Средневековые сказки. О любви, злой магии и разбое

— Продай мне свое дитя, продай!

Маргарета проснулась в ледяном поту, и села на кровати. Широко распахнутые глаза невидяще уставились в темноту, в ушах все еще стоял вкрадчивый, сатанинский шепот: «Продай, тебе все равно ни к чему, продай! Пока не поздно, продай!»

— Пресвятая Богородица и все святые, — перекрестилась девушка, отгоняя ночной морок. — Ну какое еще дитя, я же даже не замужем...

— Ох, господи помилуй, чего ты там опять шебуршишь, госпожа моя? — недовольно заворочалась ее нянька на своем ложе.

— Ничего, ничего, спи! — пробормотала Маргарета, и прикрывшись тяжелым одеялом, замерла на постели, страшась снова уснуть и услышать проклятый шепот. О чем он, что за ересь несет проклятый змей — какое дитя?? Еще даже помолвки не было между ней и князем Лисицким, да она его всего раз в жизни видела! А дети — это разве не то, что посылает господь в честном браке? Неожиданно нянька захрапела так, что Маргарета подпрыгнула.

— Господь вседержитель, защити! — прошептала она и прижала к губам крестик на тонкой золотой цепи. Которую ночь ее терзает этот страшный, проклятый шепот, и темные глаза нечистого блестят во тьме, как отравленные вороньи ягоды.

«А что если, я соглашусь, продам свое дитя, его же все равно нет, так что это как бы и не по-настоящему будет?» — мелькнула шальная мысль, испугав и ободрив девушку. «Нет-нет, — торопливо залепетала она в мыслях, — я же не продаю ему настоящее дитя, настоящее же ведь еще бог знает, когда родится — еще и о свадьбе только вот начали говорить, так что я успею покаяться и в церкви скрыться, до родов, а там сразу ребеночка покрестить упрошу, и все обойдется!»

Радостное облегченение охватило Маргарету, и она довольная свое идеей, улеглась в постель и блаженно уснула. Больше в эту ночь ее злой морок не тревожил. Ни в эту, ни в какую другую. Поначалу девушка истово молилась, и дрожащими руками зажигала свечи на алтаре в ее огромной, богатой спальне — «защити, Пресвятая Богородица, укрой покрывалом своим, не дай Сатане творить бесчинства!» — и ждала, ждала, что вот только закроет она глаза, как снова прошипит проклятой змеей в ее бедной юной голове: «Продай, продай мне дитя, свое дитя продай мне!» Но Дева Мария и Господь Иисус Христос услышали ее молитвы, и злого духа отвадили, больше его девушка не видела и не сышала. Все ждала, замирая ночами, что снова сгустится ночь до шепота, и заползет ей в уши «продаааай...» Она почти совсем не высыпалась, помолвка с князем прошла, как в густом тумане. Маргарета даже не заметила, как одна ночная тревога сменилась другой... скорой свадьбой.

А какого жениха ей дал бог — красавца, славного воина, знатного имени, князя Анджея Братумита Доминика Лисицкого. Ведь радоваться же должна каждая честная девушка, а не в пол глядеть да мыслями тяжелыми маяться — «не мил он мне, не по сердцу». Грех, грех это, ведь таков выбор отца, отчего же внутри все противится? Ох, как же смириться Маргарете, что отец ее и князь уже сговорились, а значит небеса одобрили этот будущий брак. Теперь Маргарета и князь — жених и невеста нареченные перед лицом Его.

— Чего ты, госпожа моя, птичечка, клювик повесила, смурная ходишь-бродишь, не радуешься? — увещевала ее нянька, старуха Алиса. — Князь любит тебя, пора и садебное платье шить, а она носом только что не хлюпает!

— Алиса, а разве не должно любви вспыхнуть в сердце, при одном только взгляде на избранника? — грустно спрашивала Маргарета.

— Это ты книжек своих глупых начиталась, госпожа моя? — упирала руки в боки, и щурилась нянька. — Говорила же, не к добру вас, благородных девиц, грамоте обучают, на кой оно, порча одна, и глазам и уму! — и одергивала на воспитаннице платье. — Собирайся уже, сейчас портной придет тебя измерять!

— Ну так как же, — не унималась Маргарета. — Если мне господь хорошего мужа посылает, я приму, но не чувствую я любви в сердце, маята одна...

— Вот именно, маята! — чуть не прикрикнула нянька. — Ты уж не серчай, — смягчилась она, — но не нужна тут никакая любовь! Ты не крестьянка, прости Господи! — нянька недовольно прицокнула языком и покачала головой. — Вам, господам, любовь не положена, вы о деле должны думать, да о честном браке, а в таковом браке и вовсе никакой любви не надо, россказни это все да смута! Смирись и прими свою долю! Твое дело — наследников рожать, а не нюни вешать! Тьфу, искушение!

Маргарета вздрогнула, перед глазами вдруг мелькнули и пропали горящие глаза ночного лукавого морока — «продай дитя мне, продай!»

— Господь, спаси и сохрани! — она перекрестилась.

Нянька довольно хмыкнула и перекрестилась вслед за ней.

— Так-то оно лучше будет! Пойдем, портной уже на входе, небось!

Маргарета покорно подобрала юбки. В дверях она задержалась:

— А поедешь со мной после свадьбы в его замок? — горячо спросила она.

— Ой, ты ж моя милая... — нянька всплеснула руками и утерла непрошенную слезу. — Поеду, поеду, уж в таком-то замке, как у князя, местечко для старухи найдется, небось! — и махнула рукой: — Коли правду сказывают, коли не врут...

— А думаешь, врать могут? — насторожилась Маргарета.

— Да ничего я не думаю, ты слушай больше старую курицу, много радости наживешь! — проворчала старуха, и Маргарета вышла из спальни.

Грустно ей было, и страшно, и волнительно и на сердце тяжко каждый раз, когда она покидала свою спальню. Будто в последний раз, ведь до свадьбы всего неделя, и вот-вот в самом деле придется услышать за спиной у себя последний стук родных дверей... Замуж, замуж пора, ее матушку отец взял в жены годом моложе самой Маргареты. И некому развеять страх, некому прижать бедную невесту к сердцу, и рассказать — каково оно, там, замужем? Нянька Алиса? Так ведь она сама в браке никогда не была, как выросла в этом замке сиротой, так всю жизнь свою господ нянчила.

«А что, если и я умру, родами?» — с ужасом думала Маргарета, пока на ней затягивали корсет будущего свадебного наряда. Бедная матушка Маргареты не выдержала и господь прибрал ее. Бабка по матери тоже, родами ушла, правда ребенок был уже третий, а Маргарета единственная. «А что, если мы прокляты? Что, если участь у нас такая?» — вся похолодела девушка. И тряхнула головой, отгоняя жуткие мысли. Господь милосерден, он позволит Маргарете быть доброй женой и хорошей матерью! Только бы полюбить князя Анджея, только бы смириться... Ох, как же хочется, чтобы время до свадьбы тянулось и тянулось подольше! «Или вовсе случилось бы что-нибудь... такое... что и свадьбу отменить пришлось!» — влетела шальная мысль, и обожгла радостной надеждой — а вдруг?!

Кто уж мысль ту беспечную услыхал — ангел ли, черт ли мимо прошмыгнул, но юная невеста вдруг упала без сознания.

Маргарету вернули в ее девичью постель, которую она не хотела покидать так отчаянно, что уснула сном Белоснежки на долгие-долгие дни...

Замок погрузился в молчание и затаенный страх. Хозяин замка, отец Маргареты, запретил даже поварешкой на кухне звенеть, чтобы не заглушать бесконечные молитвы о здравии юной госпожи.

Молодой князь подолгу сидел с несостояшимся тестем за столом. Жгли свечи, тяжелыми взглядами обменивались. Слуги сновали, как мышки, страшась навлечь немилость не одного, так другого.

К больной согнали лекарей, шарлатанов и волшебников, всех, до кого смогли добраться княжеские псы и рыцари. Над ней жгли вонючие травы, читали заговоры, пускали кровь и втирали в бледное тело змеиный яд. Да все не в прок! Маргарета то лежала тихая, как неживая, и нянька с ужасом подносила зеркало к ее бескровным губам, то металась по постели, как одержимая, и шептала непонятную, колдовскую чепуху... Головы лекарей и шарлатанов летели с плеч, жених и отец становились все мрачней. Пока, в один такой черный день не появился на пороге неприметный человек. Назвался лекарем, но ему сразу не поверили — ни плаща тебе, мехом подбитого, ни мешка со склянками, ни умных книг за пазухой. Один только сверточек небольшой за спиной, эдакая котомочка. Стража хотела было пришельца прогнать, но нянька Алиса, хватаясь за каждую тощую соломинку, о нем доложить успела, и отец Маргареты приказал его впустить. Отчаяние и страх остаться без единственной дочери заставили его поверить непонятному старику — терять уже нечего, пусть попробует, авось его Бог послал?

Человек вошел в спаленку к больной Маргарете, котомку на камин поставил, ручки потер, и голосом сухим и строгим велел всем выйти. И — неслыханное дело! — даже няньке! Слуги ахнули, отец побагровел, нянька запротестовала, но человек поднял вверх тощую руку и повторил свое нелепое требование. Нянька в возмущении уставилась на старого господина, но тот лишь молча кивнул, и вышел. Слуги потянулись за ним. Старуха окинула злыдня ледяным осуждающим взглядом, помедлила, но все же вышла.

Человек же подошел к спящей без сознания Маргарете, откинул одеяло, посмотрел на завернутое в белую рубашку хрупкое девичье тельце, сел рядом, и взял безжизненное лицо в узкие ладони.

Маргарета резко и глубоко вздохнула и села на постели. Безумные, невидяшие глаза ее уставились на лекаря.

— Маргарета, я пришел за товаром! — бесцветным голосом сказал ей гость.

— Забирай и иди! — прошептала она. Гость кивнул. Затем он отпустил лицо девушки и она рухнула на постель, как большая тряпичная кукла. Дыхание ее сбилось, сердце грохотало в груди — она не могла понять, что происходит, но было сильное чувство, что она все делает правильно. «Ведь я обещала!» — стучало в ее голове, а что обещала? Кому?..

Гость тем временем, открыл свою котомочку, зачерпнул оттуда горсть какой-то грязной пыли, или сухой земли, кто его разберет? Аккуратно высыпал это в графин с водой, так же аккуратно взболтал, и налил мутную жидкую грязь в стакан. Протянул больной:

— Пей, дорогая моя! — впервые на его лице проскользнула усмешка — хоть какая-то эмоция.

Маргарета покорно приложилась к мерзкой жижице, спорить у нее совершенно не было сил.

Адское зелье растеклось по ее телу, как колдовской шепот, как растворенное в молоке мурлыканье кошки...

Маргарета вся наполнилась немыслимой до тех пор, сладостной и удушающей похотью. Тело ее выгнулось, она корчилась и пласталась на постели, будто жажда и голод, жара и холод терзали и плавили ее одновременно... Маргарета выла и шипела, извиваясь змеей, и шаря горячими руками, там где нельзя...

Зловещий гость, деловито и спокойно собрал свои вещички, и не глядя на больную, вышел. Он велел никому и ни под каким предлогом, что бы ни происходило, строго-настрого до утра к больной не входить.

— С ней ангел-хранитель, доверьтесь господу нашему и не бойтесь ничего! К утру будет совершенно здорова, — успокоил несчастных домочадцев гость. Пошел было прочь, но остановился и бросил сурово через плечо: — А войдете, умрет она, непременно и в тот же момент!

— Храни нас господь, Иисусе Христе! — испуганно прошептала нянька Алиса и широко перекрестилась.

С первыми лучами солнца, в нетерпении старый отец, нянька Алиса и еще с десяток сердобольно-любопытных слуг ворвались в спальню юной госпожи. Маргарету нашли мирно спящей, свежей и чистой, словно княжеская роза. Грудь ее мерно вздымалась и опускалась, щеки и шея розовели в нежном утреннем свете.

— Господь Вседержитель и Дева Мария, — всплеснула руками Алиса и заплакала.

Отец устало опустился на край дочериной кровати. Из него будто все кости вынули... Жива! Жива...

Весь замок разом выдохнул. Слуги сновали на цыпочках, радостно и возбужденно перешептываясь — поправляется юная госпожа! Свадьбе быть!

Маргарета проснулась, с ужасной головной болью, вся разбитая и поломанная, будто ночь не спала, а с чертями плясала... Матерь Божья, да что же это такое? Тело будто не ее, каждую жилу тянет... Девушка поморщилась и с большим трудом села на постели. Ее нянька заливисто храпела в кресле, прикрыв ноги пледом.

— Алиса, — хотела было позвать ее Маргарета, но голос не слушался, весь растворившись где-то глубоко у нее внутри... Где-то в животе... Там, где она вдруг с отвратительной неминуемостью ощутила — что-то не так. Совсем не так. Что-то ужасающе и смертельно не так!! В панике, она ощупала свой впалый живот, и на миг ей почудилось, что там что-то шевельнулось... О, нет, о Боже, что это?? «Да нет там ничего, не Дьявол же вселился!» — робко попыталась она успокоиться. Но кошмарное чувство никуда не делось, а только росло...

— Алиса!! — наконец отчаянно выкрикнула она, и старуха подавившись храпом, очнулась.

— Проснулась, голубка моя, проснулась, красавица! — запричитала она, и кинулась к госпоже.

«Зло это все, морок проклятый, нет там ничего!» — решительно сказала себе девушка, и попросила воды.

* * *

И закружилось — завертелось, и понеслось в каждый уголок княжества — свадьба, свадьба! Птицы трещали только о свадьбе, каждая мышь пищала о свадьбе, и говорят, даже в брюхе небывало огромной рыбины нашли обручальное кольцо! Ну точно, как в сказке! Рыбу эту доставили на княжескую кухню, под ножи приглашенной сотни поваров, а куда кольцо дели... кто ж его теперь разберет!

Счастливый отец, довольный князь, роскошный пир, десять тысяч свечей, старинный храм до небес, несчесть именитых гостей!

И юная невеста, как невинный тонконогий олень, под прицелом тысячи тысяч охотников. Все только на нее и глядят, а она, как в бреду, под непроницаемой белой фатой осторожно ощупывает свой живот. Она уже не сомневалась ни на секунду — беременна, тяжела!! Но как?? От кого?? Не Дева Мария же она, так какого беса... каким образом?? Она почти не слышала и ничего не видела, и не хотела вникать, что там творится за белым густым туманом ее фаты — ей нужно было знать только одно — как??

Она сразу не заметила, что старуха Алиса ей что-то говорит. Прислушалась — зовет в отхожее место. Невеста покачала головой — не хочу, мол.

— Да не для того я, глупышка ты, — бормочет нянька, — пойдем же, не упрямься, надо мне с тобой перекинуться парой слов!

Делать нечего, надо — так надо, и Маргарета неуклюже поднялась из-за стола. Пара служанок собралась было увязаться за ними, но Алиса так зыркнула на них, что те осеклись.

Нянька отвела Маргарету в темный уголок, извлекла из необьятных юбок своих темную бутыль.

— Что это? — равнодушно спросила Маргарета, но мысли ее были все об одном...

— Ты выпей, вино это! — проворчала Алиса.

— Мне нельзя, я невеста, не положено, — прошептала Маргарета механически. В животе ее кто-то жил, дитя или сам черт? О, Боже, Господи помилуй!!

— Да ты не упрямься, выпей, никто не узнает, а тебе надо! — горяче шептала нянька: — Ты уж поверь мне, милая!

Маргарета равнодушно взяла бутылку, и когда нянька откинула фату с ее лица, отпила два глотка.

— Ты больше пей, больше, голубка моя! — шептала ей прямо в ухо старуха.

— Не хочу больше, — покачала головой Маргарета.

— Да ты дурочка ли? — заругалась нянька, — князь он, видала какой? Этот тебя не пожалеет, сорвет, как цветочек в поле, а так... так переживешь, все полехше будет!

— Полегче отчего? — поморщилась Маргарета, но к бутылке приложилась основательно. Дыхание сбилось, глаза застелило, как от первой слезы. Да бог бы с ним, с князем, с животом-то что ей делать??

— Охохо, егоза ты моя дорогая, — нянька забрала у нее бутыль, опустила фату, и утерев мокрые глаза, щедрыми глотками допила остатки. Сунув бутылку за тяжелую пыльную штору, она взяла свою милую девочку под руку и повела обратно, на добрый свадебный пир.

Нянька оказалась права — юная жена ничего не почувствовала, что бы там князь не делал с ней, она даже не помнила. Только и думала, что о том, что у нее в животе, в животе, в животе...

Об этом же и больше ни о чем, терзалась она в первые свои замужние семь месяцев. Ни прощание с родным замком, ни напутствия отца, ни дорога в новый дом, ни-че-го не запомнилось. «Что там, почему оно там, как скоро оно начнет разрывать меня, и каково оно окажется? И не умру ли я родами?!» — летали, опутывали, залепляли рот и глаза страшные, глухие, хищные мысли-кровопийцы. А проклятый живот округлился, и рос, рос, как гриб на старом дереве, и тот, кто был внутри, пил из Маргареты жизненный сок. На пятый месяц она уверилась, что то, что там внутри, непременно ее убьет. Князь места себе не находил от счастья — так скоро Господь благословил его стать отцом! Слуги холодную, надменную и равнодушную Маргарету невзлюбили, но не смели никак неприязнь выражать. Ее нянька Алиса сходу стала всем в замке заправлять — если князю на радостях не до того, а госпожа в беременности совсем поглупела, ну так кто осудит?

Ровно через семь месяцев после свадьбы, Маргарета перебирала свежесрезанные цветы, чтобы поставить в вазу в своей опочивальне, но вдруг замерла, охнула, и упала на колени, скорчившись в адской муке — началось!

Рожала молодая княгиня невыразимо долго и беспросветно тяжело. Бредила, металась, исходила криком, истекала кровью. Звала отца, проклинала лекаря, рыдала, жаловалась на ангелов, что не хотят забрать ее на небеса к матушке...

Князь уже даже почти смирился с недобрыми пророчествами повитух, и молил лишь об одном — сохрани, Господи, жизнь невинному ребенку, оставь наследника... А госпожа княгиня Маргарета — какой будет воля твоя, я приму!

На пятые сутки, когда уже никто не ждал ничего хорошего, истерзанная княгиня затихла... Три ее повитухи переглянулись, с неизбежностью в глазах, и подняли руки для крестного знамения, когда вдруг раздался дикий, страшный, раздирающий всех, кто слышал его, крик и показалась темная, окровавленная головка...

В княжеские покои, без стука ворвалась Алиса, и — неслыханная дерзость! — разбудила князя, тряся его за плечи:

— Проснитесь, проснитесь же вы, господин! У вас дочка, дочка у вас! — орала нянька, счастливая, и безумная. — Дочка, живая!!

— Дочка? — прохрипел неуверенно спросонья измученный князь. Такой усталости не было с ним даже в самых грязных и промозглых болотах войны. — А княгиня что?

— Да в порядке она, живая тоже! — орала и чуть не плясала Алиса. — Идите скорее, живые они! Живые! — кричала она уже вслед ему, бегущему по коридору. — Уф, живые, слава тебе, Дева Мария, Богородица милосердная! — остановилась она, и доволная утерла лоб.

Весь замок будто с ума сошел от радости. Только и слышно было — живые, здоровые, девочка, маленькая княжна, поздравляем, благодарность Господу!

Князь младенца с рук не спускал. Нянька Алиса разве что не плясала вокруг роженицы и ребенка.

Одна лишь Маргарета смотреть на дитя не могла. В своем дурном помешательстве — мол, наследница! — никто не замечал, что девочка уродлива. Синее тельце, огромная голова в черных влажных волосиках, паучьи лапки — Маргарету оторопь брала от одного взгляда на дитя. «Дитя»! Да какое же это дитя? Мерзкий уродец, чудовище, порождение грязной, тяжелой, топкой тьмы в ее чреве... Как можно ласкать это, брать на руки, умиленно курлыкать?! Маргарету тошнит от одного лишь взгляда, никто не может, да уже и не смеет уговаривать ее приложить к груди мерзкое создание!

На ее счастье, все решили, что у молодой матери это временно, слишком уж тяжелыми вышли роды, не отлежалась она еще, крови много потеряла. Чтож, пусть так и думают, только бы унесли подальше «это» и не пытались о нем даже заговаривать!

Телесно Маргарета чувствовала себя вполне сносно, но все по-прежнему считали ее слабой и больной, и она отлеживалась в постели, лишь бы не видеть и не прикасаться... Ни к своему порождению, ни к князю. Мысли о возвращении на супружеское ложе воротили до дрожи. Снова беременеть? Уж на этот раз она точно умрет. И почему господь оставил в ней этот страшный грех, дал ему вырасти и родиться, и почему не наказал смертью?

Смертью... Маргарета поворачивалась на другой бок, и слепыми глазами глядя в стену, приближала эту мысль к себе так и эдак. Смертью... если уж господь не хочет ее сейчас к себе, то надо избавиться от приплода... пусть Дьявол его обратно забирает! Но как?..

«Доктор!» — вдруг пришло и ухватило за самое сердце. Лекарь, тот самый, который отравил ее этим ребенком! Это ведь он залил в ее чрево грязную болотную жижу, из которой сгустился этот уродец! Пусть явится и заберет то, что сам наделал! Решено! Маргарета вскочила с постели и позвонила в колокольчик. На зов стремглав примчалась бодрая старуха нянька:

— Доктора мне найди, Алиса! — сухо приказала княгиня. — Того самого, что меня от горячки лечил еще у отца моего!

Искать сатанинского посланника долго не пришлось.

— Явился, не запылился, — зло поприветствовала его мрачная Маргарета. Глаза ее запали и лихорадочно горели в неверном свете свечей. Проклятый лекарь поклонился ей, все так же, без всякого выражения на холодном, худом лице.

— Выйдите все вон! — велел он, прежде чем сама Маргарета успела сделать это.

— Подчиняйтесь, чего застыли столбами? — прикрикнула она грубо. Муж не узнавал ее, старуха Алиса тем более, а слуги укрепились в своей неприязни к злой и всем недовольной госпоже.

* * *

— Забери ее, забери, богом тебя прошу, Сатаной заклинаю! — горячо зашептала Маргарета, схватив обеими худыми руками лекаря за ворот.

— Так я затем сюда и пришел, госпожа княгиня Маргарета! — печатая слова, проговорил страшный гость, и темная бездна усмехнулась в глазах его. — То, что продано, должно быть отдано покупателю!

— Ах, вот ты о чем! — зло рассмеялась Маргарета, и оттолкнула лекаря от себя. — Ну и прекрасно, ну и чудесно, красота неописуемая!

Она нервно вскочила с постели, села за туалетный стол и уставилась на гостя у нее за спиной в зеркало.

— И не спросишь, что тебе в уплату предлагается? — все так же сухо осведомился лекарь.

— А мне все равно! — зло оскалилась княгиня. — Мне ничего не надо, только бы от этой богомерзости избавиться!

— Будет сделано, госпожа княгиня! — поклонился лекарь. — Вели принести дитя, а я пойду, — сказал он, и размотал свою котомочку. — Дай мне руки!

Маргарета повиновалась. Мерзкий гость насыпал ей на ракрытые ладони свой проклятый порошок. Быстрыми и точными движениями втер ей в кожу чертову пыль.

— Девочка у тебя в руках задыхаться начнет, а ты заголоси, будто ты и вправду мать ей, — напутствовал он, Маргарета лишь жадно кивала — быстрей бы, только быстрее уже! — И ты тогда вели срочно меня вернуть. А я уже все сделаю.

И лекарь, свернув свою котомочку, вышел. Что-то там пробормотал за дверью, ему невнятно ответил голос няньки. Маргарета ходила по комнате, как пантера на привязи, и боялась коснуться себя невзначай. Когда уже пора звать — сейчас, сразу же, или подозрительно?? Ух, сколько она мучилась, как ее нутро рвало в клочки, и ради чего?? Чтобы это вот мерзкое порождение дочерью своей назвать?

— Алиса! — крикнула она, и остановилась посреди комнаты. — Неси мне дитя мое, да поживее!

«Дитя мое», как ожог по глазам... Что должно делать матери — улыбаться?! Милые слова говорить? Целовать? Ну уж нет, не дождетесь! Если подержать существо Маргарета еще как-то сможет, (и то потому, что в первый и последний раз, руками отравленными), то всего прочего, материнского, от нее и сам Дьявол не жди!!

Принесли дитя. Маргарета себя пересилила, хотя очень боялась просто уронить, отшвырнуть от себя гадкий, писклявый комок. Но взяла, злорадно обмирая — сейчас-сейчас, яд впитаеся в это крохотное проклятье. И делу конец!! Станет она честной женой, в церкви будет так часто, все равно, что поселится, будет молиться денно и нощно, вымолит у Отца небесного себе прощения, и заживет, добрая княгиня, славная госпожа... В утешительных мыслях Маргарета забылась, напоказ укачивая дитя... Как вдруг, ребенок весь искривился, выгнулся уженком, да так, что мать чуть его не выронила, старуха нянька едва подхватить успела.

«Ага! — радостно подумала Маргарета: — Началось!»

— Доктора! — возопила она не своим голосом, — Доктора верните, не успел он далеко уйти!

И падая на руки подоспевшим слугам, кричала, якобы слабея:

— Спасите мое дитя, ребеночка спасите, молю!

И более не желая в этом балагане участвовать, Маргарета прикинулась, что лишилась чувств.

Злодей лекарь моментально вернулся, вынул жалобно пищащую малышку из рук Алисы, и быстро откинув пеленки, с одного взгляда вынес заключение: он должен немедля забрать дитя в монастырь, где есть божья милость и нужные снадобья, а здесь наследница умрет, верной смертью, не пройдет и часа.

Маргарета со злорадным удовлетворением наблюдала за ним из-под ресниц. Наконец-то это черное проклятье закончится!! Ничего в жизни она не хотела сильнее, всем своим истлевшим от мучений сердцем.

* * *

Неделю от доктора не было вестей. Князь ходил сам не свой, метался из залы в залу, приказы слугам отдавал холодно и отрывисто. Те прятались по углам, страшась попасть на глаза хозяину. Хозяйка их совсем не беспокоила — прикинувшись слабой от горя, она снова лежала в постели, листала глупые французские книжки, непристойные для замужней аристократки, но кто посмеет ей указывать? Да всем наплевать, заняты молитвами о здравии княжны. «Черт бы ее побрал, и больше никогда не возвращал!» — ухмылялась Маргарета и прятала книжонку под одеяло, стоило только кому постучать в ее спальню. Радовало молодую супругу князя еще и то, что теперь он, берегший ее большой живот едва ль не весь их брак, теперь вовсе о ней забыл, и супружеского ложа она видом не видывала. «Как все прекрасно складывается, Господи! Услышал ли ты мои молитвы, или это просто удача, но благодарю тебя! Или того, кто это устроил так ловко для меня!» — улыбалась Маргарета сама себе. Ах, то была самая блаженная неделя в ее жизни — она сама по себе, без надзора отца, мерзкого плода в чреве, унылых воспитательных речей Алисы, и с полным правом неисполнять супружескую треклятую обязанность. Да что там ложе, муж к ней даже не заглядывал, и о здоровье ее не справлялся — его занимала одна лишь дочь. «Да не дочь она тебе, сушеный ты корж!» — смеялась про себя Маргарета. «Дьявол знает, откуда она вообще взялась! Господа бы тебе благодарить за избавление твоего дома от черного проклятья! Да только, слава Богу и Деве Марии, не узнаешь ты ничего, а то б еще казнить додумался!»

— Госпожа, проснитесь, умоляю! — трясла ее за плечи рыдающая Алиса: — Господь послал нам страшное горе... — и старуха завыла, прикрывая рот краем платка.

— Что такое? — вскинулась Маргарета: — Ах, это... То есть, дочь? — прохрипела она, спросонья пытаясь натянуть на лицо подходящую маску, но к ее досаде, не очень получалось. Алиса только трясясь, горестно кивнула.

— О, нет, о боже, — запричитала Маргарета, и темный гречишный мед разливался внутри нее: Слава тебе, Господи! Только бы не видеть ее больше никогда, никогда, никогда...

Так оно и вышло. Доктор привез заколоченный игрушечный гробик: встречайте, померла ваша наследница. Князь требовал его открыть, взглянуть в последний раз на единственное дитя свое, но проклятый старик не дал. Князя оторопь взяла — как ты смеешь, гнусный черт, мне, владыке твоему указывать? Но лекарь жестко и неумолимо стоял на своем. Дорога из монастыря в замок долгая, тело уже естественными процессами пошло, нет никакой надобности на это смотреть, дочь твоя князь, на небесах, оставь!

— Но ее же не успели покрестить! — в ужасе отшатнулся от старикашки князь.

— Об этом не мучай сердце отцовское свое, — возразил все так же строго старик: — В монастыре об этом заблаговременно позаботились, крещенной отошла она в руки господа!

Маргарета безутешно рыдала, и в том не было особого труда — лекарь незаметно ни для кого продал ей треть унции едкой какой-то гадости, которую княгиня в прекрасные глаза свои втерла, и вот она — образцовая материнская скорбь. Полюбуйтесь, люди добрые!

Ну что делать, бог дал, бог и забрал. Долго горевать, когда нет еще наследника у князя, не получится — а Маргарета так хотела бы оттягивать этот злополучный момент до второго пришествия. А лучше всего, чтобы муж совсем о ней забыл. Уехал бы на войну, сразу с похорон, и не вернулся.

«Вот бы и тебя проклятый черт, Дьявол забрал!» — думала она, злобно сверля взглядом потолок супружеской спальни. Но больной больше не сказывалась, так и гнев навлечь недолго. Какому князю сдалась вечно больная женушка? Она здесь не красоты ради, а наследника для. Маргарета это отлично понимала. Эх, какая же бездонная, бесконечная пропасть пролегла между Маргаретой-женой, и Маргаретой-девушкой. Всю душу ей проклятый плод изьел, ничего от той Маргареты, девочки своего отца, наивной душистой фиалочки не оставило!

Время шло, женские дни Маргареты приходили исправнее, чем весна за зимой и осень за летом. Князь становился все мрачнее и терзал жену каждую ночь не по одному разу. Она знала, что муженек ее стал тайно принимать некие снадобья, сомневаясь в природной силе своего семени. К Маргарете выстроилось полсотни разномастных лекарей и шарлатанов. Ничего препятсвенного для беременности проходимцы не находили, а она продолжала равнодушно глядеть в потолок, что на осмотрах этих унизительных, что в еще более гнустной постели супружеской.

Разумеется, она «усердно» молилась утрами, вечерами и в любую минуту, свободную от надуманных своих господских дел, вместе с нянькой Алисой, о том, чтобы Господь сжалился и послал ей ребеночка, наследника для князя и материнскую честь для нее. Но фигу в кармане держала исправно, то и дело поминая черта, дабы молитвы ее, никоим образом и ни единым словом не просочились на небеса...

Когда в один прекрасный день она не обнаружила крови там, где положено, сердце ее чуть не разорвалось от томительного ожидания — нет, нет, только не это, лучше лиши меня титула, и мужа, и отправь на кухню посуду мыть! — упрашивала она, то ли господа, то ли черта, сама не знает! Лишь бы помогло... А может, позже?? Ведь бывает же, что не день в день...

Каково же было ее счастье, когда назавтра проснулась она в липкой, теплой, лужице! Кому только свечку ставить? На всякий случай, Маргарета перекрестилась и справа налево, и в обратную сторону. Кто бы ей не помогал, а он здесь!

Вечером она стояла перед князем, потупившись, виноватая, покорная жена. Как же князь негодовал, как злобился! Он хотел было даже избить ее, но остановился вовремя. А если бы вдруг углядел сквозь заволоченные гневом глаза, что жена его бесплодная довольно улыбается, под покрывалом упавших на лицо волос... То наверняка, тут же на дыбу ее отправил. Маргарета же осторожно рукой шевельнула, и тайно вынула из складок платья слезное снадобье, прикоснулась к глазам. Рыдала она так натурально, так убедительно, что князь поверил в ее тоску и раскаяние полностью. Попытася грубо утешить, даже нелепее, чем то делал ее отец, поцеловал в лоб, и отпустил, со словами: «Мы будем усердно молиться и завтра снова попробуем!»

«Дурак, завтра самый бесполезный день для зачатия!» — хохотнула про себя Маргарета, и исчезла за дверью. Ей хотелось танцевать и пить вино, и... да бог знает, чего еще, но продолжая ломать площадную комедию она семенила в свои покои. «А может, снова вызвать лекаря, и выторговать у него бесплодие?» — мелькнула коварная мыслишка. «Нет, наверное, лучше принять чего-нибудь, для зачатия мальчика, а там уже и бесплодной себя сделать, после сына муженек от меня отстанет, а что не рожаю больше — сам виноват, я свою плодовитость уже доказала!» — решила Маргарета, и кивнув сама себе, на том успокоилась.

Но доктор этот вдруг пропал. Как в бездну канул. А может, в Ад свой родной отправился! Кто его знает, может, он и не человек вовсе? Эх, жаль, а ведь Маргарета его чуть ли не другом своим считала. Уж не врагом, точно! Скорее палочкой волшебной своей собственной. Сколько он ей добра сделал, тем, что дитя чертово унес! «Ну, да и пропади он пропадом, я и сама что-нибудь придумаю», — решила Маргарета, и отпила глоток красного вина из золотого кубка. Она все чаще вспоминала этот весьма действенный способ пережить супружеский визит. Князь будто и не замечал ничего, да от него самого вином разило так часто, что Маргарета совсем перестала скрываться, и требовала подать еще бутылку без всякого зазрения. Она залеживалась в постели все дольше, ленилась даже отдавать приказы слугам, все на свете поручив доверенной няньке Алисе. Что воля, что неволя — княгине было уже все равно.

Однажды, раскрыв тетрадь с пометками о «грязных днях», она обнаружила, что уже год прошел. «А я и думаю, чего они в траур приоделись, кого опять черт прибрал?» — усмехнулась мрачная, отекшая, нечесанная госпожа. Год... всего лишь год, а будто сто лет назад... Хотя нет. Сто лет она еще могла представить, а вот год этот, в голове не укладывается.

— Значит, год... — задумчиво проговорила Маргарета, и пригубила еще вина. А наследника как не было, так и нет. Не хочет, проклятый, поселяться у нее в чреве.

— Да и кто захочет, после того, кто там побывал? — сказала она сама себе.

«А ведь это не я, не мое чрево проклято!» — вдруг поняла она: — «Это муж мой, дрянной, испорченный! Это ведь его семя негодное, как его в меня не заливай, не прорастает! Я ведь свою сделку выполнила, дитя продала, и даже взамен ничего не потребовала! А дочь-то не его была! Она от грязи докторской завелась, тьма ее породила, не я! Я всего лишь выносила! Не отец он ей, не отец был!» — Маргарета, ошарашенная этими внезапными, такими логичными и правильными мыслями, заходила по комнате, неосторожно проливая вино на толстый пушистый ковер. «А это значит... что и не будет у нас никаких детей!» — обрадовалась было княгиня, но быстро одумалась: еще это значит, что ее обвинят в бесплодности, а рано ли, поздно ли, но обвинят, и князь с ней разведется... или того хуже, в монастырь сошлет! Так как же быть?!

Мысль эта вьелась в Маргарету намертво: засыпала и просыпалась она с этим вопросом на губах. В каждом всплеске вина чудилась ей эта фраза — «как-же-быть», и бокалы звенели «какже-быть-быть?», и птицы в открытые окна пропевали одно: «какже, какже, какжебыть?». А однажды на подоконник села огромная, с гуся, ворона и проорала, глядя на Маргарету злыми, блестящими бусинами: «КАК ЖЕ БЫТЬ??». Проорала, и без всякого почтения к ее высокому титулу, развернулась хвостом и улетела прочь. «Ты-то прочь летишь, а мне с этой тяготой тут оставаться!» — с тоской посмотрела ей вслед княгиня.

Не выдержав, она поделилась ужасом своим с нянькой Алисой:

— Так как же мне быть, старуха?? — стукнула она по столу отпустевшим кубком.

— Да это уж давно всему двору ясно, госпожа моя, — сочувственно покачала головой нянька. — Что не в тебе беда закопана, ты ведь первым дитятком перед богом и мужем отчиталась, упокой господи ангелочка! — и старуха перекрестилась.

— Упокой господи... — машинально проворчала Маргарета. — А делать-то что?

— Дак знамо, что, — проворчала ей в тон нянька: — Детей делать, наследников!

— Да как я их тебе сделаю, — вскинулась Маргарета: — Ты в своем уме?

— Погоди гневиться, дорогая моя, — урезонила ее старая: — А подумай, не один князь на свете из мужского рода, — и примолкла, внимательно глядя на свою любимицу.

— О чем это ты сказать мне пытаешься? — всмотрелась в нее Маргарета.

— Да о том, о чем ты уже сама поняла! — пождала губы Алиса.

— Кто?! — выдохнула Маргарета. И как она сама этого не придумала?? Очевидное же решение!

Слово за слово, и сговорились коварные женщины на княжеском охотнике, что дичь к столу поставляет.

— Красавец, — приговаривала Алиса, — а главное, лицом и статью на князя похож! Молодой, ладный, и дети у него в деревне есть, так что, дело верное!

* * *

Маргарету уговаривать не пришлось. Нетерпелось ей скорее с гнетущим вопросом расправиться. «Раз Бог не желает в жизнь мою несчастную вмешиваться, я сама ее правильным путем выведу!» — решительно сказала себе княгиня: — « А с Дьяволом, коль скоро его это затея, мне не в первой дела обстряпывать!»

За дело княгиня взялась без проволочек, чем бы ей эта сумрачная и позорная затея не обернулась. Или пан, или пропал, а ей вся эта волокита намозолила. Да и чего тянуть, когда благополучный исход рядом ходит?!

«А не соврала старуха-то!» — ухмылялась княгиня в свой вечерний бокал. Охотник и правда оказался красавец и... ну нет, стыдные подробности Маргарета даже себе повторять не будет. Бог не видел, а Дьявол точно был там, с ними... супружеская измена оказалась делом таким нехитрым и быстрым, что Маргарета диву далась! Как все просто, и даже скучно... она ожидала, что небеса разверзнутся, если уж дотоле терпели ее страшные проделки. Но... нет. Нет, как нет. Молчат небеса, равнодушные, ничто их не трогает. А раз так, Маргарета выждала пару коротких, полупьяных, тревожных дней, и снова с охотником встретилась. Тот задачу свою гнустную без единого вздоха выполнил (не чета назойливо пыхтящему князю!), отвернулся, пока Маргарета юбки оправляла, и вдруг упал на колени — прости, мол, госпожа, а не буду я больше с тобой греху предаваться, бог накажет — а страшней того, князь прознает, и голова молодая с плеч!

— Окстись, дурак! — замахнулась на него Маргарета его же плеткой. — С какого окна ему надует об этом?! — и ударила парня так, что он, рослый и сильный, покачнулся.

Маргарета стояла перед ним, и задыхалась, вся горячая, как в бреду, до того ей понравилось сделанное! До кружения золотых мух в глазах, до сладкой боли внизу живота...

— На меня смотри, подлец! — велела она, и подняла его подбородок концом хлыста. Охотник послушался. И так красив он был, так желанен для растерзания, этот мужчина, весь из туго сплетенных мышц, и звериного достоинства! Так ненавистен Маргарете, в своих черных кудрях у высоких, крутых скул! Так похож на мужа ее треклятого, что мучил и выламывал ее ночами в поганой постели своей!

— Ах ты, волчья кость, кровопийца! — прошипела Маргарета, и ударила его по лицу. С большой радостью смотрела она, как потекла кровь, и закапала к ее ногам...

А как же хорошо ей было! Как вольготно... будто все косточки в теле расправились, каждая жилочка на свое место встала. Вот почему мужчины так крепко держатся за свою любимую игрушку — войну! Вкус крови сладок, до дрожи, до исступления... «Стыдно ли мне?» — задавалась вопросом Маргарета, и пыталась отыскать в себе хоть легкий след, хоть отзвук тягости содеянного. Один лишь дивный покой, будто горячим маслом пропитали все ее тело, от кончиков пальцев ног до макушки. Она будто плыла в медовом вине, так хорошо, так благостно ей было...

* * *

Она избивала охотника до тех пор, пока он не упал, истекая темно-алыми ручьями, к ее ногам и не затих. Чертова тварь, ни единого всхлипа, ни слезинки! Маргарета даже проверять не стала, не убила ли она его? Только влажную прядь со лба откинула, перевела дыхание, и швырнув на бездыханную жертву свою тяжелый кнут, удалилась.

Мужчин Господь благословляет на убийство целых народов, какими бы нечистыми те не были — но смерть есть смерть. Так неужто охотник был свят, что его не за что было наказать? Маргарета усмехнулась, и покачала головой. Господь, — тут она подняла глаза к вечернему, теплому от закатных лучей, небу, — добрый и холодный Господь и ей простит, как прощает он мужчинам бесчинства их и злобу.

В палаты свои унылые она возвращаться не желала, и все бродила, бродила довольная и беспокойная в увядающем на первых заморозках розовом саду. Кусала губы, то и дело поглядывала на руки свои, со следами его крови. Подносила их к губам, нюхала... такой знакомый, и такой другой запах волновал, и словно томные, густые, влажные сумерки окутывали ее. Она не замечала холода, она не слышала легкого хруста инея под шелковыми сапожками. В ее мирке царило нежное лето. Ей открылся сад невиданной, обольстительной красоты, сокрытый только для нее в королевстве Жестокость.

В постель она легла без обычного бокала вина. Теперь ей вино нельзя. Невозможно знать так скоро, но как и в тот первый раз, Маргарета уже знала, что все удалось. Она потрогала пока еще плоский живот. У нее будет сын! У нее и охотника. Но он унесет свое отцовство в могилу. Маргарета об этом позаботится! Только поиграет с ним чуток... Еще совсем капельку... и найдет способ извести его в преисподнюю.

* * *

Ночью Маргарету будто что-то в бок толкнуло — о, Господи, князь! Князь, который уже три дня к ней не заходит, и к себе не вызывает! А если он так и будет тянуть, отвергая Маргарету как жену, то как ребенка обьяснишь? Фу, проклятие, как-то надо подобраться к нему... княгиню аж передернуло — снова эта мерзкая возня. А самое сложное, как, ну вот как ей напомнить о его обязанностях мужа, и господина?

Решение пришло само. За обедом, Маргарета выждала приличное время, и пошла в атаку:

— Господин мой, народ ваш страдает без наследника, как и бедная жена ваша, покинутая вами! — сухо и скорбно проговорила она, и подняла глаза от блюда с речным окунем. Князь сидел мрачен и согбен, словно ему было не сорок три года, а все семьдесят.

— Господин мой, — продолжила было Маргарета, но князь поднял руку. Маргарета моментально замолчала, повинуясь, но глаз не опустила. Ее супруг помолчал, взял бокал, покрутил его. Маргарета ждала.

— Сегодня, княгиня, — наконец устало проговорил он.

— Благослови Господь наш союз, — с фальшивым рвением перекрестилась Маргарета. «Да он уж благословил, но тебе, трухлявый ты пенек, это знать пока ни к чему! А вот через месяцок я тебе знатно обрадую!» Перед глазами у нее вдруг встал образ настоящего отца ее ребенка, согнутого, с опущенной головой, на коленях дрожащего от молчаливой боли у ее ног... и живот свело больно и сладко, так, что она ахнула, не сумев сдержаться. Украдкой глянула на князя, но он как застыл над бокалом, так и сидел угрюмым филином. Да тут хоть в пляс пустись, он не заметит! Маргарете все это неудержимо надоело, и она встала из-за стола, даже не спросив разрешения. А зачем, коли порядок в этом замке давно прахом пошел?

* * *

Наутро Маргарета отправилась якобы на прогулку, а сама втайне высматривала и осторожно выспрашивала челядь про охотника. Но люди ей кланялись, почтительно мяли шапки, перетаптывались с ноги на ногу, и все, как один, полными дураками прикидывались — не знаем, мол, госпожа, о ком это вы? Ох, как же ей хотелось всех этих чурбанов на кол посадить, псам скормить! И затаив злобу, она велела позвать к ней няньку Алису.

— А скажи мне, старая, куда подевался тот человек? — спросила она, глядя прямо перед собой, чтобы для случайного глаза, коих повсюду множество, все как самая благочестивая беседа выглядело.

— У жены он, в деревне отлеживается! — так же глядя вперед, с напряженной улыбкой ответила Алиса: — Перестаралась ты, матушка!

— Я-то что ему сделала? — наигранно всплеснула руками Маргарета.

— Ничего, ничего, — заторопилась нянька: — Это я заговариваюсь, госпожа моя, язык старый, сам метет!

— Ну, то-то же! — кивнула Маргарета. Так вот оно значит, как... Живой. Тогда вопрос еще один.

— Алиса, найди мне теперь кое-какого человека, не из княжеских, чтобы к охотнику мог зайти, с поручением, и сгинуть, как и не было!

— Господь с тобой матушка! — в ужасе уставилась на нее нянька и перекрестилась.

— Не стой истуканом, челядь глазеет! — с легким смешком, будто разговор о пустом идет между ними, взяла ее под руку Маргарета. В ответ нянька неуклюже захихикала, и ойкнув от боли — так госпожа сжала ее локоть, — двинулась следом за воспитанницей.

— А чего я, по твоему разумению, должна за так его отпустить, безгрешная ты моя? — прошипела княгиня. — Может, еще золотых отсыпать, жене на сережки?

— Вот и отсыпала бы, чего же убийц посылать? — горяче зашептала Алиса.

— И произносить таких слов не смей! — рассмеялась в ответ Маргарета, смехом невинным и звонким — ни дать, ни взять, милую шутку услышала. — А будешь спорить, я найду, чем тебя убедить! — зловеще улыбнулась она.

Но исполнением своего паучьего поручения Маргарета не интересовалась — отдала приказ, значит, не ослушаются! Лень и докука ей еще и следить за тем, куда и как ее поручение отправилось.

Теперь ее заботило лишь одно — как поэффектнее до князя свой пока еще совсем плоский живот донести. И стоило бы, конечно, дождаться, когда «те самые» дни не наступят, и тогда отправить Алису вопить от радости — мол, господин, счастье-то какое вам Бог послал! Да только сможет ли она теперь достоверно прикинуться?.. Э, нет, лучше самой Маргареты никто не справится! И княгиня решительно приступила к делу. За завтраком почти не ела, хоть и терпела зверский голод — точно, мальчик внутри нее растет, пищи требует! Кривила нос от ароматной оленины, отвегала соблазнительную запеченую с яблоками утку, и даже любимую пастилу от себя отодвинула, проглотив слюнки. Князь ни единой сценки из ее театра не оценил, да и заметил ли вообще, что Маргарета здесь? Чтож, Маргарета так запросто не сдастся! И когда князь поднялся из-за стола и собрался было выйти, она тоже торопиво поднялась, схватилась за живот, и красиво закатив глаза, томно охнула и аккуратно изобразила полуобморок. Князь раздраженно шагнул в ее сторону, и княгиня вся подавшись к нему, рухнула в богом освященные, ненавистные обьятья.

— Воды, воды несите, олухи! — кричал князь: — У княгини обморок!

«Бесчувственную» княгиню отнесли в покои и снова уложили в кровать — ее личное осиное гнездо, где она копила свой яд. Довольная Маргарета слышала, как слуги шушукаются, принимая ее за спящую — понесла госпожа, дай бог доброму князю наследника! А ей самой даже и говорить ничего не пришлось — ну не прелесть ли?

Явился врач, ощупал живот, заглянул в зрачки, пошуршал Маргаретиной ночной сорочкой, позвенел инструментами.

— Да, несомненно, это беременность! — утвердительно качнул клочкастой бородкой. Маргарета притворно ахала, будто и сама не догадывалась. «Как распрекрасно, однако же!» — усмехалась в одеяло она, — «как благодатно, что врачи не умеют видеть сквозь плоть и не имеют способности определять истинного отца ребенка!»

И содрогнулась, и прикрылась одеялом с головой от ужаса — а то б в ту, сатанинскую беременность, ее бы на костер живую отдали...

Князь снова летал от счастья, доверчивый старый черт. Каждый день сам лично заходил справиться о самочувствии драгоценной племенной своей коровушки.

Отец Маргареты явился поздравить счастливых супругов — еще один старый черт. Маргарета почему-то была не рада его приезду, хотя всегда считала, что любит и почитает родителя, как то велит сам Бог... Но где нет бога, там нет и велений Его.

Ну, чтож, пусть веселятся, для них ведь Маргарета старалась. Но если б кто ее спросил, она б сказала, что не надо бы лишнюю пыль поднимать, до времени родов вообще о ребенке даже заговаривать, не то, что праздновать! Она сама даже за пиршественный стол с отцом и мужем не села. Ей хотелось одного — спрятаться, запереть все ставни, закрыть все шторы, и молчать, и никого не пускать к себе. Чтобы ни бог, ни дьявол о ее ребенке не задумывались и ни-че-го не делали — ни хорошего, ни плохого! Просто, дайте ему родиться, благополучным, пухленьким, как у сотен и сотен княжеских крестьянок...

Маргарета на свой живот даже не дышала, и старалась не прикасаться и разговоров о наследнике избегала, как могла — боялась даже засыпать, боялась просыпаться. Она сама себя заточила в темнице, занавесив все окна, и отослав от себя всех слуг, одну лишь старую Алису при себе оставила. К ее досаде, иконы все-же пришлось оставить, и даже неохотно преклонять колени, считая про себя до ста, чтобы Алиса не приставала с расспросами и укорами — мол, как так, неужто наследнику защита божья не нужна, с чего вдруг княгиня молиться перестала? А Маргарета точно знала, этому ребенку Бог помогать не станет, неправедно зачатому. «Неправедно... зачатому...» — проплывали мысли, чарующие, как медовые песни и грязные, как последний изношенный пес из княжеской охотничей своры. Маргарета томилась по охотнику. Не по нему самому — на несчастную челядь ей наплевать, но вот глаза его, когда он смотрел на нее, зло, вызывающе, и губы его, с которых кровь так капала, так и текла к шелковым сапожкам Маргареты... Ах, если б можно было повторить! Найти другого, молодого и сильного, дерзкого и красивого лицом, чтобы рассечь жесткой плеткой губы тонкие, и брови соболиные... Но нет, от одних лишь мыслей в утробе пламя вспыхивало и Маргарета ахала, хватаясь за потревоженный мечтами живот. Нет, нельзя, нельзя! Не приведи бог, роды преждевременые вызвать...

Маргарета дни до родов отсчитывала, не терпелось ей оставить позади тревоги и страх, увидеть, наконец, свое живое и благополучное дитя. А живот неуклонно рос, и вместе с животом росла ее нежность и любовь к тому созданию, что зрело и наливалось тяжестью, словно тугое и теплое, темное яблоко внутри нее. Как презирала и отвергала до дрожи омерзения она первое дитя, которое ни разу своим не назвала, так обожала она этого мальчика. А это мальчик, иначе быть не может, ведь у охотника в деревне уже то ли две, то ли три девочки — хватит с него! И им с князем безусловно, необсуждаемо нужен сын! Маргарета впервые чувствовала себя счастливой, и таким новым, совершенно небывалым чувством наполнялось все ее существо, что хотелось клубочком у камина сворачиваться, гладить живот и урчать, как довольная, огромная кошка. Телесно Маргарета так прекрасно себя чувствовала, ни капли дурной тяжести, ни единого позыва тошноты! С невероятной, как летнее небо над княжескаими лугами, нежностью, она ощущала первые толчки своего мальчика, и даже когда он давил пяточкой ей на органы, от боли только смеялась, тихим, теплым смехом влюбленной до безумия матери...

Да, Маргарета знала о дурной примете давать ребенку имя заранее. Но она была совершенно, кристалльно уверена, что на этот раз все у нее получится, и поглаживая свой живот, как самое немыслимое сокровище в мире, шептала:

— Луций, Луций, свет мой, мальчик мой Луций, свет мой, дитя мое Луций!

Она так хотела этим именем, настоящим, земным, человеческим, закрепить его в мире! Привязать его к земле, обеспечить его реальность!

Так и нежила, лелеяла свое волшебное, всемогущее чрево Маргарета, так и напевала ему, так и обнимала его и гладила, и в шелка кутала, и в меха, и просила — будь, только будь, дитя мое, а я тебе все отдам, что есть и чего нет у меня, найду на том конце земли и прикажу тебе в колыбельку положить, ты только будь!

В положенную ночь, ни раньше, ни позже, Маргарета проснулась в теплой, густой, как масляная ванна, луже. Роженица открыла глаза и позвала:

— Алиса!

Блаженная улыбка растянула губы княгини: началось! Она настроилась на боль и долгие-долгие корчи, вдохнула поглубже и пообещала себе вынести все, все, что угодно, ведь скоро она возьмет на руки свое душистое, ненаглядное чадо! Пусть ее разрывает на части, пусть изойдет она кровью и поджарит адская сковорода — не страшно, не тоскливо, одна лишь радость на сердце и предвкушение встречи с ее Луцием!

Но, вопреки ожиданиям, княгиня только охнуть успела, как все и закончилось.

— Это сын? — с жадным беспокойством смотрела она на крохотный комок в руках повитухи: — Почему он не плачет? — ожгло вдруг. Он же не плачет?! — Отвечай!!

Да, это был заветный мальчик. Повитухи бились над тельцем долго, пытались так и эдак заставить его дышать. Никаких причин, ничего, что бы мешало ему жить, но... Бог решил отомстить Маргарете за сделку с Сатаной, и за супружескую измену.

— Черт бы его побрал, вашего бога!! — кричала Маргарета, хриплым, звериным криком. Первой же повитухе, решившей ее успокоить, она сжала руку так, что тонкая кость в запястье молодой и сильной женщины, хрустнула.

Князь весь почернел лицом, и надолго застыл, где стоял, когда вышел навстречу повитухе, робко шедшей с дикой, страшной вестью... Когда вдруг очнулся, то сухим, полумертвым голосом велел высечь и бросить в темницу ни в чем не повинную черную вестницу.

Маргарета исходила волчьим плачем, ломала ногти до крови, металась и рыдала, и выла, выла... Ей хотелось умереть, сейчас же, немедленно, догнать свое уходящее дитя, хотя бы взглянуть на него, каким он был? А потом сразу можно и в ад отправляться, но только бы одним глазком взглянуть не него, прошептать ему — Луций мой, Луций, свет, дитя мое...

Горе и ярость ее выламывали так, что только два крепких дворовых мужика сумели уложить ее в постель и удерживать, пока повитуха вливала насильно в окровавленный, искусанный рот княгини вываренное на маке молоко. Скоро Маргарета ослабела и затихла. Последний жалобный всхлип вырвался из несчастной груди ее, и она уснула. Спала она долго, никто не считал — чем дольше, тем лучше, лишь бы сонной смертью не ушла. Но к горькому сожалению Маргареты, этого не случилось. Она благополучно пробудилась, опухшая, безобразная, почерневшая. Осмотрелась глазами дикими и безумными, и тотчас потребовала новую порцию макового дурмана. Она надеялась, что опоит сама себя чрезмерно, и наконец умрет во сне. А пока не умерла — спать, и во сне нежно сжимать в руках, лелеять свое душистое дитя, вдыхать его теплый, сладкий аромат, целовать нежнейшую макушечку, ловить губами прозрачные пальчики... во сне Маргарета была так счастлива! Безграничное море нежности затопляло все ее существо, и любовь, и обожание такой силы, которое может испытывать только мать...

Пробуждения же... их бы и сам Сатана не смог придумать мучительнее. Явь, где нет его, нет маленького, крохотного ее божества, ее живого, трепетного сердечка, Луция... Никаких проклятий не хватит, чтобы проклясть реальный мир так, как Маргарета того хотела бы. И она молчала, ни единого слова, ни слабого звука не издав с тех пор, как оторвали от нее дитя ее, и она отвыла свое. Горло ее усохло за ненадобностью, веки склеились, и вся пустая негодная оболочка, называемая телом, больше была ей не нужна. Если бы не смрадная свора челяди вокруг, княгиня непременно бы со всем этим покончила... Смерть казалась ей благословением, благоуханной дорогой в розовый сад, где ласковое дитя ее тянет ручки к ней и улыбается беззубым ротиком...

— Лекарь... — с этим словом на губах проснулась она однажды. Не открывая глаз, она повторила громче, как могла: — Лекарь!

Сиделка, что дремала в кресле няньки Алисы, недовольно открыла глаза:

— Чего изволите, госпожа? — прохрипела она спросонья.

— За лекарем мне пошли, Алиса знает, за каким, — не открывая глаз, велела Маргарета. И вдруг поняла, что не так:

— Где Алиса моя?

Но глаз не открыла. Видеть эту комнату — как ножом по сердцу.

— Так это... — замялась сиделка: — Она того... померла!

— Как, и она туда же? — вяло покачала головой княгиня: — Предала меня.

Кто же теперь будет ей лекаря искать? И кому она теперь вообще нужна на этой земле?

— Слышишь, хочешь как хочешь, а лекаря мне ищите, и быстро! — махнула она костлявой, усохшей рукой.

— Слушаюсь, госпожа! — пробурчала сиделка, зашаркала прочь и дверь за ее спиной скрипнула. Одна, совсем одна на всем белом свете Маргарета... И никто ей не поможет, яду не подаст. Только на лекаря надежда, да где ж его, проклятого, искать? Как звали его, откуда он? Небось, Алиса знала.

Как Маргарета и думала, без Алисы сатанинского посланника никто не нашел. Говорят, искали по всему княжеству, и в соседние посылали, но тот как сквозь землю провалился. Ни одна живая душа о таком не слышала. Что делать челяди — есть приказ, надо исполнять — притащили к постели больной какого-то доктора. Якобы, любых напастей знаток, справится.

— Он госпоже Маргарете пульс принялся щупать, она глаза открыла, докторишку расфуфыренного оглядела, и как заголосит — не тот это, не тот, уберите, кричит, прощелыгу от меня! — сплетничали служанки по углам. — А который тот, черт его разберет! Сколько их тут уже побывало! Хилые они, эти господа! Да и сама княгиня уже совсем того... умом тронулась прости Господи!

* * *

Маргарета дотлевала, как уголек. Ни лекарств, ни еды в нее даже силой уже влить не могли. И князь, смирившись с горькой судьбой, принял испытание господне, как есть, и велел не спорить с умирающей. Давать ей только то, что сама попросит, и будь, что будет.

Едва не гроб колотить ей и поминальную заказывать собрались а Маргарета вдруг встала. Белым, исхудалым, призраком поднялась с мокрой, провонявшей полусмертью постели, и встала перед образами, за спиной святого отца, который как раз молился, то ли о ее здравии, то ли заупокой. Закончив, тот повернулся, и с криком, закрывая лицо широким рукавом, отшатнулся, уронил канделябр. Покрывало, обрамляющее иконы Божьей Матери и Сына ее вспыхнуло и занялось так весело, что Маргарета рассмеялась. Сама от себя никак не ждала, но вдруг стояла в полный рост и хохотала, как живая и настоящая! Она ощущала в себе безумную силу и решимость побороть эту чертову жизнь, сломать хребет своему проклятью, раз уж оно Маргарету доломать не смогло!

И сама, своими ногами пришла в спальню князя.

Ребенок! Новое, родное дитя, вот что нужно ей. Не мытьем, так катаньем, не справится князь — опять найдет псаря, водовоза, лошадника, да черта самого! Но получит дитя, живое и здоровое! Так что пусть князь поторопится с новым зачатием, пока его слуга первый попавшийся не опередил. А уж это легко устроить, и без Алисы, царствие ей небесное, покойнице. «И то хорошо, будет кому моего Луция ненаглядного няньчить, нянька-то она хорошая!» — думала Маргарета, укладываясь в супружескую постель. Князя не было, но ничего, она подождет. Никуда он не денется, не захочет ее иссохших, безобразных прелестей — припугнет оглаской, что не хочет свой святой долг выполнять, собственные слуги засмеют!

Она больше не будет ни у бога требовать, ни дьявола умолять, сама справится. С этими друзьями связываться — только страдать, а толку никакого!

И снова все получилось, да так быстро, что даже сама Маргарета не ожидала. В первый же месяц не пришли «те самые» дни, «красные гости», как их называла ее нянька Алиса. «Эх, Алиса — Алисушка, зачем ты так, не с кем и словом по-человечески перемолвиться... Присматривай там за моим сыночком, будь ему такой же доброй матушкой, как мне была! А я теперь здесь нужна, Розочке моей! Да, так я ее и назову, а князь как хочет, пусть вторым именем окрестит. А для меня она — Роза», — говорила себе Маргарета и плоский живот свой гладила. Ничего, это он сейчас пустой, пока Розочка моя размером всего лишь с драгоценную жемчужинку, а скоро... скоро, и оглянуться не успеешь! Да и нечего тут оглядываться, надо беременность благополучно выходить!

И Маргарета принялась за дело. Снова велела закрыть все окна, и занавесить шторами. Положить побольше книг у изголовья, да не ерунду пустую, французскую, а легенд и преданий, о великих королях, и прекрасных девах, о далеких городах небывалых, и божественных чудесах! Только чтобы правды поменьше, не нужна ее дочери правда про этот мир, уродливый. Уж Маргарета постарается, чтобы Роза родилась, как королевское дитя, и с самого первого дня ничего дурного никогда — никогда!! — не знала.

За высокими стенами спрячет ее, и будет оберегать, как волчица, как Матерь Божья, и никакому злу ее не отдаст!

Будто сама природа услышала Маргарету и решила помочь. Зима укутала замок в пушистые белые меха, баюкала его и ласкала своими волчьими песнями. Отяжелевшая, налитая княгиня сидела у камина, грела ноги, кутала живот в меха, тревожно и сладко прислушивалась — что там, внутри, все ли хорошо?

«Всееее, благословееееенная княгиня, всеееее Маргареееета, хорошо, хорошо, хорошшшшооооо...» — пели ей вьюги в каминных трубах, и она верила. А иначе быть не может.

До весны беседовала Маргарета с Зимой, вместе с ней свой натянутый барабаном, огромный живот лелеяла.

А уже по размокшей, мерзлой слякоти, чавкая копытами привезли княжеские лошади доктора. Крупный, с округлым животом и первой сединой, человек с повозки спрыгнул и под вой сиделок:

— Скорее, доктор, скорее, совсем плохая она, крови много! — торопливо проследовал в спальню роженицы.

Маргарету он нашел без сознания. Кровь насквозь пропитала ее постель, и даже на пол стекала. Осторожно и быстро осмотрел ее доктор, и неутешительно лязгнул на столе стальными, похожими на пыточные, инструментами. Сиделка, которая его привела, охнула, и отшатнулась.

— Милая, не будь дурочкой! — строго сказал ей доктор: — Неси воды горячей и холодной, и полотенца, много!

Но сиделка только тупо уставилась на бесчувственную Маргарету.

— Ну? Живо! — крикнул на нее доктор, только тогда служанка очнулась, и боком вывалилась из спальни.

Младенец не кричал... синий, больше похожий на трупик чем на новорожденного, комочек в руках доктора.

Но опытный врач аккуратно за ножки дитя перевернул вниз головой и по попе, размером с горошинку, осторожно отшлепал:

— Что же вы, ваше княжеское благородие, негодница, только родились, а уже родителей так пугаете? — отчитывал он тихо и ласково младенца, и... случилось чудо! Будто услышав, дитя закричало!

— Господи Иисусе и Матерь Божья, — всхлипнула сиделка, и закрыла рот рукой. По толстым щекам ее текли крупные, искренние и горячие слезы.

— Девочка, — кивнул доктор, довольный. И сиделка подхватилась было с добрыми вестями к князю. Но притормозила... А что, если князь, который так наследника ждет, велит ее ни в чем не повинную вестницу, высечь? Или того хуже... Э, нет, с этими господами лучше дел поменьше иметь! — смекнула она и с криком — «Дочь, княжна, девочка родилась!» — поснеслась по всем закоулкам замка, только бы подальше от княжеских покоев! А там, глядишь, кто другой донесет до господских ушей то ли благую, то ли дурную весть!

— Ну, как она? — беспокойно наклонился к эскулапу князь: — Когда еще рожать сможет? Наследник нам нужен, не девочка!

Доктор только ученой головой покачал. Аккуратно пухлые руки над тазом сполоснул, и кровавая пенка натянулась нарядной пленочкой на поверхности воды.

— Видите ли, мой господин, — начал врач, излишне тщательно натирая полотенцем каждый палец: — Дитя ваше, скажу прямо, хилое, но крупное! Родовые пути княгини сильно пострадали. Проще говоря, чрево ее изрядно изорвано. Сожалею, князь, — наконец поднял на князя глаза доктор, жестко и уверенно: — Но с прискорбной твердостью могу вам сказать одно — княгиня к деторождению более совершенно не способна.

— Как?! — взбеленился князь: — Да ты что, драный пес, несешь?

— Вы, конечно, можете пригласить иных ученых лиц, и удостовериться в сказанном мной, но уверяю вас, как бы ни страшился я вашего гнева, мой господин, а свое заключение назад не возьму! Княгиня отныне единственного ребенка мать, не более!

Князь кулаки сжал, но промолчал. Кивнул сурово, кошелек тугой на стол бросил, доктору за работу, и вышел прочь.

Доктор мешочек подобрал, и убирая его в сумку, через плечо велел челяди:

— Кормилицу ищите, немедленно! Княгиня кормить сама не сможет, слаба! Но и священника можете не держать, опасность миновала. Все, что нужно княгине и новорожденной княжне, это покой и забота. При малейшем кровотечении и лихорадке посылайте за мной немедленно! А в основном, вовсе не трогайте, чем больше они обе будут спать — тем всем лучше.

Словно не смея спорить с авторитетом доктора, обе пациентки послушались. И измученная, залатанная, словно тряпичная кукла, мать, и похожая на мышенка-великана дочь, спали беспробудно суток трое, если не все четверо. Одна не просыпалась вовсе, вторая сквозь сон брала грудь кормилицы, да слабо хныкала.

* * *

Восемь дней и ночей Маргареты не было на этой земле. Ее тело почти не дышало, и лишь бескровные веки слабо подрагивали. А душа ее в маленьком деревенском домике, потерянном среди заснеженных гор, у камина кутала в шелк и меха крошку Луция... Напевала ему песенки, целовала макушечку, прижимала к сердцу... И никого, ни единого существа, кто мог бы пробраться к ним через безумные снега, и причинить вред, на много полетов стрелы вокруг... Ах, как хорошо им было вдвоем — матери Маргарете и малышу Луцию!

— Мой пирожочек, мой маленький ангел! — шептала Маргарета, вглядываясь в это розовое, солнечное личико до боли, до помешательства: — Я с тобой, мое дитя, я с тобой, моя крошечка, мой сладкий пряничек!

И она баюкала своего ненаглядного сыночка, и напевала ему колыбельные, самые нежные, какие знала... Пока сама не заснула, напоенная счастьем до самых последних капелек, чувствуя себя божественной...

Пока вдруг не очнулась, и не нашла в руках свое дорогое сокровище, и вскочив на ноги, не принялась метаться в поисках его. Она слепо шарилась вокруг, и хрипела обезвоженным горлом «Луций, Луций!», пока ее не подвели к... девочке. Маргарета застыла над колыбелькой, едва припоминая, что произошло, и кто этот младенчик в ее спальне.

— Дочь? — неуверенно протянула она руки к маленькой: — Ах ты, Господи, Роза, Розочка моя! — всхлипнула она, принимая на руки новорожденное дитя свое, из рук няньки. И нежность, и отчаяние, и счастье и горечь накинулись на нее всей сворой, и затерзали намертво. Она едва успела передать младенца обратно в руки кормилице, и упала без чувств.

Но на этот раз ничего страшного с ней не случилось, она всего лишь крепко уснула, здоровым, покойным сном — это подтвердил тот же самый эскулап, который принимал ее роды. Маргарета уверенно и на удивление быстро пошла на поправку. Чудо материнства сработало!

Когда, наконец, очнулась, живая и здорова, Маргарета выдохнула с облегчением. Странная, но до жестокости сильная уверенность появилась в ней — все будет хорошо! Это дитя выживет. Роза будет жить.

Удручало одно — доктор запретил ей дитя брать на руки, ходить даже с такой крохотной тяжестью по комнате. И вообще ходить тоже не велел, и за этим его приказом слуги следили со всем рвением. Как бы не хотелось ей выйти, наконец, в сад, вдохнуть свежего воздуха, а княгиню снова заперли в кровати. Маргарете и кормить ребенка было почти нечем, молока у нее оказалось, как у кошки — на пару котят хватит, а вот младенца никак не прокормить.

И дочь за матерью не потянулась, наоборот — слабенькая, хоть и крупная для новорожденной, ела она плохо, грудь кормилицы принимала неохотно, а все больше плакала пронзительным, удручающим, скорбным плачем, как потерянный лисеночек.

Доктор только головой качал, да капли какие-то прописывал. Маргарета ему совсем не верила, даже после того, как он спас их обеих. Князя она почти не видела, в своих коротких визитах к жене он останавливался на пороге, как нежеланный гость, и коротко переговаривался с нянькой, да сухо осведомлялся о здоровье княгини и дочери. Маргарета тревожно поглядывала то на него, то на дитя, и ни разу не видела, чтобы князь хоть вполглаза на ребенка внимание обратил. «А что, если и он кривой дорожкой пошел, и доктора подкупил, чтобы дитя наше отравить?!» — тревожная мысль впилась жалом в сердце и уже не отпускала, засела глубоко и колола, колола... а ну, как и правда? Что ему помешает? Он ведь о сыне мечтал! А Маргарета так его подвела, не угодила, и теперь он ищет способ извести дочь, а Маргарету заставить снова рожать... Но нет, хотя ей никто так в лицо и не сказал, княгиня слышала сквозь сон, как слуги судачат — не будет у нее детей больше, повредилась она родами. Значит, и она князю больше не нужна, зачем ему жена пустая, на насленика неспособная?

А это значит... бежать! Бежать им с Розой надо, куда-то, где князь до них не доберется! А где такое место может быть, на своей земле князь всюду властен.. Всюду-то всюду, да не там, где один Господь власть! В монастырь. Вот куда им с дочкой надо, и как можно скорее! А дитя при себе держать, не отпускать от себя ни с кем, и никуда — даже в другой конец комнаты!

Решено, так решено — и Маргарета приказала собирать их двоих в долгую дорогу. Доктор протестовал и грозился, князь, вопреки ожиданиям Маргареты, только плечами пожал — делай, мол, княгиня, что заблагорассудится! Ну, вот и славно! Она все еще госпожа, и нечего ей тут указывать!

Маргарета бережно закутала свое слабое дитя в меха, осторожно уселась в гнездо из подушек и одеял, сооруженное для нее в теплом чреве кареты, и уехала в монастырь, каяться в старых своих преступлениях и молить о милости Господа... Князь даже носа не высунул, не то, что попрощаться, в дорогу супругу и дочь благословить. Ну и черт ему в компанию, старому хорьку!

Монашки приняли гостей так, будто только их и дожидались, сколько монастырь стоит. Завернутые в черное, похожие на ворон женщины ворковали и умильно ахали, крестили Розе лобик, гладили княгине плечи.

Маргарета ожидала, что новое ее пристанище будет убогой кельюшкой, но ее отвели в такие палаты, каких у нее даже в замке княжеском не было! Роскошные, полностью обитые бархатом стены, шитые золотом портьеры, огромное зеркало в замысловатой раме, а в особый восторг Маргарету привели три птичьи клеточки, по прутьям которых сновали зеленые попугайчики с пестрыми головками! А еще чудесная, голубого бархата колыбелька, с розовым балдахинчиком, расшитым нежными белыми розами.

— Как вы узнали? — всплеснула руками Маргарета. — Как вы узнали, что дитя зовут Розой?

— Госпожа, мы не знали, — почтительно склонила голову матушка-настоятельница, и добавила любезно, но строго: — И вы не узнаете, пока дитя не пройдет святое крещение, и наречение именем!

«Ах, вот оно что!» — подумала Маргарета и закусила губу. «Экая ты змея, оказывается!» А вслух ответила:

— Разумеется, матушка, разумеется! — она постаралась придать голосу беспечности, ведь им с малышкой долго здесь прятаться, надо привыкать: — Это всего лишь милое домашнее прозвище!

И на всякий случай, перекрестилась.

Чтож, как бы там не решили святцы, а для Маргареты она — Роза, Розочка, и всегда ею будет! Да, пусть девочку покрестили Габриэлой, а князь прислал распоряжение дать ей второе имя Эльжбета, но Маргарету эти игры не трогают.

Кто может знать лучше, какое имя на самом деле носить ребенку, чем сама мать?

К счастью, матушка-настоятельница оказалась совсем не змея, а скорее добрая дворовая сука — все ее уважали и побаивались, она могла и укусить, но зубы почти не показывала, всю свою уверенную силу пуская в добро и на пользу. Княгине жилось при ней совсем неплохо — сестры были с ней ласковы, еда хороша, молиться никто не принуждал, но Маргарета из вежливости от служб не отлынивала, пропускала только в дни особой слабости, когда ноги совсем не держали. А уж до чего всем обитателям монастыря полюбилась малышка Розочка! В ней просто души не чаяли, в няньках у нее никакого недостатка не было — скорее, наоборот, одинокие бездетные женщины драться готовы были за право потискать ангелочка! Роза всю эту заботу деловито впитывала, и росла, как на дрожжах. Скоро она уже напоминала румяный, беленький пирожок со сливками, и носить ее подолгу стало тяжело даже крепким женщинам. Маргарета едва отмечала один пролетевший день, другой... а потом время слилось в большое, теплое молочное озеро...

Все исчезло, как дым над отгоревшей свечой, все позабылось — и князь... и отец... и то, что надо было бы называть первым ребенком... и замок княжеский, где была она госпожой, таял где-то далеко-далеко, за тридевять земель, за высокими горами... Лишь дорогая нянька Алиса приходила, и приводила за руку неуверенно шагающего маленькими ножками Луция, мамочку повидать, да в колыбельку к сестренке заглянуть...

* * *

А колыбелька, тем временем, сменилась кроваткой, и пеленки платьицами.

— Роза, Розочка! — обеспокоенно звала Маргарета и заглядывала за тяжелые портьеры, где ее девочка полюбила пряться зимой, играя спящую медведицу из ее любимой сказки. И не откликалась упрямо, до тех пор, пока как в книжке не позовешь: — Эй, Урсула, старуха Урсулища, медведица, выходи!

— Ктооо в моееее цаааарство пожаловал? — с ворчанием и сопением девочка косолапо вываливалась откуда-нибудь, где никто не думал ее искать: — И чегоооо тебе, человече, понаааадобилося? — вопила она «грубым», как ей казалось, голосочком, и повисала на ноге у матери.

'

— Роза, любовь моя! — звала Маргарета, оглядывая розовые, пышные кусты, где летом плела веночки своим куклам ее девочка.

— Я не Роза, я Фея Фиалковая, мам, — выглядывала среди благородных, ароматных цветов золотая головка в локонах и фиолетовых лентах.

— Ах, простите меня, невежду, моя госпожа Фея Фиалковая, — приседала перед ней счастливая Маргарета: — Я вас не признала среди этих чудесных цветов, с одним из них спутала!

Княгиня подхватывала свою любовь, кружила, и хохоча, обе валились на ковер, расстеленный на траве. Ничего лучше этого ни Маргарета, ни сам Господь бог никогда бы в мире не придумали!

* * *

Так прошло двенадцать лет. Спросили бы Маргарету — как так получилось, что ты, княгиня, этого совсем не заметила? Она бы только головой покачала. Кто его знает, как это время загадочное идет? И куда?...

Она об этом совсем не думала. Вышивала покрывала под иконы, молилась, растила свою девочку. Научилась шить ей кукол с глазами-бусинами и в платьях их обрезков бархата, сочиняла ей сказки о ее старшем брате Луции — вернее, не сказки, а сны свои пересказывала, где ее мальчик подрастал, уже учился читать, и проказничать, носился по монастырскому двору обдирая коленки, фехтовал прутиком, и вместе с сестренкой в розовых кустах от монашек прятался...

О князе она совсем забыла, и если бы не монашки со своим «княгиня» да «княгиня», она бы и вовсе не вспоминала ни замок свой, ни титул. Пока однажды ей жестоко об этом не напомнили.

Князь прислал распоряжение немедля вернуться, и ей и дочери — войну, старый дурак, обьявил кому-то, уходит в поход на кого-то там, а Маргарета обязана на себя принять управление землями без него. И какого-такого случая? Неужели у него дворян своих не нашлось для этого? Маргарете этот замок совершенно ни к чему, хоть бы даже и сгорел благополучно! Вместе с князем.

Но деваться некуда, пора собирать и себя, и дочь в дорогу. А она, бедняжка, ничего, кроме этого монастыря не видела, ей и не говорил никто, что половина небывальщины, которую ей на ночь читают — вовсе не сказки, и у нее в самом деле есть князь-отец, и огромный замок, и целое неизмеримое княжество — орел за день не облетит! А в княжестве деревни, поля, охотничьи угодья, болота, и целых два озера! Роза от радости чуть с ума не сошла, все носилась вокруг Маргареты и требовала запрягать немедленно, сей же час: «А то у меня сердце выпрыгнет, я умру ждать, мамочка!»

«Ох, дурочка моя маленькая, да разве от таких вещей помирают? Знала бы ты, после чего мы с тобой, малышка, обе выжили! Да не расскажу я тебе, ни к чему. А сейчас — чтож, поехали! Одна мне будет в дороге радость — что ты, моя девочка, счастлива!»

'

Маргарета всю дорогу дочь свою оглядывала, будто до этого не видела.

Юная, как первая роса, тоненькая, ангельская красавица! «Неужто ее скоро замуж отдавать придется?» — с тоской подумала Маргарета: — «И кому? Разве кто такое сокровище оценит? Разве есть на свете человек, который не сломает и не испортит моего небесного ангела?» С ужасом и отвращением вспомнила она свое замужество, особенно тошнотворные первые его дни, а уж ночи... ну уж нет!! Маргарета этого ни за что не допустит. Волчицей обратится, пожаром станет — но не отдаст никому, никому свою девочку! А князь пусть на войне сгинет, и не вздумает женихов таскать! А если не приберет его господь, то Маргарета об этом сама отлично позаботится! Она на все готова, только бы уберечь свое дитятко.

Ах, и почему же человеческий разум так слеп, и отчего же сердце матери так часто совсем не в ту сторону беспокойно глядит? Не почувствовала Маргарета истинной беды, в ложных бедах запуталась.

О чем-то она начала догадываться только тогда, когда ворота княжеского замка им некому было открыть... Ее кучер да сопровождающий солдат едва смогли докричаться, доколошматиться в дубовые доски. Долго им никто не отвечал, только вороны зловеще каркали.

Замок встретил их пустым и заброшеным. Две испуганные, исхудалые служанки, полуживой конюх, да два-три еще бог его знает, кого — вот и вся свита встречающих. Чума... страшная госпожа, лютее которой нет, встретила их радушно и привольно — ей здесь никто не указ! Даже истинные хозяева замка. Маргарета хотела было бежать обратно, тут же в карету погрузиться, как есть, и развернуться к монастырю, но... кучер и солдат махом укатили подальше от адской заразы, и винить их за это бессмысленно. Поздно. Королева Чума уже в свои истлелые могильные покрывала укутала, не вырваться!

Маргарета велела окна-двери запереть, и жечь, жечь благовония в их с Розой комнате. Она выбрала самую маленькую, похожую на узкую лисью нору, бог его знает, для чего предназначавшуюся — кажется, закуток для няньки ее, Алисы... Ах, Алиса, как бы нам подольше с тобой не свидеться? Обойди меня, Господь, не забирай — у меня ведь доченька! Не могу я ее одну оставить, молоденькая еще, не управится одна с обязанностями княжны!

Ни молитвы, ни благовония, конечно, не помогли. Когда однажды поутру Роза пожаловалась, что ей трудно встать, у Маргареты сердце пропустило два удара, и едва совсем не остановилось. Она осторожно подошла к дочери, совсем не желая знать правду, протянула руку и коснулась бледного, покрытого испариной лба девочки. Прохладный... Ох, помилуй, Господи! Наверное, девочка просто дорогой вымоталась! Да и страшно тут, испугалась, маленькая!..

Маргарета распорядилась послать за доктором, но служанка будто ее не слышала, молчаливой мышью из комнаты выскользнула, и дверь с грохотом за собой захлопнула.

— Это что еще за дерзости? — крикнула ей вслед разьяренная Маргарета. — Казню, мерзавку!

И вдруг вспомнила, что казнить никого она уже не имеет права — здесь теперь один палач на всех...

* * *

Княгиня не узнавала собственных владений. Запустение и тишина, только собаки лают на псарне, да ветер шуршит портьерами в незакрытых окнах... Маргарета рассеянно бродила по темным, выстуженным залам, Роза молча плелась за ней, опасаясь заговорить. Девочке здесь было страшно и неуютно, она ужасно хотела обратно домой, под крыло матери-настоятельницы.

— Вот, Розочка, отец твой велел нам явиться, управлять делами тут, — ворчала Маргарета, поднимая забытый кубок с пола: — А каким чертом тут управлять? Почему такой раздрай кругом, с чего я сама должна кубки с пола подбирать? — сердилась она все больше. Роза в это время наступила на что-то мягкое и хрусткое, посмотрела вниз и с визгом отпрыгнула — мышь!! Дохлая мышь прямо посреди обеденного зала!!

— Это еще что за мерзости?? — закричала Маргарета, и швырнула кубок об пол так, что звон по всем стенам и потолку пошел: — Эй, кто там есть?? Экономка? Дворецкий? — княгиня решительно пошла по коридорам, заглядывая в открытые двери покоев и каморок. Никого... всюду запустение, паутина, страх, смерть...

— Мама, мне что-то нехорошо, — запыхавшись, догнала ее Роза.

— Что с тобой, дитя мое? — обеспокоенная Маргарета приложила ко лбу ее холодную ладонь. Горячий. О, Господи...

— Ты заболела? — заглянула она дочери в глаза.

— Нет, не думаю, наверное, просто дорога и холод... не беспокойся, мама, скажи только — где я могу прилечь?

Маргарета отвела ее в свою бывшую спальню, сам перестелила постель. Нет, она не знала и не могла знать, где в этом замке хранится постельное белье, но какая-то нерадивая тварь из челяди бросила гору чистого белья прямо на кресло возле кровати, а постелить не потрудилась!

— Проклятые лентяи, что за морок с ними приключился? Все как заколдованные. Ну, чума — и что, она отменяет все порядки, все княжеские приказы?! — возмущалась Маргарета, ворочая тяжелые огромные простыни и покрывала. Роза в это время бессильно опустилась в кресло. Лицо ее горело пунцовым, переспелым огнем.

Маргарета уложила дочь в постель, пропахшую лежалым полотном, но хотя бы чистую. Тщательно подоткнула одеяло — девочку знобило, поцеловала в покрытый испариной лоб, и повторяя про себя «это всего лишь простуда, мы долго ехали снегами, это не чума, это простуда!», перекрестила свою девочку, и ушла на кухню, позаботиться, чтобы им подали ужин и вызвали доктора.

Вечером, за полупустой стол, едва накрытый парой каких-то странных, непонятных полужидких кушаний, если это можно так назвать, Маргарета уселась одна. Роза спала, выпив молока с медом — хотя бы это в замковых погребах еще осталось! Хотя, как уверяли две испуганные, худые служанки, еды в достатке — есть ее некому, но и готовить тоже, эти две дурочки не умеют ничего, они с детства прачка да швея. Маргарета едва притронулась к еде. Она понимала, что голодна, но ничего не могла даже в рот положить, ее терзало беспокойство за дочь. Она не может подхватить чуму, нет, не может! Это ее единственный, последний живой ребенок, других у княгини не будет, значит — Роза должна жить! Не может такого быть, чтобы Господь оказался так жесток! Нет, не на этот раз. Ни один изверг в мире не заслуживает потери всех своих детей! Маргарета долго смотрела в одну точку и крошила кусок хлеба на крошки, а те на крошки еще мельче. Потом скатывала из них шарики, потом ломала их снова на крошки. Когда наконец обессилела совсем, встала из-за стола и на дрожащих, неуверенных ногах прошла в спальню. Мучительно прислушалась — дышит! Ровно, спокойно дышит ее обожаемое дитя! Маргарета поняла, что не дышит она сама, отпустила комок в груди, вдохнула наконец — все будет хорошо! Это просто простуда. Чума уже унесла всех, кого могла — вон, две служанки-неумехи живы! И у Розы получится. Маргарета, не снимая тяжелого дорожного платья, забралась к дочери под одеяло, и осторожно обняла ее, свое хрупкое сокровище:

— Все будет хорошо, мой ангел! — прошептала она, зарываясь лицом в темные, влажные от пота волосы дочери. — Я с тобой, малышка! Я с тобой...

Поздним утром, так и не дождавшись распоряжений о завтраке, служанка робко постучалась в тяжелую дверь спальни. Никто не ответил, и он решилась войти без разрешения.

— Госпожи... — тихо позвала она. Ни одна из них даже не шелохнулась.

— Госпожа княгиня, госпожа княжна! — чуть громче позвала служанка, и опасливо приблизилась к постели. Она боялась увидеть там мертвых... Вдруг княжна Роза резко села, согнулась пополам и закашлялась диким, ужасающим кашлем, будто из нее демон наружу рвался, и кровь хлынула прямо на шелковое одеяло. Служанка вскрикнула, отшатнулась, уронила поднос, и кувшин с водой загрохотал по ледяному полу. Камин растопить так и не удосужились...

— Простите, госпожа, — забормотала служанка, потянулась было поднять кувшин, но вместо этого бочком, бочком пробралась к выходу, и выскочила, как ошпаренная.

— Мама... — прошептала Роза, и тронула спящую Маргарету. Та не отреагировала. — Мамочка, ты жива? — испуганно потрясла ее дочь, но новый приступ кашля удушил ее.

Маргарета что-то проворчала, и гримаса боли перекосила ее лицо. Но глаз так и не открыла. Роза обессилев, упала рядом с ней.

— Мама, — прошептала она снова, и горячие слезы потекли по ее раскрашенным кровью щекам. — Проснись, мама я умираю...

Она то теряла сознание, то снова приходила в себя. Девочку терзала сильнейшая жажда, но слуги боялись подходить к ней, и даже воды не подавали. Все, на что их хватило, это вызвать доктора. Пришел иссохший старик, высокий и ледяной, как сама чума. Пощупал, без страха, обеих больных, бегло осмотрел бледные, мокрые тела.

— Это не чума! — заключил он. — Не бойтесь, княжеское семейство не заразно! — махнул он жавшимся на пороге слугам.

— Видите, ни одного пятнышка? — ткнул он длинным ногтем в чистую, как первый снег кожу княжны. — А чума, сами видели, как метит!

— А что это тогда? — недоверчиво спросила служанка постарше.

— Этого я точно сказать не могу, — покачал головой доктор. — Но точно не зараза! Вам следует сидеть при них, день и ночь, и подавать воды, а также обтирать уксусом и менять белье каждый день! Пока это все доступное им лечение. Когда придут в себя, одна или обе, пошлите за мной снова!

И с этими словами, доктор удалился. В оплату он взял один из перстней княгини, больше для него ничего не нашлось. Так решила старшая служанка — мол, где хранятся княжеские деньги никто не знает, а кто знал, того чума унесла. А перстень этот княгиня не вспомнит, вон сколько лет ее дома-то не было! А вспомнит — ну так, знать не знаем, ведать не ведаем. И точка. Если еще очнется!

Не поверили слуги доктору — ишь ты, неизвестная зараза какая-то. Не заразно? Так это бабушка надвое сказала! А ну как, пострашнее чумы еще? Что они там привезли из своего далекого монастыря? Какие жуткие напасти в пути подхватили? И на всякий случай, советам доктора слуги не стали следовать. Ну его к дьяволу! Пусть господь бог теперь решает, жить княгине или умереть. И несчастных больных попросту закрыли в спальне, и даже не заглядывали — только через дверь иногда прислушивались, не пришли ли в себя?

Никто из них, ни разу не подал умирающим воды. Младшая служанка порывалась было войти в запретные двери с кувшином, но старшая ее за рукав хватала, и отчитывала:

— С ума сошла? Один раз пронесло, так думаешь, зараза отстала? Себя не жалко, так нас пожалей! А вздумаешь войти, — темные глаза старшей блеснули нехорошим огнем: — Так мы тебя там вместе с госпожами запрем!

А что творилось в спальне-могиле, и слушать сквозь дверь страшно!

Роза тяжко захлебывалась кашлем, корчилась, плакала и звала — мама, матушка... мамочка моя...

Пока наконец, не затихла. Слуги подождали день — ничего. Подождали другой — тишина. Тогда три дворовых мужика да две служанки потолклись, покумекали в коридоре, и замотав лица в мокрые, толстые полотенца, решились войти, и невинное, худое тельце вынести. В спальне стояла тяжкая душная вонь болезни, смерти, разложения.

На ее счастье, Маргарета так и не приходила в себя, и ничего этого не слышала..

Она тяжко бредила, звала Алису на помощь, то хрипела, то вдруг принималась петь, смеялась, с доктором разговаривала, называла его «старый ты дьявола пес». И ни слова не сказала о Луции. Только повторяла «Роза, Розочка, не убегай!»

А ненасытная Чума вдруг как-будто княжной насытилась. Все, кто мог умереть уже отошли на тот свет, и те кто выжил, поняли: дело сделано, конец. Проклятая зараза наконец покидает замок, только хвост ее еще шуршит по коридорам, и тот исчезнет, когда княгиня, наконец, отмучается.

Словно только этого и дожидаясь, какого-то особого знака, флага выброшенного Чумой, в замок воротился князь. От войска его почти ничего не осталось, но зато он привез с собой славную победу, и... молодую девицу.

Выжившие крестьяне стягивались под защиту замка. В деревне куда как хуже живется, чем княжеским работникам, и каждому хотелось новое пристанище, поотраднее найти. И то хорошо — было кому новую госпожу встречать. Что эта княжеская гостья и есть замена «еле-еле душа в теле» Маргарете, не скрываясь судачили.

* * *

Едва крохотная ножка, обтянутая розовым шелковым чулком, в алом бархатном сапожке, ступила на княжескую промерзлую землю, как сразу всем ясно стало — вот она, смерть Маргареты и новая хозяйка замка! И благословением ее никак не назовешь. Маленькая и складная, как лесная кошка, черноволосая красавица, закутанная в черные меха и малиновый бархат, у кареты остановилась, челядь княжескую оглядела, как свою. Черные, блестящие, острые глаза ее остановились — или показалось всем? — на Маргаретовом окне...

Брови соболиные вверх вздернулись. Княжеский дворецкий поспешил девице платок подать, прикрыть благородный нос от заразы — но та лишь отмахнулась, досадливо.

«Ишь ты, и зараза ей не страшна!» — едва заметно перемигивались заинтригованные слуги. Гляди, как князь ее под локоток держит, бабкиной клюкой над ней скрючился, и все что-то нашептывает, приговаривает на ушко. А девица головку свою вороную запрокидывает, и хохочет, и зубы у нее белые, как первый снег, и щеки румянцем горят — но уж точно не от девичьего смущения, вон как, бесстыжая, заливается! Князь вел ее, будто она не то фарфоровая, не то из снега слепленная — и тронуть боится, и самой идти не дает.

Челядь приседала и кланялась, и сверлила ей спину тяжелыми взглядами — ишь, молодуха бесстыжая, при живой княгине в штаны князю так и лезет! И бога не побоялась, и сам черт ей не брат! Да еще и хромоногая! Ах, ты, господи помилуй, на правую-то как припадает — вроде и не сильно, но заметно. Увечную князь привез! Еще одно проклятие в дом! Хромые все злые, как один, это любой дурак знает. Ну, дождались, послал бог испытание. Как теперь плясать — по-новому, али по старому сойдет? Эх, Господи Иисусе Христе и Дева Мария, не оставьте нас... Слуги крестились вслед и распятия на груди пожимали.

Словно разворошенное гнездо крыс, челядь забегала по замку, пытаясь наскоро сообразить, что тут может вызвать гнев господина, и как бы половчее замести хвостом, прикрыть гниющие остатки чумного пиршества. Спальню княгини отмыли с уксусом и щелочью, саму Маргарету нарядили и надушили — благо, она уже не металась, ее вертели как мешок с травой.

Князь же будто ничего и не замечал, все на девку свою глазея. Добродушным голосом хорошего хозяина распорядился приготовить хороший, добротный ужин для него и его дорогой гостьи. Слуги, совсем обленившиеся за то время, пока замок стоял опустевший, недовольно распоряжение приняли.

* * *

— Да и сам князь, старый охальник, даже не трудится скрывать, что эта бабешка — его невеста, и когда Маргарета умрет, он сразу на ней женится, заменив похоронный пир на свадебный, а о Маргарете забудет начисто! — судачили кухарки, деловито ощипывая тощих гусей над тазами дымящейся паром воды.

— Да и какова честь — помнить о негодной жене, которая так и не смогла родить ему достойного наследника? — согласно кивал водонос, тяжело бахая об пол полными бадьями...

— Да ведьма она, Катэрина эта! — вдруг, ни с чего, плюхнула комок перьев в таз старшая кухарка. — Ну, чего уставились, ясно же, как божий день — окрутила князя, и как звать, не спросила!

— А тебе откуда знать, что ведьма, что не ведьма? — прищурился водонос: — Красивая ж баба, да молодая, к тому ж, при полумертвой жене, чего тут обьяснять?

— Кобелина ты, кобелиной головой и думаешь, кобелиные твои глаза слепые, все на одно и глядят, где помягче! — покачала головой кухарка и сплюнула: — Креста на ней нет, вот что!

— Как — нет? — ахнула ее помощница.

— А так — нет, и все, как не было никогда! — снова принялась ощипывать несчастного гуся старшая, а младшая только головой качала да ахала — неужто, правда?

— Нууу уж! — протянул водонос и скрестил на груди руки, радуясь возможности лишний раз побалакать, вместо нового похода за тяжелой водой. — Ты почем знаешь то, голую ее видала, чтоль? — хмыкнул он.

— А ты мечтай, мечтай, ага! — зло рассмеялась кухарка, и вдруг посерьезнела: — Портки подбери-ка, не про вашу честь! Горничная рассказывала! Эта молодуха князева свою служанку не привезла, так ей Ирма прислуживала, переодевала ее. Ну корсет сняла, рубашку — глядь, а креста-то на ней нет! Она не удержалась, посмотрела прям на грудь, на то место, где пусто, а Катэрина на нее как зыркнет, да как гаркнет — что уставилась, проклятая, чистое платье давай! И самая соль, знаете где? — кухарка перешла на зловещий шепот, так что все головы к ней придвинули: — Переоделась она в мужское платье! Не в женское! Ведьма, говорю же вам! А вы дураки, все хихи, кобели полоумные! — и щелкнула водоноса по носу грязным, слипшимся пером.

— Ну ты, баба бешеная! — заорал на нее водонос, схватил бадьи, и осыпая кухарку ругательствами, вышел вон. Младшая рассмеялась, но старшая так на нее глянула, что она замолчала и в полной тишине две женщины продолжили свою грязную, проклятую работу.

Но как ни крути, а своя рубашка ближе к телу, и челядь судьбой князя и его жен, нынешней и будущей, не особо заботилась. Всех донимало одно — какова она, эта новая госпожа? Добра ли, или жестока, пуще прежней? Каково при ней им, слугам жить будет? Из-за каждой занавески, из каждого темного угла на пришелицу смотрели настороженные глаза.

* * *

А Катэрина не терялась, расхаживала по всему замку, где вздумается, в своем роскошном мужском бархатном камзоле с золотыми позументами, и в узких, совершенно неприличных панталонах. Князь за ней, как пес следовал. Будто это она здесь полноправная госпожа, а князь — всего лишь случайный, низкородный гость.

— А это что за штуковина? — рассеянно вертела в руках Катэрина первую попавшуюся вещь, и князь тут же подлетал к ней, скрючивался, как царь Кощей над своей ненаглядной:

— Ах, моя красавица, это всего лишь безделица, пойдемте, лучше, я вам покажу кое-что более достойное вашего благосклонного внимания! — и брал ее под локоток, и смотрел на нее так, что слугам стыдно становилось. Перекрестившись втайне, они сплевывали через левое плечо, и качали головами вслед удаляющимся господам. Послал же бог очередную змею подколодную князю за пазуху! Старая княгиня вот-вот помрет, и эта бузина ядовитая на ее неостывшее место тут же и засядет, челяди кровь попивать.

* * *

Маргарета таяла час от часу, под тяжелыми и душными одеялами, как ледяное изваяние. Она уже даже не металась, только тяжело дышала через раз, и в бессознании всхлипывала, будто тайно рыдала потерянная душа ее... Священник дежурил при больной денно и нощно, готовый в любой момент причастить и утешить перед загробной дорогой. Но уже никто не ждал, что Маргарета услышит хоть слово из причастия, и что оно вообще ей понадобится.

— Так и помрет госпожа, не приходя в себя, как пить дать! — шептались слуги по углам, и согласно друг другу кивали: — Да оно бы и к лучшему, ни к чему ей на свою замену, самодурку эту молодую, Катэрину, глядеть!

Но злой рок решил княгиню пытать до конца. В тот самый день, когда князь поддался капризным и жестоким требованиям Катэрины показать ей княгиню, Маргарета открыла глаза.

— Роза, где Роза? — безумная, испуганная, она вцепилась в руку священника. Не смея бедную больную сразу же на тот свет страшными новостями отправлять, святой отец солгал:

— Не переживайте, дитя мое, все в порядке, ваша дочь идет на поправку, господь благословил вас!

— Где она? — будто не понимая, повторяла Маргарета сухими, истрескавшимися губами.

— Она в отдельных... кхм... покоях... все в порядке, княгиня, просто и ей и вам нужен покой!

«Господи, прости мне эту ложь во спасение, ложь во благо!» — подумал святой отец и перекрестился.

— Княгиня, да ведь у вас счастье! — вдруг фальшиво всплеснул руками он: — Муж ваш вернулся, со славной победой! Я позову его! — и суетливо выдернув руку из ледяных, костлявых пальцев Маргареты, выскочил из комнаты.

И вот, все еще муж ее, и его юная потаскуха-пассия стояли прямо перед измученной, бледной и высохшей Маргаретой, как нехорошие бредовые видения. Она вертит в руках дорогую, фарфоровую, с мягким тряпичным тельцем куклу Розочки, князь что-то мелет, лебезит, проклятый старый пес... Девка повернула черноволосую головку в сторону умирающей, и бросила на нее насмешливо-презрительный взгляд. Маргарета вдруг поняла, что это не сон, и пришла в ярость:

— Положи на место, дрянь!! Как ты смеешь, кто ты такая?? — хотелось кричать ей, но только еле слышный хрип вырвался из ее пересохших потресканных губ.

— О, Маргарета, какое счастье, что вы наконец в себе! — словно издеваясь, подошел к ней князь, и гнустный черт, даже руки своей молоденькой шлюхи не выпустил. Маргарета презрительно искривила губы и промолчала.

— Как вы сегодня себя чувствуете, дорогая моя супруга? — князь не сделал к жене ни шагу, лишь холодно глянул на Маргарету, и презрительная улыбка искривила его губы. Княгиня отвернулась, ничего не сказав. Как он посмел, притащить прямо к ее несчастной постели любовницу! В том, что князь и эта мерзавка уже опорочили брак князя и Маргареты, даже слепой, сумасшедший осел бы не усомнился!

— Позвольте вам представить нашу благословенную гостью, Катэрину-Иоанну Вишневецкую!

«Почему он не назвал титут мерзавки, она что, безродная?» — подумала Маргарета и как могла, презрительно и осуждающе окинула взглядом соперницу. От горшка два вершка, а в мачехи Розе метит? Ишь ты, возомнила! Отравить, уничтожить глазами проклятую суку, такую молодую, налитую жизнью до самого горлышка! Чтобы дрянная поганка схватилась за грудь, закричала, скорчилась и сдохла к чертовой матери! А сама Маргарета поднялась бы с постели, как ни в чем не бывало, и под обалдевшим взглядом князя, потребовала принести ей новое платье! Ах, она бы расчесала волосы, густые и длинные, как прежде, и распахнула бы окно, и вдохнула свежей прохлады, а потом...

— Счастлива быть представленной вам, княгиня Маргарета! — голос, глубокий и звучный, вырвал Маргарету из очаровательных мечтаний.

Наглая дрянь неучтиво ухмыльнулась, и будто мало показалось, добавила:

— А пуще того, счастлива я застать вас еще в живых!

Девица подошла к постели умирающей, присела в неуклюжем поклоне, колченогая хромоножка. Слуги на нее так и вытаращились. Сами они не решались подходить без нужды к зловонному ложу полумертвой больной госпожи, и даже воду ей подавали, зажав нос тряпками. «Видать, зараза к заразе и правда не липнет!» — обменялись слуги взглядами между собой.

А молодая дрянь подняла на Маргарету глаза, наклонилась к ней, и прошептала чудовищно знакомым Маргарете, горячим дьявольским шепотом:

— Продай мне свое дитя, продай!

Глаза княгини распахнулись от ужаса, она хотела было закричать, но грудь сжало горячим обручем.

— Вы очень удачно продали свое дитя, — проговорила Катэрина голосом глубоким и ледяным, как зимняя вода. И добавила зло, как хлестнула:

— Матушка!

В груди Маргареты вспыхнул пожар, она вся выгнулась, и сердце ее остановилось. А Катэрина, сию минуту княжеская невеста, взяла со столика в изголовье покойной сочное, налитое яблоко, темно-алое и упругое, как она сама. Надкусила, и сок брызнул на покойную...

***********************************************************
Спасибо, что читали, друзья!
Читайте так же вторую книгу серии, "Ежевика Её Светлости".
На Литрес есть и аудиоспектакль, приглашаю послушать!