ушах стучала кровь, правая перчатка была разорвана, а лодыжка саднила, но он продолжал идти вперёд. Наконец лес стал редеть. Сквозь голые ветви проглянул силуэт здания. Старая школа, с обгорелой крышей и выбитыми окнами, у входа стояли двое с винтовками. Один из них его узнал сразу.

- Подполковник! С юга?

- Жив, - только и бросил Т/И, проходя мимо. Весь в грязи, снег на плечах, лицо усталое.

Он шагнул внутрь. Теплее не стало, внутри было не лучше, чем в лесу. Но тут было хотя бы не стреляли. Т/И снял ушанку, встряхнул снег с волос, и направился в сторону штаба. Он знал, кто там. И знал, что ему сейчас нужна не медсестра. А человек.

Дверь скрипнула, но СССР не обернулся. Он стоял у слегка разбитого окна, спиной к двери, молчаливо. Пальцы сжаты под руками, скрещёнными на груди. Военный китель тёмный, порван у плеча и на локте, на спине пятно запёкшейся крови. Не своей, а чужой. Возможно, его брата. Плечи широкие, напряжённые. Сильная, крупная фигура, словно глыба. Волосы тёмно-русые, спутанные, слиплись от снега и пепла. На воротнике видны следы пыли и пожара. Он не двигался. Даже не дышал глубоко. Только медленно, почти незаметно, сжимал кулаки под мышками. Левое плечо чуть опущено, возможно, ранение.
А справа на шее лёгкий след пореза, еле заметный в свете лампы. Он стоял так, будто хотел прогнать всех одним видом. И при этом выглядел так, будто остался один на всём фронте.
Т/И остановился в дверях, опершись плечом о косяк. Взгляд скользнул по комнате и сразу задержался на нём. На этой тени человека, который когда-то ломал вражеские ряды одной только походкой, одним голосом. Сейчас всё то же тело, всё та же спина. Но что-то было не так.
Т/И выдохнул устало, не громко. Снег на волосах начал таять, пропитывая ворот шинели. Сапоги оставили мокрые следы на полу. Висела тишина. Т/И знал, что произошло. Все знали. Брат СССР - РСФСР, погиб в Вязьме, в самой мясорубке, куда по всем приказам ему не стоило соваться. Но СССР пошёл. Потому что РСФСР тоже был там. Потому что Рейх был там. А рядом с СССР никто не должен был умирать. Он сам себе это клялся. И не сдержал.
Т/И видел, как этот командир, символ всего проклятого фронта, теперь стоит, как будто каждое слово может разрушить его изнутри. Не плачет. Он вообще почти никогда не плакал. Но боль в нём была живая, и она исходила от него. Т/И сделал шаг вперёд. Потом второй. Но не торопился. Это был не тот случай, когда надо рваться с утешениями и речами. Он не был доктором по душам. Он был его правой рукой. Он был рядом. Вот всё, что сейчас имело значение.
Он остановился за спиной СССР, на расстоянии вытянутой руки. Немного молчал и смотрел, как напряжены его плечи, как каждая мышца будто держит на себе непрощённую вину.

- Вы не могли остановить его, - тихо сказал Т/И. - Это был его выбор.

Нет реакции. Но Т/И понял, что он слушал.

- Вы сами чуть не погибли там, - продолжил он, не дав тишине затянуться. - Вы вытащили всех, кого могли. Кроме него. Но это не ваша вина.

Плечи СССР чуть едва дрогнули. Но Т/И заметил. Он знал этого человека достаточно хорошо, чтобы уловить такие трещины.

- Я рядом, товарищ. Я не ваш брат конечно. - Т/И опустил взгляд на пол. - Но я не уйду.

Он мог бы сейчас положить руку ему на плечо. Но не стал, ещё рано. Пусть он просто знает, что не один. Что в этом проклятом штабе есть хотя бы один, кто понимает. СССР не обернулся. Коммунист просто выдохнул, коротко, как будто от этого вздоха зависело, не рухнет ли он сейчас на пол. Плечи выпрямились чуть сильнее, он медленно разжал руки и произнёс, почти шепча, но голос всё ещё звучал твердо.

- У тебя есть дела поважнее, подполковник. Я не нуждаюсь в сторожевой собаке у двери.

Он шагнул вперёд, к столу, не глядя. Взял карту, чтобы отвлечься и начал раскладывать метки. Движения точные, резкие. Кисть дрожала, но он заставлял её слушаться.

- Я видел ваше лицо, товарищ. После Вязьма. После того, как вытащили ваше тело из-под обломков. Видел, как вы смотрели на него. На тело своего брата. Если вы думаете, что мне это безразлично, то вы ошибаетесь. Я не позволю вам сдохнуть здесь вместе с ним.

СССР резко повернулся, и взгляд, который он бросил на Т/И, был лютый, злой и колючий.

- Сдохнуть? - он усмехнулся сухо. - Ты говоришь со мной, как с истеричкой? Я держу фронт. Я не разваливаюсь. Я не прошу жалости. - он подошёл ближе, глядя в упор. - Ты не мой брат. Не будь им.

Т/И выдержал этот взгляд. Он знал, что это была не злоба. Это была боль, зажатая в кулаке.

- Я и не пытаюсь, - ответил Т/И. - У него не было моей выдержки. Он бы уже разбил вам лицо.

Короткое молчание. СССР не ожидал этой реплики. Т/И подошёл ближе, прямо к нему. Медленно, спокойно.

- Но вы выжили. А он нет. И вы будете жить с этим. Каждый день. - он положил руку на карту, закрыв её от взгляда СССР. - Вопрос не в том, переживёте ли вы это. А в том, позволите ли себе чувствовать, не теряя себя.

Они стояли в шаге друг от друга.
СССР не двигался. Лицо холодное. Но глаза уже не те. Он смотрел на Т/И с несколько долгим, колючим молчанием. Его дыхание участилось на миг. Не от злости, скорее от внутреннего напряжения, которое он сдерживал весь этот проклятый день. Нет, не день. С тех пор, как услышал по рации имя брата. Он медленно выдохнул. Воздух вышел из лёгких устало. Плечи, до этого застывшие, чуть опустились. Впервые за долгое время его спина перестала выглядеть как доска, так скажем.

- Я зол, - тихо сказал он. - На этого ублюдка. На Рейха... На себя ещё сильнее.

Он сжал кулак и стукнул им по краю стола. Не сильно. Не как раньше, не с яростью, не с целью напугать. Просто от выплеска эмоции, которых нельзя показывать на лице.

- Он... не должен был быть там. Он был младшим. Он верил в меня. Он всегда... мать его, всегда шёл за мной, не спрашивая. А я не уследил. Потому что слишком занят был Германией, линией фронта, проклятым фашистом, который всех тут пугает... Не смотри на меня, как на инвалида. Я всё ещё командую.

Т/И молча кивнул. Он не собирался лишать его этого. СССР отвернулся и провёл рукой по лицу устало.

- ...Спасибо, - тихо добавил он, почти неслышно. - Но если ты скажешь хоть слово об этом кому-то, я тебя зашью в брезент и брошу в Неву. Понял?

Т/И слегка усмехнулся.

- Считайте, что я и не заходил.

РСФСР был младшим братом СССР. Их всегда называли "двумя руками Советского союза". Неразделимыми, слаженными, жестокими на поле боя, но живыми душой друг к другу. РСФСР верил в старшего брата как в стену, шёл за ним в каждый бой, не требуя объяснений. Но в тот день всё пошло иначе. Они попали под обстрел во время рукопашной с дивизией Рейха.
Бой был жестокий. СССР дрался рядом с братом, но в самый тяжёлый момент потерял его из виду. А когда добрался до точки было поздно. РСФСР погиб от выстрела в упор, и даже тело пришлось выносить под огнём. Это стало одним из редких случаев, когда СССР не смог сдержать ярость. Он получил ранения, но продолжил бой. Рейха он тогда не убил и это терзало его сильнее всего. После операции, вместо слёз молчание. Вместо крика сжатые кулаки. Он отказался от перевязки, от еды, от сна. Просто продолжал командовать. Никто не смел подойти.

СССР не позволил себе сломаться. Но дал себе выдохнуть. Хотя бы на миг. Благодаря Т/И. Он остался таким же жёстким, командующим, молчаливым. Но теперь рядом был человек, которому он мог позволить знать, что внутри.

______________________________

Всех приветствую, читатели ^^
С другими странами будет в других главах. А пока что вот.
Спасибо за чтение. Заказы не принимаются.

Ауф Видерзейн! (⁠｡⁠•̀⁠ᴗ⁠-⁠)⁠✧