Бегущая от смерти...

Она зашла в очередной мрак, и мгновенно её охватило чувство безысходности. Глаза слезились от резкой смены яркости света, словно кто-то невидимый щёлкал выключателем, заставляя её сознание метаться между тьмой и ослепительным светом. Мысли, как непослушные птицы, продолжали кружить в её голове, не желая покидать её в этом хаосе. Кэт нервно дёргала указательным пальцем заусенцы, оставляя на коже кровавые следы — это был её способ избавиться от стресса, от той невыносимой тревоги, что сжимала ей горло.

Многие из выживших старались показать себя с храброй стороны, но их истинные чувства часто выдавали мелкие признаки. Кэтрин была знакома с Ньютоном всего несколько дней, но уже успела заметить его нервный тик: он кусал губы так сильно, что на них оставались кровавые корки. Это было не просто проявление нервозности — это была бездна страха, которую они все пытались скрыть. Кроме Чака, который суетился вокруг Терезы в поисках спасения от ужаса. Он всегда казался странным — его чрезмерный оптимизм выделялся на фоне общего уныния. Кэт была уверена, что в его возрасте она бы сошла с ума. Хотя она даже не могла вспомнить, какой была в возрасте Чака.

Она продолжала шагать в темноте, словно блуждая по бескрайним просторам ночи. Минхо искал свет и тихо, но гневно бубнил себе под нос: «Чертова темнота! Чтобы сдохли нахер эти создатели». Фрайпан принюхался, его нос дергался, как у настороженного животного.
— Тут странно пахнет... — произнёс он, и в его голосе слышалась нотка тревоги.

Кэтрин тоже почувствовала запах — он был странным и одновременно манящим. Её обоняние уже привыкло к назойливым и неприятным ароматам, напоминающим гниение и разложение. Но этот запах заставлял выделять слюну. Он был... приятным?

Вдруг резко включился свет, и Кэтрин, инстинктивно закрыв ладонью глаза, попыталась защититься от яркого потока света, который пронзил её сознание. Она продолжала быстро моргать, пытаясь адаптироваться к ослепляющему блеску. Через несколько секунд ей удалось открыть глаза, и то, что она увидела, поразило её до глубины души.

Еда. По середине пустой комнаты стоял длинный металлический стол, покрытый изысканными блюдами: белоснежный рис, аппетитное «неФрайповское» рагу и золотистая курица, запечённая до хрустящей корочки. Её глаза расширились от шока и восторга; на мгновение всё остальное забылось. Она улыбнулась, приоткрыв рот от удивления.

Все начали налетать на еду, как дикие звери на свою добычу. Ньют радостно и громко воскликнул:
— Это лучшее, что я, наверное, ел за свою жизнь! — твердил он, жуя ножку курицы с жадностью, глаза его были закрыты от удовольствия. — Без обид, Фрайпан.

Фрайпан недовольно цокнул языком, но продолжил есть с такой же страстью. Кэтрин время даром не теряла: она быстро положила себе в тарелку рис и курицу и начала есть с наслаждением. Все вокруг погрузились в этот гастрономический рай с дикой жадностью. Кэт не ела вообще три дня; все эмоции и переживания оставили свой отпечаток на её теле. В этот момент она чувствовала лишь одно — сладкий вкус свободы и надежды на лучшее.

После сытного перекуса все уселись на пол, облокотившись на холодные стены, словно потерянные души, искали опору в этом мрачном пространстве. Чак, уставший и беззаботный, уснул на плече Терезы, издавая тихие, умиротворяющие звуки, похожие на сладкое посапывание младенца. Ньют, напротив, застонал, поднимаясь на ноги с тяжёлым вздохом, словно его тело было обременено грузом невидимых забот. Он медленно ходил по комнате взад и вперёд, как зверь в клетке, его шаги были полны тревоги и неуёмной энергии.

Кэтрин наблюдала за ним с растущим беспокойством. Внутри неё снова разгоралась волна тревожных мыслей, как будто они, подобно тёмным облакам, собирались над её головой. Несколько минут счастья, наполненных вкусом еды и моментами радости, оказались лишь кратким миражом в бескрайних пустынях её сознания. От реальных проблем не убежать — это знание давило на её грудь, как тяжелая гиря. Она сидела, уставившись в пустоту, а мрак заполнял её разум, проникая в самые потаённые уголки её души и рассекая живые эмоции внутри.

Что-то движело этим внутренним хаосом — нечто большее, чем просто жизнь или воспоминания. Это были обрывки прошлого, которые то всплывали на поверхность, то исчезали в бездне забвения. Нет стабильности — и это пугало до дрожи. Но и сильная стабильность тоже вызывала страх, как предвестник неизбежного краха. Её мысли катались в сознании, как клубок спутанных нитей, запутываясь в каждом новом обороте. Каждая мысль или воспоминание цеплялись друг за друга, причиняя ей головную боль, словно острые шипы тернового куста впивались в её разум.

Она пыталась сосредоточиться на чем-то конкретном, но вместо этого её ум вновь уводил к темным теням прошлого: смех друзей, который теперь казался далеким эхом; теплые объятия, которые она больше не могла ощутить; обещания о будущем, которые распались в прах. Внутри неё бушевала буря эмоций: страх, горечь и одиночество сплелись в неразрывный узел. Она закрыла глаза и попыталась вырваться из этого лабиринта мыслей, но они лишь усилили свою хватку, заставляя её вновь и вновь возвращаться к тем самым воспоминаниям, от которых она так старалась убежать.

Она не могла. Не могла жить так, в этом бескрайне сером мире, где каждое утро начиналось с гнетущего ощущения безысходности. Моральное состояние всегда зависело от физического, и сейчас её душа была погружена в тёмные глубины, где даже светлая искра казалась недостижимой. Но каждый уголёк имеет свою искру — искру надежды, искру эмоций, что-то, что может заставить её подняться, вдохнуть полной грудью и продолжить путь, несмотря на все преграды.

Но никто иной не причинит ей боль так, как Тереза. Она была её лицом, её руками, её душой — неотъемлемой частью её сущности. Эта странная связь между ними была чем-то более глубоким, чем просто сестры; это было единство, которое невозможно было разорвать. Даже когда они находились на грани разрушения, даже когда их сердца были мертвы внутри, они всё равно могли чувствовать дыхание друг друга. Это было подобно тонкой нити, соединяющей их в этом мрачном мире.

Кэтрин поклялась себе в голове, словно в священном обете: она узнает правду. Правду, которая таилась за завесой лжи и заблуждений. Она чувствовала, как в ней нарастает решимость, подобно буре, готовящейся разразиться. Её сердце стучало в унисон с этой новой волной энергии, искры которой вспыхнули в её душе, освещая мрак. Она знала, что должна найти ответы, даже если это потребует от неё всего мужества и сил.

Каждый шаг к истине был как шаг по острому лезвию ножа — болезненный и рискованный. Но Кэтрин была готова. Она понимала, что только разоблачив тайны своего окружения и самого себя, она сможет освободиться от этого душного плена. Её глаза горели решимостью, а сердце наполнялось надеждой — надеждой на то, что даже в самом глубоком мраке можно найти свет.

Её спутанный клубок мыслей в разуме, словно запутанная паутина, развязал разговор Минхо. Его голос, глубокий и уверенный, прозвучал в тишине, нарушая гнетущее молчание, как светлый луч в мрачной пещере.

— Переночуем тут. Мы все очень устали, — произнес он, обращаясь ко всем.

Все молча и устало кивнули, как будто это было единственным возможным ответом на невыносимую тяжесть их положения. Глаза Томаса слипались от усталости, но он ещё держался, сжимая кулаки, словно пытаясь удержать остатки сил. Кэтрин тихо шепнула, но её слова прозвучали в воздухе так ясно, что их услышали все.

— Свет не будем отключать. Вдруг потом не включится, — её голос был сиплым и истощённым, в нём слышалась нотка тревоги, как если бы она предчувствовала надвигающуюся бурю.

Она подняла свои глаза, полные усталости и беспокойства, и посмотрела на Минхо. В его взгляде она уловила понимание и поддержку — он кивнул и, не произнося ни слова, лег на пол, отвернувшись к стене. Его тело расслабилось, но в глазах всё ещё оставалась искорка бдительности.

Кэтрин опустилась на холодный пол, подложив локоть под щеку в качестве подушки. В этом непривычном положении она ощутила твердость поверхности — она была жесткой и безжалостной, но в то же время знакомой. Тут уж так даже спать привыкнешь. Сон пришёл очень быстро, окутывая её мягким покрывалом забвения, унося прочь от тревог и страхов этого мира.

В темноте их укрытия, среди шёпотов ветра и далёких звуков ночи, Кэтрин почувствовала, как её тело расслабляется. Она закрыла глаза, и мир вокруг стал плавным и расплывчатым, словно акварельная картина, смытая дождём. В этом мгновении она забыла о своих заботах, о том, что ждёт впереди. Сны начали танцевать перед её внутренним взором — яркие образы надежды и свободы переплетались с тенями страха и сомнений.