2230 (Бегущий в Лабиринте) | Минхо

Прошло примерно полгода с того дня, когда ПОРОК нанёс нам сокрушительный удар. После этого каждый день тянулся мучительно медленно, будто время нарочно заставляло нас проживать каждую минуту ожидания.

Сейчас все, кто остался, и все те, кого мы нашли по дороге, обосновались в старом заброшенном порту. Ржавые краны возвышались над водой, а потрескавшийся бетон причалов давно пророс травой. Повсюду валялись обломки старого оборудования, пустые контейнеры и ржавые детали, которые мы разбирали в поисках чего-нибудь пригодного для ремонта.

Главной задачей оставалась починка огромного грузового судна, которое когда-то перевозило контейнеры, а теперь должно было стать нашим спасением. Если нам удастся запустить двигатель и привести корабль в порядок, мы наконец сможем отправиться в безопасное место, которое Винс прозвал Тихой Гаванью.

Добраться даже сюда оказалось непросто. ПОРОК не оставлял нас в покое. Их вертолёты то и дело появлялись в небе, низкие чёрные силуэты на фоне серых облаков, прочёсывали окрестности и с каждым разом подбирались всё ближе. Прошлой ночью я снова слышала гул лопастей где-то вдалеке и до самого рассвета не могла уснуть, вслушиваясь в каждый звук и ожидая, что он вот-вот станет громче.

Последние несколько месяцев мы посвятили подготовке плана по спасению Минхо. Собирали всё, что удавалось узнать о ПОРОКе: расположение баз, маршруты, по которым они могли перемещать пленных, возможные точки проникновения. Часами сидели над картами, спорили до хрипоты, отмечали красным то, что казалось осуществимым, и вычёркивали варианты, которые больше походили на самоубийство.

Всё это время тоска по Минхо жила во мне как отдельное чувство, на котором проходили дни. Оно пряталось в самых обычных мелочах, в тех пустотах, которые не удавалось заполнить ни работой, ни усталостью, ни сном. Я иногда ловила себя на том, что ищу его взглядом среди людей, когда кто-то смеялся знакомо или произносил какую-нибудь фразу его интонацией. А потом вспоминала, что это не он, и внутри оставалось неприятное чувство пустоты, к которому я так и не научилась привыкать.

Страх того, что наш план провалится, всё это время не отпускал меня. Он сидел где-то внутри, тяжёлым холодным комком, который иногда сжимался так сильно, что становилось трудно сделать глубокий вдох. Я боялась не самой неудачи, а того, что она может означать. Что мы опоздаем, не найдём его. Что потеряем Минхо снова, только уже окончательно, без возможности что-либо изменить и без надежды однажды увидеть его живым.

Вина не отпускала меня. Я снова и снова возвращалась к тому моменту на пепелище, когда не смогла остановить его и позволила ПОРОКу забрать Минхо, пока мы стояли в стороне, оглушённые страхом и бессилием. Иногда мне казалось, что я могла сделать больше. Кричать громче, вырваться из рук, броситься следом, даже если это было безумием. Но тогда я ничего не сделала. И именно эта мысль возвращалась ко мне по ночам, когда вокруг становилось тихо и больше не на что было отвлечься.

Стоило мне услышать слово «ПОРОК», как внутри всё напрягалось. Я сильнее сжимала челюсть, лицо сами собой становились напряжённым, а пальцы сжимались в кулаки. Я помнила, что они сделали, помнила Минхо и тот день, когда они забрали его. Иногда именно эта злость заставляла меня продолжать, даже когда хотелось просто остановиться и больше ни о чём не думать.

Иногда я всё-таки позволяла себе радоваться. Мы смеялись у костра, после тяжёлого дня собирались за горячей едой, Ньют мог сказать какую-нибудь глупость, и смех сам собой расходился по кругу. Но стоило мне замолчать, как я вспоминала о Минхо, и прежняя лёгкость исчезала. Мне становилось неловко от того, что я вообще способна смеяться, пока он где-то там, возможно, переживает то, о чём я даже не знаю. Я понимала, что не должна чувствовать вину за такие моменты, но избавиться от неё всё равно не могла.

И всё это время я продолжала любить его. Чувство не стало слабее за эти полгода, оно просто стало тише и глубже, вплелось в мою жизнь так естественно, что я уже не представляла себя без него. Я бесчисленное количество раз представляла нашу встречу: каким будет его лицо, что он скажет, улыбнётся ли, когда увидит меня. Иногда я даже мысленно подбирала первые слова, которые скажу ему, когда мы наконец окажемся друг перед другом.

Больше всего меня мучило то, чего я не могла узнать. Я не знала, где он, что с ним происходит и через что ему приходится проходить. Я невольно представляла худшее: одиночную камеру, допросы, боль, бесконечные дни без надежды. Но иногда страшнее всего казалась мысль о том, что он просто остался там один, забытый всеми. Я даже не знала, жив ли он, а если жив, то остался ли тем Минхо, которого я любила. Полгода в руках ПОРОКа могли изменить человека до неузнаваемости, и чем ближе становился день операции, тем сильнее меня пугала эта неизвестность. Я столько раз представляла нашу встречу, что в моих мыслях он всегда оставался прежним, но реальность могла оказаться совсем другой. Боль и всё пережитое могли сломать в нём что-то, чего я уже не смогла бы вернуть. Иногда мне становилось страшно от мысли, что всё это время я любила не человека, которого однажды увижу, а воспоминание о нём.

После исчезновения Минхо между мной и Томасом что-то изменилось, хотя мы оба старались не говорить об этом вслух. Мы стали ближе, но эта близость была почти незаметной, словно нам больше не требовалось объяснять друг другу то, что и так было понятно. Мы чаще оказывались рядом, не договариваясь об этом. Он мог прийти ко мне, пока я возилась с чем-нибудь на складе, и молча подать что-то нужное. Я садилась рядом, когда он часами изучал карты, и мы оба делали вид, будто просто заняты своими делами. Иногда наши руки случайно соприкасались, и даже этого было достаточно, чтобы понять друг друга без слов.

Ньют стал одним из тех, с кем мне было проще всего говорить о Минхо. Он не пытался утешить меня или найти правильные слова, а просто слушал. Мы могли сидеть на краю причала, свесив ноги над водой, и я рассказывала о нём: как он смеялся, как умел одной фразой разрядить обстановку, как держал меня за руку. Ньют не перебивал и не обещал, что всё обязательно закончится хорошо. Иногда он просто кивал, иногда задавал короткие вопросы, и этого было достаточно, чтобы мне становилось немного легче. Рядом с ним я могла не притворяться, что справляюсь. Могла плакать, злиться, говорить о том, что меня пугало больше всего, даже о страхе однажды забыть его голос.

Фрай не унывал. Или, по крайней мере, очень старался не показывать обратного. Он постоянно возвращал в нашу жизнь что-то обычное: шутки, споры, дурацкие пари о том, кто быстрее добежит до конца пирса. Во время работы мог внезапно начать спорить с Ньютом о какой-нибудь ерунде, а потом предложить сыграть в карты, хотя все давно знали, что он жульничает.

Но с Терезой всё было сложнее. После того как она вернулась в ПОРОК, я до сих пор не могла понять, что именно чувствую к ней. Злость и обида никуда не делись. Я ненавидела её за предательство, за то, что она сделала с нами, за то, что выбрала ПОРОК и заставила нас поверить в то, что всё было иначе. Но я не могла просто вычеркнуть её из своей жизни. Мы слишком многое пережили вместе, были рядом, чтобы все эти воспоминания вдруг перестали что-либо значить. Я всё ещё помнила Терезу, которой когда-то доверяла. Наверное, именно поэтому мне было так трудно её ненавидеть. Я могла злиться на неё, могла не хотеть больше видеть, но где-то глубоко внутри всё ещё оставалось чувство к той Терезе, которую я когда-то знала. И я до сих пор не понимала, какая из них была настоящей.

Оставалось всего несколько часов до раннего утра, когда мы должны были отправиться в путь. Нам нужны были силы и хотя бы немного сна, но уснуть я никак не могла. Напряжение не отпускало, мысли одна за другой возвращались к завтрашнему дню. Гамак тихо покачивался подо мной, время от времени поскрипывая. Вокруг все спали, уставшие после очередного тяжёлого дня, и их дыхание сливалось в ровный ритм, который лишь изредка нарушали тихий кашель.

Я решила не мучить себя и немного пройтись. Ноги сами привели меня к зданию, которое мы превратили в импровизированный штаб. Когда-то здесь хранили портовое оборудование, а последние месяцы мы проводили внутри часы, изучая всё, что удалось собрать, и разрабатывая план. Там, скорее всего, всё ещё были Винс, Томас и Ньют, решившие в который раз пройтись по каждой мелочи, чтобы утром не осталось ни одной неучтённой детали.

Я вошла в просторное помещение, забитое всем, что могло понадобиться для плана. На стенах висели карты и схемы, а на досках мелом были нанесены стрелки, цифры, имена и короткие заметки. В центре стоял большой стол, почти полностью заваленный картами и бумагами, которые освещали несколько настольных ламп. Их тёплый жёлтый свет ложился на стены и вытягивал по ним длинные тени.

В комнате никого не оказалось, кроме Бренды, которая возилась с бумагами за столом. Она склонилась над картой, аккуратно сложила её и убрала в папку, после чего принялась разбирать остальные записи.

После того как Мэри спасла её той самой сывороткой, Бренда чувствовала себя прекрасно. Вирус не возвращался, цвет лица давно пришёл в норму, а в глазах снова появился живой блеск, которого не было во время болезни. Мы все радовались этому, но слова Мэри всё равно не давали мне покоя: сыворотка лишь подавляла вирус и не могла полностью его уничтожить.

Прошло уже полгода, а Бренда оставалась здорова. Может, Мэри ошиблась, а может, время просто ещё не пришло. Никто не хотел говорить об этом вслух, будто лишнее слово могло разрушить наше хрупкое везение. Я тоже старалась не думать об этом, но где-то внутри эта мысль всё равно оставалась.

- Все уже ушли? - тихо спросила я, нарушая размеренный шелест бумаг.

Бренда подняла глаза, наполненные усталостью.

- Да, - ответила она, продолжая ровнять края карты. - Разошлись спать пару минут назад.

- А ты что-то не торопишься, - заметила я, подходя ближе и опираясь руками о край стола, чувствуя под пальцами шершавую поверхность старого дерева.

- Навожу порядок, - она пожала плечами. - Мужчины об этом обычно не думают.

Я тихо усмехнулась, и короткий смешок немного ослабил напряжение, накопившееся во мне за долгие часы бессонницы.

- А ты? Не можешь уснуть?

Я кивнула, обойдя стол и становясь напротив неё, глядя на свои руки, которые нервно теребили край кофты, выдавая внутреннее беспокойство лучше любых слов.

- Волнуюсь немного.

- Это нормально, - спокойно сказала Бренда, не отрываясь от работы. - Было бы странно, если бы ты совсем не боялась.

- А ты не боишься?

- Конечно боюсь. Просто у меня есть талант делать вид, что мне всё нипочём, - уголок её рта дрогнул, и она усмехнулась.

- Хорошо получается, - честно ответила я.

- Слушай, если завтра всё пойдёт к чёрту, я всё равно буду рядом с тобой, - сказала она, наконец отложив бумаги и посмотрев мне прямо в глаза, и подмигнула так просто и естественно, что ком в горле начал рассасываться сам собой.

- Спасибо, - я невольно улыбнулась в ответ.

- Я не умею красиво утешать, - призналась Бренда, снова берясь за дело.

- Зато получается, - сказала я, и это была правда.

- Вот и отлично.

Она снова принялась складывать бумаги, а я ещё немного постояла напротив, наблюдая за её движениями и слушая тихий шелест листов. В этой простой, привычной сцене было что-то успокаивающее, и напряжение понемногу отпускало.

- Спокойной ночи, Бренда.

- До завтра, - ответила она, не поднимая головы.

Я развернулась и вышла из комнаты. Ночной воздух был прохладным и свежим, приятно коснулся лица после душного помещения. После разговора с Брендой в голове стало немного спокойнее, а тревожные мысли уже не казались такими навязчивыми.

Я вернулась к своему гамаку, устроилась поудобнее и закрыла глаза. Тело наконец расслабилось, дыхание выровнялось, и спустя несколько минут я почувствовала, как проваливаюсь в сон.