Средневековые сказки. О любви, злой магии и разбое

Что для меня мой лес? Ну, спросили!
Лес — это все. Яздесь родилась, и здесь умру, причем скоро. Лет через пятьдесят. Как моя бабка. Или даже хуже. А ее пристрелили.
Она до последнего вздоха ходила на дело— стучала клюкой по башкам лесничих и путников, которых по дурости занесло в наши угодья.

Наш лес — наш дом, наш бог, наш дьявол, наша родина, наша могила, наша душа и наша плоть. Он кормит и укрывает нас, прячет от произвола богатых господ и гнева короля. Мы — дети леса и его проклятье. Никто, ни одна живая душа не сунется в его глушь в одиночку и без надобности. Формально он — владенье Анны-Гертруды Вершбен, графини Готтен, но нам-то что за дело до того, ведь у нее есть шикарный замок. Я видела его издали как-то раз, когда ездила на ярмарку —потаскать денежки из карманов, покрасоваться в шикарном платьице, уж не помню с кого я его сняла, но оно мне оказалось впору, через годик, когда титьки подросли.
 Так вот, госпожа эта (в смысле, графиня Готтен), жутко хороша,такая красавица! Но нас тоже боится, ага! Посылала отряды с мушкетами, они чесали как гребенкой каждый куст и дупло, но оказались такие же дураки, как и все прочий люд! Ведь чтобы поймать нас в нашем лесу нужно его знать, а они тыкались, как слепые куничата, храбрились и осторожничали под самым моим носом! Я сидела на дереве, качая ногами, и чуть не задевала их пятками по головам, да они бы и не заметили, в шлемах-то! Шептались, озирались крадучись — вот думали, мы их не услышим! Да плевали мы на них! Никто из наших даже и не двинулся, кто где дрых, тот там и продолжал валяться! Только мне было куражно, я и ходила за ними. А у одного даже стянула ломоть хлеба с салом, который тот дуралей оставил вместе с оружием под деревом, когда отскочил по нужде. Убивать никого не стала, зачем? Они же просто наивные, нестрелянные парнишки, к тому же не по своей воле на нас пошли, госпожа графиня велела! Эх, подневольные, покорные, а зачем? Нет бы бросить все — и к нам, в лес, на лихой промысел! Хотя, у нас крепких парней хватает, а такие хлюпики нам и даром не нужны! Пусть целуют сапоги своего негодного короля! Как бишь там его — Олух Двадцать седьмой? Ну и забери его Дьвол!

О, а Дьяволом обожают пугать священнички, монахи, проповеднички, идущие добивать народ «словом Божьим», а по сути заниматься тем же самым, что и мы — вытряхивать денежки из людей, из кого сколько можно! Разница лишь в том, что мы, видя полуживую рвань, ничего не возьмем, а эти «псы Господни» стрясут и с нищего, да еще и пригрозят «геенной огненной». Я лично не одного такого прибила... Да не пугайтесь, не до смерти! Просто покалечила слегка, да так отпустила. На черта мне их смерть? Больно уж смешно они рассуждают, а повеселившись рука слабеет, и настроя нужного нет! Зато бегут они потом и разносят по миру славушку лихую о том, какие в Западном лесу разбойники злые да страшные! Но не всегда от них весело— один все машет руками, порицает ,призывает на наши головы гнев Божий, обзывает бесстыжими и безродными.  А какая же я, к примеру, безродная? У меня есть отец, братья — двое, еще двоих казнили, я маленькая была, плохо помню. У меня даже муж есть, да-да! Только  и того, что нас лес венчал, а не церковь! Так что вы даже не думайте, никакая я не потасканная! Кроме мужа никого не знала... ну, разве только пару раз... и то, для души! Только — тсссс!! — тихо, чтобы он не узнал, прибьет! Ревнивый такой! А сам-то... Говорит — «это моя добыча», значит, мне сердиться не на что! Любит-то он меня! Ну и что, я ведь тоже его люблю, и у меня тоже «добыча»! Не нравится — не надо, не скажу! И вы молчите! Будете? Клянитесь! Чем? Ну-у-у...  А, мамой! Или бабушкой. Ну, вот и молодцы, теперь слушайте!

Один был деревенский, он мне сразу глянулся, красивый такой парень, глаза синие, волосы цвета орешника, вьются. Ростом, правда, не очень, так, чуть повыше меня, а я-то не больно удалась! Спьяну, видать делана... Да я не о том! Звали его Гансом,он рыбачить каждый день на озерцо приходил, за деревней. А я подкараулила, вышла один раз, нож к горлу приставила... Так, попугать! А он не испугался, вовсе даже наоборот...

Домой пришла довольная, как вор на масленицу, муж приластился, а мне уже не хочется, я же не бешеная! Он поворчал недовольно, отвернулся. Меня-то он не заставит, я же не «добыча». А сама лежу в темноте на шкурке, свою «добычу» вспоминаю. Рукиу него такие шершавые, царапают... Рыбой пахнет. Глаза синие-синие, как вода весенним полднем! Долго я к нему бегала, уж лето на закат пошло. Он, дурачок, взялся меня уговаривать — пойдем, мол, ко мне в деревню, с матушкой познакомлю, она добрая! Людям скажем, ты из другой деревни! Жениться, значит, на мне придумал! Дурак, одно слово! Ну какая я рыбаку жена? Я только такой дубине лесной, как Габриель и годная! Да и тот-то, уж на что дубина, а догадался, что я не зря на озеро гулять повадилась, злиться стал! Поймал бы — убил! Точно говорю — и рыбачка моего, и меня. Я вовремя дело это бросила, велела Гансу на другое озеро ходить, припугнула мужем как следует. Тот, слава Богу послушался, и больше я его не видала! Муж как-то быстро и забыл, что хотел меня побить для острастки. Так все и кончилось!

Другой...  Да ну, не очень-то интересно! А впрочем, да ладно! Был он охотником, шарил тут, неподалеку, дичь стрелял для графини Анны. Ничего особенного у меня с ним не было, так, пару раз сошлись две узкие тайные тропки. Я почти и не помню его, ведь этому уже два года как!  Уточек он вкусно жарил на костре, секрет какой-то знал! Я узнать не успела, мы на другое место перебрались с бандой. И больше с Охотником не сталкивались. Я даже имени его не помню (или не знала вовсе!), вот и называю Охотником, когда иной раз вспомню, вот как сейчас. Красивый был мужик. Все. Больше сказать нечего. Да и надо ли? Пролетело лето красное, унесла вода!

О, муж идет, рукой мне машет, чтоб с дуба слазила, видно, дело есть! Пора, значит, ножом поорудовать! Побежала я к нему, любимому, как вернусь — поговорим, повспоминаем, растравили вы меня. Может быть, если не забуду...

***
Эх, хороша была драчка! Зря вас там не было, а то мы славно повеселились! Хотя, ни к чему оно вам, еще покалечились бы. Лучше я вам расскажу, пока папаша пересчитывает добытое добро со старшеньким, Вервольфом. Еще два моих брата, оба на одну страшную рожу, Плясун и Кочерга, раскладывают костер, а муж врачует мне порезаный бок... Ох, больно!! Кусаю палочку и дергаюсь, а он ворчит, костерит меня на все корки —дурачина моя ненаглядная, Габриэль-Стрела. Все обещает меня побить, но так ни разу за пять лет руки и не поднял.

— АЙ, ДА ЧТОБ ТЕБЯ ЧЕРТИ РВАЛИ!! Ай!!! У-у-у, гореть и не подохнуть!!!!

Это я ругаюсь, а вы не слушайте. Уж очень больно. Сейчас еще каленым железом прикладывать будет. Вот тогда вам лучше вообще уйти, я такое орать буду!!! Да не рви же мне так плоть, до глубин грешной души достает, гад! Ох,и люблю же я его, ох, и врезала бы! Ведь не зря костерит меня сейчас отборной разбойничьей бранью — переживает, помогает ад переплыть. За него ведь терплю, полезла выручать пока он охране какой-то богатой сволочи глотки перерезал. Я с ветки киданулась прямо на кучера —тот дубину поднял, хотел Габри по башке заехать, а тут урод этот, один из прислужников, сабельку достал... О-о,какая мука! Не скажу, что я «поначалу ничего не почувствовала», как в дурацких ярмарочных книжках пишут, (я читать,конечно, не умею, это все муж), но то, что я испытываю сейчас... Горящие черви бешено переползают туда-сюда в живой плоти, кожа облита кипящей смолой, я готова корчиться и даже кричать не могу. Нет, это невыносимо! Закройте глаза, заткните уши — железо готово...

Ох, бы лекаря мне сейчас, с маковым молоком! Или бабку какую, колдовку, да хоть черта самого! Вервольф, папаша Смех, Плясун и Кочерга дрыхнут, Стрелушка-Габриэль тяжело вздыхает во сне где-то рядом, я не знаю где — сжав зубы пялюсь во тьму, пытаясь перетерпеть жгучие иглы Святой Инквизиции в рваном боку. Не заорать, только не заорать не своим голосом, не разразиться проклятиями на все лады! Перебужу всех, а они сегодня устали, богач попался не из простых — охрана выученная, сообразительная, враз собрались, не испугались свирепых рож, нам всем хорошо досталось! Ну, а когда меня подкромсали, наши прям взбесились — порезали всех к чертовой матери на ремни. Лошадей отпустили — волки догонят. Любят ведь они меня, одна я у них баба! Дочь, жена, сестра, мать, подруга, радость глаз и звонкий голос. Для меня таскают сладкие штучки с ярмарки, снимают сережки и туфельки с перепуганных расфуфыренных маркизочек и графинек. Мне несут беличьи шубки — укрыться зимой. Меня лелеют и не берут на самые серьезные дела. Мне прощают проказы и промахи за которые любой мужик остался бы без кожи. Глядя на мои ловкие ножки, отплясывающие на большом камне «черт-те-что» теплеют жестокие глаза и из под суровых бород проступают улыбки. А, ч-черт! Больно. Да, их улыбок и медведь испугается, а я вот их люблю. Звери они, разбойники, не жалеют ни молоденьких девчонок-дворянок, ни почтенных святых отцов, ни пугливых странников. Видали бы вы, что бывает с теми, кто им противится! А уж с красавицами... Плясун так вообще обожает их слезы, говорит — сладкие. Не любит, когда не упираются и не плачут. Ну, не переломятся! Не все же для господ изнеженных! Для них и без того все блага мира на золотом подносе, нам же самим приходится из жизни выколачивать редкие удовольствия. А что, которой графиньке и нравится даже! Одна, помнится, сама глазки Вервольфу состроила. Встала, отряхнулась, белозубая. Расстались полюбовно, довольные черти накормили сученку, и посадили на коня, она на прощание махнула платочком и скрылась прочь. Не впервой, шлюхе эдакой, видимо, с кучей мужиков разделываться! Однако, вот Кочерга более всего жалует нетронутых. Самый изувер из всех наших— Кочерга. Отец этого не любит, говорит— всему своя мера! Но что он поделает, старик уже, против здоровых мужиков. Живые люди как-никак, а и сама я бывала такой дрянью, что и... И вспоминать — аж самой жуть...

Да вы погодите проклятьями сыпать. Подумайте сперва, хорошенько — а кем нам быть, если не лютыми зверьми? Это вы там, посиживаете на хвосте, у камина в тепленьких домах, да детишек жуткими байками про наш свирепый люд запугиваете. И молока парного у вас полно, и хлебушка горячего, только из печи толстая мамка-хозяюшка приволокла! А у нас тут жизнь звериная, злая! Отовсюду хищные глаза глядят, зазевавшемуся — чистая смерть! Сам себя не накормишь — добрая коровушка в хлеву не топчется! Так что, всякий охочий осуждать да проклинать — добро пожаловать в лес, да попробуй, мил человек, хоть денек тут продержаться, а я посмотрю, каким-таким соловьем запоешь!

У вас и лекарь завсегда под рукой, когда надо. А меня вот чужой нож порвал, и гори-пропадай, рванина! Даже если денег тридцать три сундука, кому их нести, чего на них купишь? До сих пор не понимаю, на кой черт мы вообще за деньги людей кромсаем, а? Вот на какой-такой позолоченный черт? Если заболел — лежи и подыхай, лекаря в пещеру не позвать! Если жрать хочешь— ну так иди и белок себе налови, или грибов отрыщь, а в таверну какую приличную— ни ногой! Ну нет, иногда-то оно можно, но только от родного леса день пешком, да и в другом княжестве желательно, чтобы уж точно не догадался никто, что это мы те самые разбойники, из-за которых господам покоя нет, да все словить никак!

Ах, да, о чем это я? О бессмыслице деньгонакопительства. Ну, знаете ли, это они только мне не на пользу. А вот братья мои косорылые, да и папенька мой любезнейший, и чего уж мелочиться — даже муж дорогой! Потыркались надо мной, порезанной, поохали два денька. А как в себя пришла, да глаза открыла, подхватили толстые задницы и кошельки, и чик-прыг из дому вон! Им, видите ли, господа и дамы мои, в городе захотелося поотдыхать! Давно, мол, не прохлаждалися!

Эх, и злые же люди, бездушные! А еще семья, называется. Перемотали мой болючий бок, в шкуры укутали, да и слиняли всей толпой гужбанить. А ты, мол, родная доченька, сестрица да супружница — валяйся тут одинешенька, да рану свою заращивай. А мы тебе не товарищи, нам гулять охота!

Ну, не сволочи?

А я... я что. Я еще денек-другой перележала. Ладно, хоть снеди мне оставили, да воды. Напятые, а может, шестые сутки я уже козой скакала. Меня тоже не ржавым гвоздем делали, и не лыком шили! Как только кровить перестало, так я тут же с превеликим удовольствием на променад отправилась.

Сижу я, значит, с утречка на суку, дроздом насвистываю, орехи грызу. Солнышко светит вяло,по-осеннему, дождь, по всему видать, гроханет к обеду ближе. Вот тоже не хватало! В дождь по лесу никто не шляется, кого грабить-то? Итак редко-редко кто попадется, бояться слишком стали. Попробуй тут, проживи! Эх, ну хоть бы крестьяночка какая по-орехи забрела, напугать! Осторожничают все. Даже богатый урожай лесной их не заманивает. Ладно, и так не подохнем, хоть и зима скоро. Все думаю, как там наши, на другом краю леса. Как им там денежки нечестные прогуливается? Наверняка, выпивки на зиму приволокут, да мне из одежды кой-чего, а то у меня шикарных тряпок — куча, такие бархатные, шелковые, с мехом, с жемчугом, а толкового ничего нет! Ну, поди к завтрему явятся, перепившие, довольные, с бочками пива на горбу, с бутылочками вина в торбах, с конфетками в карманах для своей «Эй-слезай-куница-драная». Стрела подойдет, я сверху на него прыгну, он меня подхватит, поцелует полупьяный, сдавит так, что кости хрустнут, в сломанном давным-давно плече заноет... А я его закосы потяну, тонкие, тугие, и шепну: «Пойдем в лес», и мы тихо ускользнем в непролазную чащу...

Эй, а  это кто?! Не успела я как следует размечтаться, как из тонковетких зарослей молодых кленов, тихо переговариваясь возникла очень странная парочка — высокая девчонка в мужской одежде, с походной торбой через плечо, и... Ну и ну — карлик! Я таких только в праздники на ярмарке видала: маленький, длинные русые волосы по плечикам, ножки коротенькие, девчонку за руку держит, а сам ей только до пояса! А смотрит-то на нее, будто это воскресный пирог! Вот потеха, головенка черным платком повязана, как наши носят, чтобы лохмы в глаза не лезли, на затылке тугим узлом. Я так и прыснула в кулачок — ну и парочка! И ведь куда-то ломятся, чистую дорогу обходят за три версты! Куда их леший тащит? Пропустить их, или все-таки поинтересоваться, что у каждого в торбе? А они уже как раз подо мной! И тут карлик наступил на сухую ветку, она треснула, он так смешно дернулся, что я не выдержала и расхохоталась в голос, аж в бок отдало! Не успела парочка испугаться, как я уже свесилась вниз головой прямо перед их растерянными рожами, и уперла в каждого по длинному охотничьему ножу — карлику в горло, девчонке в грудь:

— Руки вверх,господа гуляющие! Живо, оборванцы, представили мне, что имеется, проведем инвентаризацию! — последнее слово я узнала от мужа-Стрелы, долго его заучивала, а сейчас выпалила так, что у самой дух захватило! Зубы свело, твой лисячий хвост через плечо, рано я тут выделываюсь, как бы края раны не разьехались! Но уж очень соблазнительно было эдакий вжух перед дурачьем вытворить! Вот удача, что два ножа прихватила, а не один, как обычно.

— Но, добрейшая девушка, как же мы проведем инвентаризацию и представим что имеем, если руки наши подняты, как ты сама и велела! — криво улыбаясь и щуря наглые глаза, спросил карлик. Я готова была поклясться, он нисколько не боялся меня! Да этот мелкий попросту не верил, что я могу прямо здесь и сейчас прирезать его, а заодно и его подружку! Я обалдела от такого обращения и не знала, что сказать.

— Да, и лучше бы вам принять положение ногами вниз, а то как бы кровь не повредила вам, хлынув в изобилии в голову, — выдал этот нахаленок, глядя прямо мне в глаза! Я перевернулась в воздухе и, встав на ноги, спрятала ножи за пояс. Нет, не настроена я сегодня на кровопускания!

— Эй, а ты наглец первой гильдии! Я таких люблю!

— Честь имею, фрау разбойница! — и так поклонился, что у меня чуть бочина со смеху не лопнула!

— Во даешь!— заливалась я: — Чистый шут ярмарочный!

— А я шут иесть, — пожал человечек плечиками, и опять взял девчонку за руку. — Только не ярмарочный, а графский!

— Ага, так я тебе и поверила!

Однако, что-то я их совсем балую! Сделаю-ка морду повнушительнее!

— А здесь-то какого дьявола шляешься? И что за девка с тобой?

— Мы идем куда подальше от замка доброй и прекрасной, как весенний сон, графини Анны, а эта милая девушка — моя невеста, Мария-Францина.

— Да ну? Это ты, братец шут, врешь! — я снова развеселилась. Ишь, чего мелет, полоумный.

— Он говорит правду, разбойница! Почему ты не веришь?— подала голосок девка, гордо поднимая голову. Я пристально осмотрела ее. До чего ж хорошенькая — тоненькая, длинненькая выше меня, светлые волосы узлом, как начищенное золото, личико —осеннее лесное яблочко, глаза голубые, большущие. И эта вот — невеста шута, карлика? Ну, нашла чем гордиться! Да-а, до чего ж любовь-то доводит!

— Ой, ну что ты обзываешься? Якобина меня звать. Иголка.

— Почему «Иголка»? — девчонка хмурилась, но куда женщине от любопытства бежать?

— Колоть очень люблю, кровь пускать, — хихикнула я, она аж отдернулась. Бойся-бойся, нечего расслабляться, не на прогулке в садочке!

— Так что же, Иголка, раз ты передумала смотреть на нашу кровь, может мы пойдем? — предложил шутенок, ловя глазами каждый мой жест.

— Ну уж нет! Теперь вы пойдете со мной и расскажете, откуда вы такие взялись, и куда вас тащит от вашей «доброй и прекрасной графини»!

— Это еще зачем? — возмутилась не в меру дерганная «шутова невеста», на что я пожала плечами:

— Я ведь в лесу живу, людей не вижу, разве что изнутри... А с вами поболтаю, развеюсь. Нет — так хоть прирежу...

Девчонку опять передернуло, она вопросительно глянула на дружка. Тот тихо кивнул. Все это я уловила краем глаза, будто вовсе не глядя. Она все еще ломалась, птичка нежная.

— Пойдем-пойдем, я одна дома! Наши все в городе, или еще не знаю где, до завтра точно не явят свои рожи, нечего тебе бояться!

Они и потопали за мной — куда им деваться? Боятся, конечно, вдруг обманула? За нами, лихими людьми, не заржавеет, чего уж там. Но ведь не сбежишь! Поймала я их!

И я повела их обратной дорогой в пещеру, намеренно путая тропки и растягивая время. Все же незачем им знать прямой ход в наше единственное убежище... На этом краю единственное, на другом-то еще есть, но это далеко, вы не найдете!

Нам совсем немного оставалось, когда вдруг грянул гром, и небо враз потемнело. Хлынул ливень такой свирепости, что самое себя не видать! Я подхватилась и побежала со всех ног, перепрыгивая кусты и низкие ветки. Влетела в свой дом, оглянулась —шут с девчонкой путались в сучках, резали руки острыми листьями. Крупные, зло-холодные капли колотили их нещадно.

— Ну, чего вы, быстрее сюда, дурачины!

Они вбежали в пещеру, насквозь мокрые, избитые. У девчонки предательски дрожали губы, ее жениха мелко трясло. Мне даже жаль их стало. Вот бедолаги, непривыкшие к холоду, небось ни в жизнь под осенним дождичком не купались! Я достала из укромного уголка бутылку крепкой бурды.

— Грейтесь пока! А я костром займусь.

Шут схватил бутылку жадно, и с благодарностью улыбнулся мне, а девчонка сморщилась и отвернулась. Ой-ой, какие мы! Из богатого дома, как сейчас вижу. Пока я по-быстрому раскладывала очаг, мои гости шептались, полагая, что я не слышу. Ну откуда им знать, что я за версту слышу, как белка грызет орешек, как волк на том краю рвет безоружного путника, как мышь пробегает под землей. А уж человеческий шепот... Тут я мастер! По сбитому дыханию ловила солдат и охотников! Меня могут обхитрить только отец и Габри, даже братьям я не по зубам.

Она ему: «Кристи, а она нас не убьет?» А он ей: «Солнышко, ну зачем ей? Подумай сама, ведь когда бы она задумала злое, то сотворила бы это в лесу, а не привела  сюда!» — «Ну, а вдруг она нас привела сюда, чтобы здесь и...» — «Брось, она не станет пачкать пол, ведь кровь в камень не впитывается, потом долго будет скользко!» — «Ой, ты меня пугаешь! Ну зачем ты так говоришь? Так спокоен, а я боюсь!» — «Не стоит, иди лучше ко мне!»— и греет ее руки у сердца. Ух, глядя на них я вспомнила Габриэля, и вдруг люто соскучилась! Чуть не завыла, так к нему захотелось!

— Эй, шут идевка, там в углу ящик, возьмите чего-нибудь переодеться!

А ведь Стрела сейчас наливается по уши в кабачке, и какая-нибудь грязная шлюха крутится вокруг него, садится на колени! Кровь бросилась мне в голову — убью, пусть только вернется! Скорее вернется, мой милый, сильный, образованный как черт Габриэль! Убью непременно!

— Якобина... Иголка, а эта одежда... — подала голосок красавица.

— Чего? —грубо бросила я, вороша палочкой огонь.

— Она... с мертвых людей?

— А это не все едино? — усмехнулась я. Вот дура нежная, зубы стучат, еще о морали думает! — Всяко, не с живых!

Глаза у нее стали как у дикой кошки в капкане, отошла от сундучка. А ее дружок, уже полупьяный, вытянул хорошее теплое шерстяное платье, подбитое мехом, и шаль, протянул ей.

— Милая, ты простудишься! Я себе этого не прощу!

— Но Кристи, как же я... Ведь это же с убитых! — и ручки к сырой груди прижимает. Ну дура, как есть дура!

— Да пошутила я! Какое, к ляду, с убитых, видишь же, ни крови, ни дырок. Кто живой не сдается, знаешь, какие лохмотья остаются, снимать там нечего! — успокоила я ее. Но она почему-то не успокоилась, а только трясла головой, и с ужасом смотрела то на меня, то на барахло.

— Ну и хворай! К утру горячка пожрет твою кровь, а дня через три одежда тебе совсем не будет нужна никакая... Как и все прочее!

— Якобина, не надо так. Она очень нежная, моя невеста!— пролепетал карлик. Я сплюнула, и занялась обедом, вполглаза следя, как девица забилась в уголок, а уже совсем синий от холода дружок умоляет ее переодеться. Когда я уже накидала всякой дряни в похлебку, он, наконец, добился своего, и девка вышла в круг света, смущенно улыбаясь, в моем платье и с шалью на плечах. Одежка ей была коротковата, зато в ширину в самый раз! Выглядела она здорово — такая нарядная крестьяночка на прогулке! Золотые волосы сушатся по плечам, личико чистое.

— У тебя нет зеркала? —лепечет  так смущенно.

— Есть, вон у стены! — кивнула я, мешая жратву. — Факел зажги! Если умеешь.

А вы чего уставились? Ну, да, зеркало. В пещере, ага. Да не знаю я, откуда. Мы, когда пещеру эту нашли, оно уже тут было. Видать, прежних тутошних жителей, кто в пещере до нас обитал. Вы бы не спросили, я б и не задумалась.

Пока она крутилась перед почти целым зеркалом без рамы, шут сосредоточенно сопел  у сундука. Когда он наконец показался на свет, мы так и грохнули: закатанные штаны, толстые шерстяные носочки, болтающаяся рубаха и меховой жилет, как шкура волка на белке. Да еще и почти вдрызг, прикончил мою бутылочку. Вы там со смеху еще не померли?..

— Ах ты, мое маленькое чудо! — воскликнула девочка,и подбежав к нему нагнулась и поцеловала его. Да, любовь, любовь! Еще и не такие кренделя люди выписывают под ее дурманом.

****

Подковки дождя дробно цокали за плотно затворенным входом пещерки, сухой жар разливался от тлеющих углей прогоревшего костра, заливая красным лица напротив. Шут лежал на шкуре положив голову на колени невесте, она гладила его просохшие длинные волосы. Мы слушали грустные, чистые переливы его голоса, поющего песню о медведе, который был человеком. Пока не встретил злого колдуна, и пьяным капризом его не превращен был в животину...

Вдруг Шут замолчал и выжидательно уставился на меня. Я задумалась сама не знаю о чем, и тоже молчала. Когда я наконец пришла в себя и подняла глаза, оказалось девчонка тихо спит на волчьей шкурке, а жених аккуратно укрывает ее моей серой шалью, большой, как одеяло. Я поманила его, он кивнул, подошел и сел напротив. Тьфу ты,что за рабская манера? А, ну да, он же шут, слуга! Выучка подневольного.

— Не там! —я аж скривилась. — Садись рядом, ты здесь гость!

Он улыбнулся и пересел:

— Привычка дурака, подчиняться!

— Ну, нескажи, вы еще те мерзавцы, я-то знаю, какие поганые штуки вы умеете вытворять!Видела не одного такого на ярмарке.Только росту они почти все были приличного!

— Мой рост— часть моего личного обаяния! — отбился карлик, и я рассмеялась, но не громко —жаль будить его замученную подружку.

— Скажи-ка, как тебя там?

— Енот, фрау Якобина, Енот!

— Енот, это ты сам песенку придумал?

— Нет, я слышал ее от бродячего шута по имени Гордон. Он никому не служил, а просто шатался по свету, принося людям радость!— тут он невесело вздохнул.

— И ты ему позавидовал и тоже решил податься в бродяги, да еще и девчонку свою прихватил!

— Ты совершенно права, фрау Якобина.

Я кивнула —тут и так все ясно, как день.

— Значит, свободу любишь? Это хорошо, я уважаю только свободных! Служить, да еще и господам — последнее дело, удел слабых!

— Да, свобода дороже вкусной еды и теплой постели, но... но есть нечто, дороже свободы...

— Да ну? Ичто же это за такое нечто?

— Любовь. Любовь дороже свободы! — шут нежно смотрел на спящую невесту.

Помолчав, я спросила тихо:

— За нее ты стал бы унижаться?

— Да! — тихо кивнул он.

— И ползать на брюхе перед мерзкой толстой свиньей со знаком власти на груди?

— Уже сделано!

— И в тюрьму бы сел?

— Я умер бы за нее, даже прямо сейчас, если бы точно знал, что так лучше ей! — неожиданная слеза сползла по его бледной щеке.

— Эй, да ты плачешь?

— Я люблю ее невыносимо. Она — мой настоящий маленький герой. Бросила ради меня все. Совершенно все. Не взяла даже единой брошечки. Ушла в никуда. А что сделал я? Да у меня и не было ничего, чтобы бросить. И к тому же, я слаб. Ну что бы сделал, если б ты и в самом деле оказалась в жестоком настроении убивать? Все, что я умею — ходить на руках и трепать языком!

— Это точно, вам повезло! Я не буду тебя пугать, не для твоих ушей рассказы о кишках в траве, и головах, таскаемых по лесу волками...мы — те же волки, они также не трогаютникого, пока сыты.

— Иголка! —тут он взял меня за руку, я едва не дернулась, осторожность лишней не бывает. — Якобина, пожалуйста! Ты ведь не станешь спрашивать о ней?

— Да, а почему ты так думаешь? Ты меня разжег, теперь уж рассказывай, как тебе удалось, пройдоха, заманить такую птичку, явно не из твоих садов!

— Иголка...— он покачал головенкой.

— Нет, ты ведь не глупец, и видишь, что меня не стоит злить. А я хочу знать, кто она. Давай, соври что она какая-нибудь дочка купца или богатого крестьянина. Но не забудь про ее шикарные замашки!

Я достала свой охотничий нож и поигрывая им добавила:

— Мой маленький кровавый друг тоже ждет!

— Принуждение страхом? — криво усмехнулся этот мелкий.— Ну, хорошо! Мария-Францина, моя Марихен, дочь вконец обнищавшего барона, в пух проигравшегося. У него совсем ничегоне осталось, кроме единственного сокровища — дочери. Ему совершенно некуда было деваться, и он, дабы не пойти по миру, пошел в услужение госпожи Анны-Гертруды Вершбен, графини фон Готтен. Та ему из жалости не отказала в куске хлеба и уголке на задворках. Марихен жила получше — у нее была отдельная комнатка, очень приличная, ее никто не унижал. Отец ее не совсем безмозглое создание, и потому приданое бедной девочки не все было уплачено в долги — большая шкатулка фамильных драгоценностей осталась при ней. Но с этим нищенским набором золотых побрякушек ее навряд ли кто-то приличный посватал. Разве что только титул? И вот на этот-то титул и сыскался охотничек! Купеческий сынок, мерзкая семнадцатилетняя жаба в прыщах. Я же давно и безнадежно умирал за ней, и вот — такой блестящий случай !«Бежим, прелестная госпожа!» — упал я к ее атласным туфелькам. Решительности ей придал краткий срок до венчания и вот вчера, еще до петухов, в самый нечистый час сразу после злой полуночи мы покинули стены душного замка, и бежали, бежали к свободе!! — он остановился перевести дыхание, глаза его горели, руки отчаянно живущие своей жизнью во время рассказа наконец легли на грудь. Я сосредоточенно сопела, размышляя — врет, не врет? Все старалась уловить ерунду, но как-то гладко. Эх, проведет, плут, и глазом не моргнет! Это его работа — солить мозги, как моя грабить.

А ведь хорошо наврал! Если наврал...

— Ну, ладно, Енот, на первый раз досыта накормил ты меня своей болтовней, допустим, я довольна. Раз ты топал всю ночь, обними свою красавицу да и дрыхни. Уж я-то знаю,что это такое, ночь на ногах, да в лесу... как вас зверь только обошел!

Я поднялась, вложила стального злодейчика в ножны, он ласково коснулся бедра, будто Стрела во сне.

— Пойду, прошвырну кости, а ты не думай бежать! Волки и днем жрать хотят. Думаю, этого довольно для начала.

Почему так тоскливо было, обернувшись увидеть, как он нежно касается ее соломенного локона?!

Я опустила тяжелую шкуру над входом, задвинула ветки — поди, догадайся, что прямо здесь чье-то жилье?

Эх, хорошо в одну персону по округе пошарахаться! После грозы все сияет, как умытая рожица. Каждое дерево здесь — свое, звенит тебе навстречу. Каждый куст кланяется. Бежишь, за ветки хватаешься, чтобы в грязь не осесть, через лужи перепрыгиваешь, аж сердце подпрыгивает — так бы и запела! Да не на этот раз. Все жду, ухи на макухе, что за беглецами будут охотиться. Вот-вот разлетится собачий лай, и донесется по ветру неосторожная солдатская болтовня...

Дааа, хорошо-то хорошо, а возвращаться пора. Не буду сегодня ни у Ведьмина ручья нож полоскать, ни заячьи капканы проверять — если есть там кто, то пускай его лиса сожрет. А я вернусь, пожалуй, да пробужу дружков. Пора уходить! Поскольку свалили из замка они загодя, прежде чем их хватились, кое-какое времечко прошло, ну вот, где-то около того, как они у меня в гостях оказались. Потом еще дождь все следы сполоснул, что собакам не на пользу. Изначит, еще прибавляем к тому, что уже удалось выгадать. Все сложи — получается, в этот час их вовсю рыщут, а значит —скоро и досюдова доберутся. Бежать надо, бежать со всех ног, а не дрыхнуть!

— Эй, господа мои, судари-сударыни, — проорала я, откидывая ветки и полог от входа пещеры:— А ну, глаза продрали, и бежать, слышите?!

— Что... куда?— они заворочались и сели на лежанке, растрепанные, заспанные. Вот бедолаги-то...

— На свободу вашу хваленую, куда ж еще! — заржала я.— Вольные щи хлебать, или как там у вас говорят?

— А это... а...— завозился шут, натягивая сапоги.

— Куда же нам идти? — простонала девчонка, прижимая руки к груди. Тьфу, да что она все воет да сокрушается? Сидела бы дома, раз все ей не так да не эдак!

— Не хандри, провожу я вас! — весело подмигнула я ей. Что на меня нашло, им помогать, да еще бодрить добрым словом? То ли старая я стала прежде времени, а то ли... я охнула, и к стене прислонилась — неужто, беременная я?? А?? Ведь может же такое быть??

Вот черт... а впрочем... ладно. Не ко времени оно сейчас. Провожу вот их, там спокойно пораскину картишки по траве — так или не так? Быть Стреле папашею, или что?

Ух! Дух захватило... Встряхнула головой, и в дальнюю дорогу засобиралась — пара тряпок в заплечные мешки, чтобы было во что ночью кутаться, да и все сборы. Нечего мне с собой тащить, все, что надо, лес даст.

И вот ушла я, и не оглянулась... кабы знать, что больше не увижу домика своего родненького, в приметный камень у входа вцепилась бы — ножом не отрежешь! Да только не знала я. И уверенно пошагала прочь.

До сих пор еще слякоть после грозы не повысохла, ветки на головы ледяные брызги стряхивают. Бррррр, пробирает за шиворот! Аж одежда с телом слипается!

Эти оба-два уныло за мной бредут, то и дело останавливаться приходится. Не, я понимаю, конечно, они к лесной жизни не приучены, да только ведь так мы до Второго пришествия костылять будем, а оно, как известно, никогда не настанет!

Я уже на них и покрикивала, и понукала — не ускоряются, проклятущие! Комары вас задери! Повезло еще, что уже комариный век вышел весь на этот год. А может, и наоборот — кабы господа мелкие упыри еще над лесом властвовали, бежали бы мои провожанцы во все лопатки, и не пикнули!

Вон уже и солнце на закат пошло, а мы и полдороги не осилили!

Черт, да это ж нам уже ночлег пора подыскивать!

Я бы и на дереве или в овраге прекрасно отоспалась бы — и нет, никакие волки бы меня не сьели! Я сама кого хочешь сьем, будь там хоть сам Дьявол! Но эти двое... что вот с ними делать? Я как-то сразу и не подумала, а как они в лесу ночь пережидать будут, неженки? Им надо искать теплую пещерку, или что-то вроде просторного дупла. За такими щеглами же в темноте не уследишь, они и пропадут. Отойдут в кусточки по мокрому делу, и в капкан наступят.

— Эхе-хе, чтовот делать с вами, бедолаги? — почесалая репку, а шут надулся:

— Ничего снами делать не надо, разведем костер, и отлично выспимся!

— Да ладно?— расхохоталась я. — Ишь ты, какой молодчик! Ты хоть костер-то развести в лесу умеешь? Без огнива, на чем есть, а?

Он угрюмо промолчал. Девчонка фыркнула. Дрожат оба, друг за дружку цепляются. Курицы вы мокрые. Да и я не особо лучше.

— Ну хорошо, допустим ты у нас удалец-молодец, а она?— я на девчонку даже не взглянула, продолжая унижать этого дурака. Гордый нашелся, тоже мне! — Ты придремлешь, а ее волки утащат, даже вздрогнуть не успеешь!

Девчонка открыла было рот, но закрыла обратно. Я следила за ней краем глаза. Мне хотелось, чтобы она сказала какую-нибудь колкость, а я бы злобно ее урезонила, показала бы выскочке ее место! Без меня они непременно пропадут в два счета, это им надо твердо усвоить, и быстро — желательно прямо сейчас!

— Да-да, между прочим, господа волки шуточек не знают, и беспечных не любят, — я сделала суровую мордаху, и принялась ковырять ножом под ногтями. Обломанные, грязные... я впервые это заметила, потому что рядом эта... красоточка! У нее ногти похожи на жемчужины, ровненькие, бледные, чистые, как первый иней на запоздалых цветах шиповника.

— А хотя, нет, — усмехнулась я. — Наоборот, любят. Очень даже любят. Пожрать! Живьем! —злорадно припечатала я, и посмотрела на шутову невесточку. Она отшатнулась, страх вспыхнул в ее оленьих глазах. То-то же! Будете у меня на поводу ходить, или сдохнете!

— А что ты предлагаешь, добрая госпожа? — шут сложил на груди ручки и посмотрел на меня, прищурившись.

— Давайте так! — я ткнула острием ножа поочередно в сторону шута и девчонки. Он лишь глазами сверкнул, а она возмущенно ахнула и носик вздернула. — Я сейчас пойду, проведаю вам местечко, подходящее под ночевку, а вы тут посидите! Только ни на шаг, никуда, поняли?

И сделала страшные глаза:

— Ни на шажочек, это вам ясно? И без вопросов, а коли такие будут — я вам наперед скажу, что повсюду капканы, охотники, псы, волки да вольчи ямы, с кольями на дне, которые вы ни за что не увидите, пока на эти самые колья насаженные не окажетесь!

Они только послушно закивали, и я резко отвернувшись, пошла вглубь чащобы, одной только мне ведомыми тропками. Дааа, на этих лопоухих щенят и капкан не нужен, диву даешься, какие доверчивые!

Поверили же в мою байку про волков! Ну до чего наивные, а? Это ж надо, есть еще на свете люди, которые верят, что волки станут жрать человека когда ни попадя, раньше зимы! Я хохотнула беззвучно, сама про себя, раздвигая шершавые ветки орешника палкой. Батюшки! Я застыла на месте.

Да это ж дом! Настоящий! Откуда?? Почему я его раньше не видела? Маленький деревенский домик, только без деревни, а так, на полянке посередь зарослей крапивы. Домик, будто угрюмый домовой, низкий, с нахлобученной шляпой и маленькими тускло поблескивающими недобрыми глазками окон.

«Эй, есть тут кто?» — хотелось мне крикнуть, но я промолчала. Да, вокруг дома ни единой тропочки, все сплошь укрылось густым папоротником мне по грудь но это не значит, что никого тут нет. Я ступила в гущину тихо-тихо, как дух лесной... мало ли, кто там может быть? Труп лесничего, его же призрак, дикий зверь, спящий вампир? А всего хуже — человек. Живой человек, страшнейшее чудовище!

Потому-то этого зверя мы, лесные тени, всегда норовим поскорее усыпить — и дело  с концом! Если там кто и есть, то я в ум не возьму, как он пробрался туда, не потревожив ни единой травинки, не по воздуху же? Но натура недоверчивая берет свое, шипит изнутри — будь осторожна, Якобина! Гляди в оба! Может, он стороною в дом вошел, может, позади пробрался! Или на пузе прополз меж длинных папоротниковых стеблей? Нет, не верь никому и никогда, целее будешь!

Я бесшумной рысью протанцевала меж жестких, шершавых листьев, и так же тихо заглянула в тусклое, мутное оконце. Ни зги не видать...вот черт! Что ж, попробуем дверь приоткрыть— и если повезет, и внутри в самом деле никого, у нас будет славная ночлежка!

Медленно и плавно, как ядовитый плющ, обогнула домик, нашла низенькую, просевшую, но добротную дверь. Порог домишки совсем рассыпался, и зарос. Похоже, можно помаленьку выдыхать, нет там никого. Разве что, змея. Да и то, навряд ли — не любят они сырого холода, какой бы ерунды о змеях не говорили, а солнышко им куда приятнее. Я аккуратно толкнула дверь плечом, она не поддалась. Заперта изнутри? Это что за новости? Навалилась. Дверь как стояла, так и стоит, не шелохнется. Я разозлилась, и разбежавшись, саданула проклятую деревяшку плечом. Зашипела от боли, но улыбнулась, увидев, как неохотно, недовольно приоткрывается дом. Не рад он гостям, но я его силой возьму! В такую узкую щель мне не протиснуться, и сжав зубы, я саданула плечом еще раз. Расщелина увеличилась достаточно, чтобы меня вместить. Тогда я сунула в проем руку с выставленным ножом, и следом за ней окунулась вся целиком. Ух, какая затхлая вонь там стояла! Сырая, плесневелая, густая, как суп из болотного мха и грибов! От моих шагов шуганулось какое-то зверье — крысы, кажется. Я постояла, озираясь. В тусклой, пьяной тьме ничегошеньки не разобрать. Глаза пообвыкли, и я отпрыгнула, как укушенная — человек! Кульком сидящий, в угол забившись, человек!

А фу-ты, черт, показалось! Ну да, человек. Только не совсем. Мертвый он. Высохший до скелета, почерневший остов того, что могло убить, ранить, поиздеваться. Но теперь сидит себе, безопасный, нелепый мешок гнилых костей. Вот и прекрасненько. Можно за домочадцами на одну ночь идти.

Я вложила нож в гнездышко на поясе, сплюнула на пол, и повернулась было выйти... но остановилась. Этого трупака же куда-то выволочь надо. Он не воняет, и уже давно, но девчонку здорово напугать может. Уф, Иголка, взяла ты на себя груз добродетели. Расплачивайся теперь. То по лесу их, беспомощных детишечек, води. То вообще трупчину выволакивай. А то ведь заахают, заохают, и еще чего доброго — откажутся тут ночевать. Я, конечно, начну их запугивать — мол, брошу вас, разбирайтесь сами, мое дело сторона! Пусть вас тролли порвут, я, мол, и глазом не моргну! Но это неправда. Как не прискорбно, а женщина я добрая... Только вот не надо на меня так смотреть, вы там! Считайте, что я вам ничего такого не говорила. Понятно?! Нашей сестре и так много чего из себя выламывать приходится, если вообще такие, как я, еще где-то имеются. Разбой— дело суровое, мужское. Ни об одной разбойнице, кроме меня, вы небось, и слыхом не слыхивали!

— Ну вот, нате вам, подивитесь! — ворчу я, стоя перед мертвецом. Он глядит вникуда  своими впалыми, усохшими глазами, и что там видит — одному ему известно. А я б и знать не хотела! Вот вас, скажите мне, такие вопросики занимают?

— Нет, ну может быть, какого ученого-моченого, конечно, и дюже волнует такая собачья чушь, как Тот свет, и какой он из себя, — бормочу я себе под нос, пытаясь найти подход к дохлому чучелу. В прямом смысле, подход, не в заковыристом!

— С какой стороны тебя брать-то, голубчик? — чешу я репку: — Эх, была — не была! — машу рукой, и зайдя сбоку, хватаю бывшего мужика подмышки. Пустой и легкий, он хрустит, и... рассыпается у меня в руках!

— Аааааа, аааапчхи!! — ору я, и роняя дохлятину, хлопаю себя по бокам, приседая. Уф, а пылищи-то понаделал! Негодяй ты, чертова кочерыжка! Надышалась еще твоим вонючим прахом, фу, мерзость! Ноооо... постойте-ка, дак если он так запросто рассыпался в моих руках, то...

— Мне остается только разломать его, как сухие ветки, и спихнуть куда-нибудь в темный угол! —подпрыгнула я, довольная: — А потом сверху каким-нибудь барахлом прикрыть, и дело с концом!

Восхитительная мысль, правда же? Эта задача простенькая, и весело шурша истлевшей трухой костей, я очень быстро превратила мертвое чучело в мертвое кучело, ха-ха! Ногами в камин поспихивала, сверху кинула дырявую, паутинистую скатерку со стола, и оп-ля! Крррасота!

Пойду, невинных моих голубков позову! Надеюсь, не сбежали еще, подальше от злой тети Иголки! А если сбежали, я их вмиг найду по горячим следам, и уши отрежу!

К счастью, никому ничего отрезать не пришлось, а то б еще обратно пришивать, а мне не хочется. Я нашла парочку, мило балакающей, на поваленном дереве. Сидят, бочок к бочку, она головку к нему склонила, он ей — сюсю-мусю, ни дать — ни взять, пара лебедей! Ой, мои воробушки! Я подкралась, и встала у них за спинами. И стою. И стою,и еще стою, а они и ухом не ведут! Мне уже надоело, однако же!

— Бу! —каркнула я негромко. Каааак они подлетели, вы б видели! Я от смеха так и свалилась в колючие заросли, руку ободрала и в грибах вывозилась. Но как же смешно, от черт меня подери! Эти мордахи, эти ее «что ты творишь, умалишенная?», а он-то,он! Разразился последней бранью, щука мелкая! Уф, уморили, надорвусь хохотить!

Ржу, как конь, от грибов отряхиваюсь, и вдруг...

— Тссс, заткнулись оба! — шикаю и делаю огромные глаза. — Мигом, я сказала!

И замерла, вытягивая шею. Они как стояли с открытыми ртами, так и встали, как вкопанные. Собаки! Дьявол, этих двух и правда ловит кто-то, и кто бы там ни был, если мы сию же минуту не запрыгаем, как на адской сковороде — нам всем конец. Ну, мне-то нет, я убегу без проволочек, да и не меня псы искать намылились, а вот голубков разорвут.

— А вот теперь, ребятушки, слушаем меня и все,в точности все выполняем, как я скажу!— я схватила их за руки, и глядя то одному, то другому в огромные от страха глаза, продолжила зловещим шепотом: —Поняли меня? Поняли — кивните!

Оба закивали,он быстро и решительно, она еле дыша, вполкивочка.

— А разпоняли, снимайте с себя все, до последней тряпки!

На лицах отразилось недоумение.

— Да быстрее вы, ну! — чуть не заорала я, мне хотелось ударить кого-нибудь, а лучше обоих!

— Чурбанами стоять будете, собаки через минуту тут будут! Раздевайтесь, тролль вас задери!

Они принялись неуверенно стягивать свое шмотье, но черт, как же медленно!

— Да вам жить, чтоли, совсем не хочется, стыдливые вы мои? — уже в голос заорала я, потому что если они так будут медлить, уже скрываться бесполезно станет. — Собаки все ближе, мать вашу в ухо! Быстро, быстро все сняли с себя, кому говорят!

Я шагнула к карлику:

— Давай, помогу! — он поспешно кивнул, и я ножом распорола его рубашку. Сдернула лохмотья,и в кусты подальше отбросила. Девица же, едва стянув верх, стояла прикрываясь.

— Ой, милая,кому тут не похрену на твои стыды, а? —накинулась я на нее, и под испуганный взвизг на раз-два все ее шелка сдернула и туда же, вслед за шутовым шмотьем отправила. Эти двое, красные, как волчьи ягоды, ладонями зажимали каждый свое, но пес вас загрызи, чего там особенного?! Я быстро достала из поясного кармана вонючий, ядовитый порошок, и молча, грубо, со злостью принялась натирать маленькое тельце шута.

— Что это? —пискнул он.

— Рот закрой!— жестко скомандовала я. И не для того,чтобы потешиться: — Это яд, он собак отвас отпугнет, никакая сила их не заставитза вами гнаться после этого!

— А нельзяли было его в одежду втереть? — дрожащим от скрытых слез прошептала девица.

— Нельзя, а если б можно было — я б так и сделала,мне ваши пиписьки разглядывать совсем не в радость! — бросила я через плечо, натирая шуту длинные русые волосы. Он собрался было что-то вякнуть, в защиту своей любезницы, но я сделала страшные глаза и повторила: — Да закрой ты рот! Наглотаешься — сдохнешь, где стоял, но сперва намучаешься!

Он поспешно хлебало захлопнул.

— Теперь твоя очередь, руки опусти! — подошла я к несчастной девице. Она в ужасе головой замотала.

— Считаю до одного, и ухожу к чертовой матери в лес,а вы тут дожидайтесь собак! — гаркнулая, и она замахала руками, отчего показалась ее грудь, такая крохотная и розовая, что жалко зловонным порошком прикасаться. Я насыпала новую горсть, и принялась ее нежное тельце надраивать. Такое мягкое...такое чистенькое! Кожа, словно сливочная, сахарная, такая сладкая, манящая... Я никогда к благородным жертвам не прикасалась, вроде как — ни к чему оно мне, но тут... о, тут я понялаааа, зачем мои мужики так рьяно охотятся... А Габриэль, муж мой, он ведь до сих пор мне так и не рассказал, откуда пришел в мой лес, где грамоте научился, и по какой-такой старой памяти книжки из города таскает в нашу нору. И почему найти в богатой повозке книжицу-другую для него самая желанная добыча, впереди золота и мехов. А что, если он оттуда родом, где подобные девицы доступны, и он познал эту молочную кожу, эти медовые изгибы, до того, как пришел ко мне, и что, если теперь, когда ко мне под рубаху руку запускает, тоскует по изнеженым прелестям? И натыкаясь на мои шрамы и жесткое, узловатое тело, думает — эх, грязная ты корова, сухая говядина, не чета моим голубкам в сливочках? Я разозлилась, и крутила девку так, чтоб сделать ей побольнее, да еще и шикала на нее, чтобы даже охать не смела — вдохнет, мол, яд. Да не так он опасен, я просто пугаю их, чтобы рты позакрывали и потише себя вели.

— А теперь приготовьтесь, начинается самое мерзкое!— сказала я, и стянула с девицы сапожки:— Босиком побежите, и ни гу-гу, поняли?

Бедняги, мне даже жаль их стало... нежными стопочками, которые небось, ничего жестче персидского ковра не знали, ломиться через лес, и на дерево лезть... А вы что подумали, не поведу же я их в дом, чтобы преследователям прямую дорожку сквозь папоротники проложить, и дать ну очень удобненькое местечко, где без сучка, без задоринки нас всех вытащить, как из капкана!

Шут взял девицу за руку, она смотрела на него с ужасом, обреченного на казнь. Он попытался ей улыбнуться, но вышло так худо, что лучше б он даже не пробовал! Я осторожно раздвинула жесткий папоротник, и махнула им рукой. Девица сделала первый шаг, и по лицу ее потекли предательские слезы. Больно, знаю. Потерпит! И я раскрыла зарослей им еще на один шаг. Собаки уже совсем рядом, но все прахом пойдет, если бежать напролом. Тогда и без собачьей указки все видно будет. Надо пролезть до дерева так, чтобы не сломать ни одно голиста, тогда мятая трава там, где мы стояли, будет выглядеть так, будто был тут кто — да исчез, испарился, взлетели в воздух! Только бы эти недотепы ни за что руками не хватались!

— Аккуратно давай, осталось три шага! — проворчала я. — Только ничего, вообще ничего не трогайте, не ломайте траву, поняли?

Они снова послушно закивали, дрожа от боли и унижения. Зато живые, чего тут еще надо?

— А, долбаный ты ведьмин хвост! — чуть не заорала я,понимая со всей неумолимо силой, что на дерево нам не залезть. Собаки уже здесь. Даже эти два глухаря слышат голоса и лай. Нам не успеть, не успеть!!

Одним прыжом я преодолела оставшееся расстояние до дерева, и — о, чудо! Прямо за ним большая нора! Бегло глянув на нее, я поняла —пустая! Чудесно, папа Дьявол нас хранит!

— Ты прыгай, а ты проползай так, чтобы ничего не сломать, поняли? — я махнула рукой поочередно девченке и шуту: — Да не бойтесь, я подхвачу! Ну же!!

Девченка, наконец прекратив реветь, махнула длинными ногами, как олень, я схватила ее на лету, и едва устояла на ногах —повалиться нельзя, оставим жирную вмятину!

— Видишь нору, полезай! — толкнула я ее хрупкое тельце от себя.

— А ты руку давай, — добавила я, и выволокла из-под папоротников ободранного, истерзанного шута. Он злобно корчил рожи, и видно, что ужасно мечтал почесать все волдырястое тело. Яд проник в свежие царапины и жрал его поедом. Но оба не издавали ни звука. Ага, говорила же — кто жить хочет, и ногу себе отгрызет!

Я торопливо запихнула обе тушки, маленькую и еще меньше, в нору. Поспешно содрала с себя всю одежду, и остатки пыли растерла как ни попадя по голому телу. Сгребла в комок свое шмотье, только нож оставила.Зашвырнула комок подальше на дерево, и сама вслед за зверятами, в нору упихалась.Мы сбились в тесную кучу из трех тел, и с гулко бьющимися сердцами, дрожащие —мне их трясучка передалась, затихли. Я прижала к груди нож, девица крепко зажмурилась и сжала губы, ее дружок смотрел на нее огромными, больными глазами. Ужас близкой смерти давил на них, орал собачьим лаем, накатывал руганью и проклятьями солдат... «Куда они подевались, что за херня с собаками,какого дьявола они встали», — неслось на нас густой волной, как удущающе вонючее, обжигающее дыхание из медвежьей пасти... и снова раскрылась передо мной чудовищная алая тьма, полная огромных, заточенных клыков, за которыми черная пустота, готовая поглотить тебя, изорвав, истрезав живую плоть твою на кровавые куски... я сама оцепенела и вдруг ощутила, как горячая слеза ползет вниз по щеке.Но даже поднять руку и утереть ее не посмела, так меня всю свело в тугой узелок.

А собаки в папоротниках шарятся, прям вот здесь, руку из норы высунь, и схватятся, и выволокут тебя на смерть! Почему, почему— неужели яд прокис, неужели он больше не действует? Уходите, убирайтесь к чертям, проклятые, ну давайте же!! Кто-то из двоих обреченных, как и я, вцепился мне в руку так, что я чуть не заорала, но даже если бы постаралась, я бы не смогла, я просто застыла, обратилась в камень, и даже дышать перестала. «Уходите, уходите же», — заклинала я, а медведь все дышал, и хрипел, и дергал черной губой у меня перед лицом...

Все, что я смогла сделать — только зажмуриться и впиться ногтями в чью-то ладонь. В ответ лишь едва ощутимый всхлип, и собаки, собаки...

— Якобина...— вдруг тихо-тихо прошелестел чей-то голос. — Иголка, кажется они ушли...

И горячие маленькие пальцы осторожно принялись разжимать мои тиски на чьей-то руке. Я очнулась, вынырнув из густого, липкого забытья. Отпустила руку, как оказалось— девицы. Она слабо вскрикнула, я было шикнула на нее, но поняла — да, шут прав, зловещие «они» действительно ушли. Откуда знаю, что не затаились тут, не выманивают? Уж если я что-то и знаю, то именно это. Опасность миновала. Мы остались живыми. Я кивнула, и собирая остатки гордости, промолчала. Им нельзя знать, что я, позорница, испугалась... вынырнула из норы, огляделась. Тихо. Погоня ушла в другую сторону. Но вызывать этих двоих я не торопилась. Тело дрожит,ноги не слушаются. Дура ты, Якобина, дурища! Чего так не вовремя медведя-то вспомнила?

— Какого черта вообще? — проворчала я, и засунула морду в нору — выходите, мол.

Из темноты неловко, но споро, выволокся шут. А девчонка за ним не спешит, прячется. Он сел на корточки и принялся ласково ее уговаривать. А я отошла за дерево, мне очень остро приспичило. Я присела, и глядя в небо, мотала головой — как так вышло, что я точно в детство вернулась? Не хочу выходить к этим двум, не хочу видеть их, спасать, вести куда-то... хочу в пещеру, завернуться в шкуру, лечь у огня, или хотя бы так, свернуться калачом, лелеять свой рваный бочок, и трава не расти!

— Ну что вы тут, раздуплились, нет? — накинув эдакий плащ равнодушия, деловито вышла я из-за дерева. Девчонка, вся такая поникшая, тут же вскинулась, и глядя на меня, даже руки от груди убрала. Оно и понятно —когда не одна ты тут нагишом, все полегче. Уф, да на них обоих смотреть больно. Точно из пыточной только что! Голые, униженные, бледные... Изорванные, распухшие, изьязвленные царапины кровоточат... Как крысы покусали, ей-богу!.

— Даааа, ребятушки, несладко вам! — покачала я головой. — Но вы это...

Чего бы такое сказать? И что я вообще собиралась говорить? Башка пустая совсем...

— Ах, да, тутесть местечко одно, очень славное! —засюсюкала я, как добрая мамаша. — Вам понравится, а главное — очень уютненько можно переночевать!

А потом я свалю, когда вы уснете, и вернусь, наконец, домой, домой...

Но нет. Это просто сладкие мыслишки, а на самом деле я уже знаю, что не смогу их бросить, доведу до безопасности. И почему, ну почему мне не похрену?? Я двинулась к домику, рассчитывая что они за мной пойдут.

— А мы что, нагие туда пойдем? — дерзко крикнула мне в спину девица.

— Да как тызадрала-то! — вдруг выбесилась я. —Хочешь — тут стой, я домой двину!

— Что ты, что ты, нет, прости ее, она просто... просто...— замахал ручонками ее дурак.

— Да что тыговоришь? — огрызнулась я. — Давай уже заткни бабу свою, или я сваливаю,остодолбенили вы мне оба, со своим поганым нытьем!

Как же тянуло сьездить ему по точеной скуле...

Но на дерево за тряпьем слазила. Жилетку с ветки сняла, да ей бросила.

— На, прикройся, стыдливая!

Она неуверенно посмотрела на женишка, тот кивнул. Я быстро натянула свое изорванное тряпье,и пошла вперед — или догоняют, или нахер идут! А вы б чего хотели — чтобы я задницы им расцеловала?? Да пошли вы сами тогда! Я им нянюшка добрая, чтоль?

— А почему мы не можем просто нашу одежду подобрать?— крикнула дурища мне вслед. Я остановилась. Посмотрела в небо. Медленно повернулась.

— Потому. Что. — проговорила, стараясь не убить эту слабоумную. — Собаки. Вот почему.

— Что —собаки? — дерзко спросила она, задрав подбородок. Голос звенел от тайных слез.

— Собаки, унесли твои тряпки. И облава ваша двинулась в другую сторону. Наверняка, они сильно запутались, — ласково проговорила я. И не выдержав, заорала:— Ясно???

Она вздрогнула,и торопливо кивнула. Я отвернулась, выдыхая.

Черт!! А чего это собаки на мою одежду не повелись??У ф, и додумалась же, на это же дерево, под которым сныкались, закинуть! Зверье же могло да и должно было разлаяться, морды задрав, да нас выдать! Как-так получилось-то? Видать, так порошочек их смутил. Не впервой выручает, настоящий друг! Надо еще пораздобыть, а то чуть не весь рассыпала на этих горемык. Странное,однако, это желание — позаботиться...

На ходу платком волосы перетянула, передумала— стянула, и бросила через плечо шуту. Краем глаза заметила, как он подобрал, улыбнулся мне благодарно, и замоталсяв него, как куколка бабочки. Волосы рассыпались по плечам, и разумеется, сразу залезли в глаза. Я подобрала их и заколола ножом. Почему не обрежу их, как мужик? Да потому что... Не ясно что ли? Муж у меня. А он частенько в городе гуляет, а там сами знаете, какие фифы прохаживаются. Если б не Габри, побрила бы всю башку налысо, и бед не знала.

Думаете,глупо это, ну... ревновать? Да я вот тоже так думаю. Однако, если уж какая мыслишка забралась, черта с два ты от нее отмахаешься! Это тебе не комар назойливый— изловил да прихлопнул. Больше на медведя смахивает...

Все, заканчивайте дурости всякие выспрашивать — пришли мы.

Я остановилась и подняла руку. Полушепотные разговорчики за моей спиной разом прекратились. Я повернулась, и сделав страшные глаза, приложила палец к губам. Они испуганно закивали.

Я еще раз, для верности, заглянула в дом, обошла вокруг.

По-прежнему, никого. Ни солдат, ни медведей.

— Заходите!

Девка вошла, пригнувшись, вслед за мной, Енот поспешил ее обогнать и деловито осмотрелся. Личико его смешно перекосилось, нос  наморщился, и он громко чихнул. Его невеста подскочила на месте. Я прыснула со смеху. Хотя, глядя на них, больше хотелось заплакать.

— Вот, располагайтесь! — показала я рукой на дощаные нары у стены.

Шут молча взобрался на лежанку, и умоляющими глазами посмотрел на невесту. Она робко шагнула к нему, и устало опустилась рядом с ним. Я молчала. Из меня будто вынули всю мою отвагу и гордость... Я как заколдованная, думала о медведе, том самом, что едва не сожрал меня, когда-то давно. Но сейчас мне кажется, что было это только что...

А девчонка вдруг встала, и принялась ходить взад-вперед.

— Но как же...но что же... — голосок ее задрожал. Я посмотрела на шута — губы его предательски тряслись. Он тоже еле удерживался от слез.

— Не можем же мы вот так, без одежды... и у меня все болит... Я себе всю кожу испортила, как теперь...

Она закрыла лицо руками и разрыдалась. Шут растерянно смотрел на нее, и молчал. А в самом деле— что он ей скажет? Как обьяснит, куда заманил, и зачем? Любовь... ха, любовь ему! Любовь от медведя не отобьет. В любовь не завернуться ледяной ночью, любовь не поесть.

Черт. Точно. Их же еще и покормить надо... Об этом-то я и не подумала. Мне что, каждый ореховый куст, что накрытый стол. А эти неженки таким отравятся.

— Я вернусь в пещеру, схвачу для вас одежды, и может еды какой, а вы тут сидите тихо, и дверь заприте, чем сможете, — бросила я через плечо, и пошла на выход, но девчонка схватила меня за рукав.

— Я с тобой!

— Ты об сосну долбанулась? — покачала я головой,вырываясь из ее цепкой лапки. — Даже не мечтай, собаки рядом, обратно той же дорогой пойдут, и в самый раз на тебя напорятся! Да и ты забыла, что ты голая?

Она вспыхнула,но безумный взгляд не отвела.

— Милая, нам не стоит... — начал было карлик, но она неглядя на него, гавкнула:

— Я сама знаю, что стоит, а что нет!

— Слушай, заткнись, ради бога, и послушай жениха,— холодно отрезала я, и быстро вышла из дома.

— Сука! —крикнула эта дура мне вслед, но я только плечами пожала.

— Ты с ума сошла? — ахнул шут, и выскочил за мной,платок упал с него, и он неуклюже попытался его поднять, растерянно шепча мне вслед:— Якобина, прости ради всего святого,прости, она не со зла, вернись, умоляю!

— Ой, да не ссы ты, — усмехнулась я, подобрала платок и помогла ему замотаться в него снова.— Вернусь, я же не крыса какая!

Он чуть нер уки мне целовать принялся, но я отпихнула его от себя:

— Но смотри, до моего прихода кобылу свою бешеную обуздай! Это последняя ее дерзость, которую я стерпела!

Я бы с радостью не вернулась. Сжав зубы, я ломилась через лес, не скрываясь. Наплевать! Меня разбирала злость. На себя, что ввязалась в эту дурную переделку со спасением горемычных,на мужа и братьев, что балдеют по кабакам,а я тут выкручиваюсь. На короля, что завел себе целую армию долбаков, а нам теперь от пуль уворачиваться. На мать, которой никогда не было. На бабку, что померла, и я осталась единственной женщиной — вдруг, и правда, ребенок заведется, а и роды принять некому? Не этим же медведям криволапым! Да, еще и медведь этот еханый, все вспоминается, проклятая вонючая гора... Не хочу, не хочу ничего...

На вас, кстати, я тоже зла. Чего уставились, какого хрена вам еще от меня надо?! Я и так уже рассказала чересчур, а вы не уйметесь!

Черт, как же остаться тут хочется... в моей родной пещерке, в моем домике. Чем дольше буду возиться, тем сильнее прилипну, так что надо спешить. Скоро перетряхнула барахло,натолкала в две торбы штаны, рубашки, камзолы теплые, башмаки какие-то стоптаные— на кой черт их храним, нет бы, выкинуть? А и в самом деле! Взяла да и в очаг бросила, вернусь — сожгу. Вот сапожки, и зачем-то даже детские завалялись! Как знали, что пригодятся. Сверху натолкала два куска жареного мяса, недоеденного с черт знает когда, и три бутылки вина, ночью греться.

То-то они обрадовались мне, то-то на шею кинулись! Девчонка рыдала и клялась, что больше не будет, а я отбивалась от них мешком одежды и шутливой руганью.

— Да погодите вы, не все это еще! — ворчу, а сама улыбаюсь. — Вы тут пока барахло разбирайте, а я вам травы принесу, к царапинам приложить.

И вот, сидим у безжизненной печки, огонь не зажигаем— труба обвалилась, тянуть не будет, —так я им сказала, а сама на кучу костей, прикрытую рваниной, в очаге поглядываю. Зажжешь — и вонь повалит несусветная. А еще отряд с собаками мимо не проходил, ну как, возвращаться будет той же дорогой, да решит свернуть? И в аккурат на дым пойдут. Нет уж, вином согреются, а мне и так не холодно, я привыкшая.

Все раны соночлежников я перемотала порваной в лоскуты шелковой рубахой. На себя уже не осталось, но вроде как и не требуется, я уж и забыла о своей беде.

А эти сидят теперь, как два тряпичных чучелка, улыбаются, мяса наелись, винишком запили.

Енот запанибратски положил мне лапку на плечо:

— Я тебе уже сказал, или еще нет? — пьяно улыбнулся он.

— Я-то откуда знаю, че сказал, че не сказал? — хохотнула я. — Мыслишки твои не читаю, а то б уже давно прибила, небось!

Девчонка весело рассмеялась от моих слов, и подняв бутылку за мое здоровье, отхлебнула добрую порцию. И как завтра пойдет дальше, через лес? Не на себе же ее тащить. А впрочем, да ладно уж, пусть напивается, утром в ледяной ручей головой, и привет!

— Так вот, я скажу! — посерьезнел шут: — Мари, ты меня прости, но я думаю, нам пора открыть нашей спасительнице правду.

— Ой, да ради бога, — хихикнула девчонка. Она здорово повеселела, от своего первого в жизни крепкого пойла.

— Пошла онак черту, эта моя мать и весь ее чертов замок! — и рассмеялась от своей наглости— тоже впервые грязно ругается. Я качаю головой — это разве грязная ругань?Ребеночек ты совсем...

— И мой чертов брат, и мои чертовы слуги — к Дьяволу их! — она махала бутылкой, и ослабевшие повязки на ее руках качались, как рваные рукава привидения. — А больше всех, дальше всех, пусть в ад катится мой женишок! Ахаха, чертов мерзкий... как его? Тьфу, забыла!

— Ну и не вспоминай, голубка моя, теперь ты — моя невеста, не его! — пересел к ней поближе довольный, пьяный Енот, и они обнялись.

— Так ты хотел какую-то правду открыть мне? — я отхлебнула, но немного, завтра должна быть звенящей струной, все подмечать и на все ответ свой иметь.

— Ах, да! —хлопнул себя по лбу шут. — Засмотрелся на тебя, любимая, и чуть не забыл! — нежно улыбнулся он.

— Хорош сю-сю,давай уже, докладывай, что там у тебя? —оборвала я его, смутившись такими слюнявыми нежностями. Почему Стрела никогда со мной так не говорил? Все «дурында», да «матушка-медведица»? И-эх...

— На самом деле, Якобина, никакая Марихен не простушка, — проговорил шут ужасно серьезным голосом. — Она дочь Анны-Гертруды-Анхелы-Доминики Вершбен, графини фон Готтен!

Замолчал, и многозначительно уставился на меня. Ятолько кивнула. А чего он ждал? Я уж итак догадалась.

— Ну, и? —сломала я долгую тишину.

— И за то,что ты нас приютила, мы тебе безмерно благодарны, — заторопилась Марихен, —и ты меня, ради всего святого, пожалуйста,прости, и я бы тебе ответила добром, но у меня все мои драгоценности были в... в кармашке, в одежде, которую мы выбросили, когда собаки... собаки... — она осеклась.

— Да, мы очень-очень, просто небесно благодарны тебе, — подхватил Енот, — но ты должна понимать, что ты подвергла себя огромной опасности, когда приютила нас, ведь наверняка искать нас будут со всем рвением, ведь если не найдут, то графиня Анна головы с плеч щедро покатит по кровавой реченьке!

— Зачем ты так? — прошептала Марихен, и шут сообразив,что перегнул, снова принялся с ней сюсюкаться.

— Ну и что же, мне уйти, вас тут на растерзание бросить? — изогнула я бровь. — Или к чему ты эти откровенности подбрасываешь?

— Да я не тохотел... я не к тому... — запутался шут.

— Поняла я все, не дурында тебе, и не матушка медведица! — зло сплюнула я на пол, а кому отомстить-то хотела? То ли самой себе, то ли мужу, но уж точно не несчастной парочке. Гляжу вот на них, головой качаю, и уже яснее ясного понимаю — провожу я их не короче, чем до города, где они затеряться смогут! Не дойдут они сами,сгинут, поймают их графинины псы,обязательно! Шуту — башка с плеч, к дьяволу, а дочурку замуж за образину какую, немилую. Да лучше уж в петлю!

— Не брошуя вас, будь спок! — сказала я, как отрезала.

— Мне и самой на попятную идти поздненько, не находишь?— ядовито добавила я. — Если вас брошу,вас тут же изловят, так? Так! А если вас изловят, вы моментом мой дом укажете, вон невеста твоя — пальчиком ткнет, и тут махом свора солдатни образуется, так? Так, и не спорь! — прикрикнула я, и эти оба-два рты закрыли. — Ну и что тогда,голова с плеч! Ха, да этому еще и рад будешь, потому как так просто тут не отделаешься, сперва собаками потравят, потом медведю графскому бросят, чтобы как на ярмарке, поразвлечься!

Тьфу, ты,дьявол, и дался мне этот медведь гребаный... пора уже забыть о нем.

И я еще не знала, что казнят, да не меня.

Я замолчала, шут что-то пискнул, а Марихен вдруг запела, высоким, чистым голосочком. Какую-то милую, невинную тарабарщину, я ни слова не поняла, но догадалась, что небось о возвышенной любви, какой на свете нет, распевает.

— Это по-каковски? — спросила я, когда она замолчала, перевести дыхание.

— А это французский, мон ами! — проворковала она, и рассмеялась злым и горьким смехом.— Ненавижу французский,— сжала онапальцы и сузила глаза. — И уроки музыки.И учителей.

А вот она еще не знала, что вовремя все свои песенки вспомнила, и что будет этим на кусочек хлеба себе зарабатывать.

Дьявол нас не уберег, и на утро я растолкала мирносопящих подопечных своих, чтобы отправляться в дорогу. Я думала, они разноются, станут проситься еще поспать, жаловаться на дурной утренний голод с похмелья, но оба вскочили, так резко, будто денек намечается самый что ни на есть славный, купаться на теплое озеро идем!

— Ух, холодятина! — весело закричала Марихен,открыв дверь первой. Я чуть голову ейне оторвала — какого хрена, это я должна вперед всех тише мыши рожу из дверей высунуть, и только если увижу, что вокруг полный покой, никого, страшнее лесного кота не шароблудится, разрешить и им пойти следом! Но я сдержалась.

— Лягуха ты лопоухая, — проворчала я, отодвигая ее с дороги. — Иди строго за мной, и не ори давай, ради бога и дьявола! Забыла, где?Это тебе не графские сады.

Она губу прикусила, и взяв жениха за руку, засеменила за мной.

Мы шли весь день, всего раз остановившись, размочить присохшие повязки и перевязать им изьязвленные царапины заново. Я свой бок даже не трогала, не кровит и есть не просит, так чего зазря дрыгаться?

— Волчица ты безжалостная, — ворчал шут, пыхтя и отдуваясь. А девчонка хромала, но гордый нос не вешала, волоклась тропинками и прыгала через коряги, молча, без единого писка.

— Волчица или нет, а дойти до города надо быстрее графских собак! — огрызалась я, и шаг не сбавляла. Отоспятся там, где будет тому место. А здесь смерть все еще горячо дышит в спину, вонючими псиными пастями,желтыми глазами сверлит, подгоняя. На еду я тоже время не тратила, сытый в лесу— легкая добыча, тем паче, что с похмела их разморит, не подымешь потом. Сунула им в руки по кости с подгнившими отстатками мяса — глодайте, мол, на ходу. Да буркнула:

— Столы я вам тут накрывать не собираюсь!

Зато к ночи ровно половину пути отмахали, и собаки нам больше не встретились! Загнала своих подопечных на дерево. Так устала, что даже смеяться не тянуло, когда шут ловко,как медведик, вскарабкался на высоку юветку, и оттуда руку своей красоточке подал, а она вся раскорячилась и повисла. Какой уж там смех, когда пришлось ее силком подпихивать да на себе тащить наверх эту дурынду! Она с виду-то тонкая, легкая, а на деле — та еще кобылица! Уф,и сыпала б я руганью, если б самой не было проще смолчать. Не хочу расстроенные рожи эти видеть. Положу вот, лучше, под голову кулак — да спать, чутким звериным сном.

Что мне снилось этой тревожной ночью на дереве?Да ничерта мне не снилось. Когда рядом два неуклюжих кулька ворочаются, того и гляди свалятся — не до снов! Да еще горячие червяки в боку все ковырялись, ковырялись, твою мать! С первыми лучами распихала парочку, и злых, заспанных, помятых, потащила за собой одной мне известными путями. Ну, еще братьям моим, отцу и Стреле, но уж точно не вам, олухам! Не знаете вы наших тайных примет, не разглядите тропы до города, никогда! Так что, нечего тут умничать, да с прищуром кивать! Вы бы и до полудня тут не дожили. Уф, и сама я злая да бешеная от этого всего.

— Якобина,— раздалось вдруг за спиной, умоляющее.Я за нож схватилась, и резко повернулась— чего?!

— Помилуй, ради господа, но мы есть хотим... —взмолился Енот, а его подружка слабо закивала.

— И чего теперь? — я аж руками всплеснула. — Я тоже хочу!

— Да, но... —замялся этот дурак.

— Может быть, ты подскажешь, что тут сьедобного? —прошелестела девчонка, и добавила совсем тихо: — Пожалуйста...

— Да вот,травы пожуй, да листьев сухих! — кивнула я под ноги.

— Не обижайся, но мы бы не стали тебя тревожить, просто... просто голод становится нестерпимым!— шут и наглел и виноватился одновременно. Вот умелец же!

— Еды нет, вся еда бегает, так просто не возьмешь!— отрезала я и пошла дальше.

— Но, может,тут орехи где-то есть, а? — догнал меня шут, и запыхаясь попытался сравнять шаг с моим.

— Орехи, —усмехнулась я. — Орехи, может, и есть, и даже грибы — увидишь, сьешь, а пока не видишь — шевели штанишками, и не ной!

— А часто они попадаются? — с надеждой спросил он.

— Я бы особо не рассчитывала, — покачала я головой.— Давай уже до города доберемся, а там таверну какую найдем, будет вам и кроватка с клопами, и пиво теплое!

— Твои слова, да богу в уши, добрая хозяюшка! — рассмеялся он. А девчонка подхватила:

— Но ведь до города мы уже в голодный обморок можем упасть!

— А ты откуда знаешь про голодный обморок? — я заржала,как конь, даже не побоялась возможных близких охотников.

Она аж вспыхула:

— Я не в раю жила, про нужды и бедствия простого народа знаю, литературы в замке фон Готтен предостаточно!

— Литератууууры,— презрительно протянула я, и снова отрезала: — Нет!

— Что — нет?— в один голос переспросили оба-два.

— Ничего нет, до города терпеть будете, или жуйте,что подберете, но за потроха ваши я не в ответе!

И замолчала, они тоже мои уши больше не тревожили. Так и шли, похрустывая сухими ветками, да пригибаясь под поваленными деревьями.Только раз остановились, напиться из ручья. Знааааю, знаю я, как их скрючило голодной болью — вода ведь дразнит только, хуже делает! Но и не пить совсем тоже нельзя. Пусть терпят, если жить хотят. Они и терпели, больше со мной о еде не заговаривали. Опасались, должно быть, что разозлюсь и исполню угрозу свою — брошу их тут, одних со своей страшной судьбой разделываться. А вот как они вообще собирались куда-то бежать? Ну не безмозглые ли петух да курица?Баран да овечка, только режь да ешь! Куда, куда б они без меня пошли? Псам в зубы? Мамаше ейной на повешенье? Да я ангел для них, и дорога без еды — уж точно не самое поганое, что могло бы сними быть!

Возле огромного, старого орехового великана я остановилась. Они озлобленно и устало уставились на меня. Я пригнула тяжелую ветку, усыпанную ровными, коричневымик отомочками:

— Вот ваша еда, налетайте!

Они аж подпрыгнули! Повезло же вам, птенцам,что орехов в этот год чистый урожай! Я и сама с удовольствием колупала сьедобные сверточки. Половина, правда, оказалась червивой и пустой, отчего мордахи кривились и языки вываливались, но все равно удалось славно набить пузы, и карманы. До города точно не пропадем,еще раз обожраться по уши хватит! А там уже и таверна. И может, даже в одной из питейных встречу своего Габриэля, и уши отрежу любой бабе, которую с него сниму! А его заставлю эти уши жрать, непосоленными,хаха!

Уже густая, черная паутина сумерек плюхнулась на лес, когда вдруг забрезжили огни, и потянуло дымом, копотью, лошадьми и людьми, так сильно, как бывает только в одном месте — в городе. Пришли! Живые! Выдыхайте...

Тут вам ничего не грозит, тут вы затеряетесь, среди смрада, и гомона, и стада неохватного,человеческого.

— Ну, чего,мои драгоценные! — повернулась я к своим котятушкам: — Вот мы и вступаем на землю князя Вацлава Лисицкого! Скажите «досвиданьица» госпоже графине, и поклонитесь господину князю!

Они непонимающе на меня уставились, а я усмехнулась, и смачно на землю сплюнула. Графиня ты или князь — провались в преисподнюю, а мне и сам Сатана не власть!

Вы как хотите, а я первым делом бросилась искать едальню. Жрать охота, кишки к спине прилипают!

Долго искать не пришлось, я не привереда — в первую попавшуюся нос сунула, и... лучше бы мнес этим повременить, поосмотреться бы.Но поздно, нас уже заметил хозяин маленького, грязного кабачка, больше похожего на свиной загон.

— Пожалуйте,господа! — надменно махнул пухлой рукой этот хряк.

Такой, знаете, тошнотворный кабан. Румяный, как колобок, жирную тушку обтягивает фартук весь в сальных пятнах, как будто пузо прохудилось и жир вытек на поверхность. Меня чуть не стошнило, но я почему-то осталась...наверное, голод заставил, готова уже и свиные помои хлебать!

На своих приятелей я даже не смотрела, мне и так уж ясно, что не место здесь для домашних птах. Здесь таких на обед едят, вместе с костями, и не морщатся, а только похрюкивают.

Я уселась за первый попавшийся стол, и кивнула этой свиноте:

— Подай нам пива, трактирщик! И хлеба, и что там у тебя еще сьестного, хоть сколько-то годного, найдется!

Тот недовольно хрюкнул, нехотя отлепился от косяка, и уплыл куда-то в темноту.

Марихен —так ведь ее зовут? — неуверенно села на край стула. Шут взгромоздился на высокий стул между ней и мной. Мы все молчали.

Хряк царственно вынес свою тушу, и вместе с ней две кружки пива. Одну он поставил передо мной, едва удостоив взгляда пуговичных глазок. Шута вообще будто тут и не было, а вот девчонка его так и притянула, будто была сделана из ведерка спелых желудей. Он поставил кружку перед ней, нарочито близко, будто боялся расплескать пенное,и при этом чуть не рухнул на нее всей мерзкой тушей. Марихен вся сжалась,стараясь исчезнуть, стечь под стол и там провалиться куда подальше. Уж я-то ее отлично поняла! Рука сама потянулась за ножом... но я остановила ее, и направила к желанной толстобокой, теплой кружке. Вспороть этого упыря я всегда успею, а пока можно сделать пару глоточков, и я эту возможность не упущу!

— Эй, хозяин, ты так и не сказал чем угощать нас будешь!— я постаралась, чтобы голос мой звучал вальяжно, расслабляюще. Пусть уже этот хрен займется делом, и отстанет от девчонки!

— Да естьтам у меня кое-чего, — покосился он наменя. — Готовится, обождите!

— Ну и славно,— примирительно кивнула я, и повернувшиськ шуту, едва заметно покачала головой— мол, не время, погоди, может он самугомонится? Шут сжал кулаки на столетак, что костяшки побелели. На скулахего ходили желваки.

— А платить-то вам есть чем? — хряк придвинулся к девчонке еще ближе. Его жирное пузо нависло над бедняжкой, перекрывая дорогу к бегству.

— Такую милашку я бы и задаром угостил, — грязно ухмыльнулся он. — Кое-чем полакомей жалкого кусочка мышиного мяса! — и он самодовольно покосился на Енота.

— Спасибо,добрый человек, но моя невеста сыта! —решительно встал мелкий храбрец. — И мы бы предпочли отправиться спать,покажите нам нашу комнату!

Хряк повернул к нему свиную рожу, его сальные глазки уставились на карлика, а пузо все еще припирало несчастную девочку.

— Ну так ты иди, а мы тут с твоей подружкой сами полакомимся, ага? — беззастенчиво выдал он.

— Дружок,давай без этого дерьма, ага? — в тон ему ответила я, вставая, и совершенно спокойно доставая нож.

...Ох, и нехотелось же мне опрокидывать стол... и в один прыжок перелетать через него...и прижимать ледяное лезвие к жирному горлу... и шипеть — «чего встали, бегом!»

Да, возможно, я и погорячилась... возможно, уже сытые спали бы в грязном, но теплом свинарнике... Но как они хохотали, как были... счастливы?... безумцы... дурачье! И как хохотала я, свместе с ними, будто заразу веселухи подхватив, аж чуть бочина моя не разошлась! Деньжат-то у нас и в самом деле не было. Совсем. Я прихватила кое-что, в пещере, помню. Но где они?... бес унес, не иначе!

Я устало села под стеной, холодный камень обжигал спину.

— Чтож, судари и сударыни мои, будем ночевать! — невесело усмехнулась я.

— На улице?— неуверенно прошептала девчонка.

— А ты хочешь вернуться в загон этого кабана? — зло огрызнулась я. Лежала бы себе сейчас дома, под теплой шкурой. Да и они тоже, на кой черт надо было куда-то бежать, если не умеете на свободе жить?

— Но мы же можем найти другой уголок, не так ли? —излишне бодро сказал шут, и молодцом выпятил грудь. Ишь, боец! Как же вы мне надоели, оба! Хандра, непонятная капризная маята властно подняла голову внутри меня.

— Ага, только платить чем? — ехидно покачала я головой.

— Ну... я могу...эм... — замямлил карлик. Его подружка хотела было что-то сказать, но осеклась, закрыла рот, и опустилась рядом со мной, привалившись к стене. Она тихо запела, опять на черт знает каком языке, но красиво. Шут подхватил, едва заметно подрагивающим голосом. По лицу бедняжки потекли слезы, оставляя дорожки в припыленных щеках. Им, поди, пора уже повязки на ранах менять, отдирать с кровью присохшее, да где же я им тут воду найду, и тряпье на перевязку? Только и остается, что...

— Как вы хорошо поете, дети! — старушечий голос раздался так внезапно, что я вскочила и схватилась за нож.

— Тьфу ты, бабушка, как ты напугала! — сплюнула я под ноги, дикими глазами разглядывая сухонькую старушку, притаившуюся в тени дома, к которому мы так удачно привалились. Бабка, ростом едва мне по плечи, чуток повыше Енота, куталась в теплую шаль, и мягко улыбалась нам. Она вышла в полосу света, и Марихен, торопливо утерев щеки,встала и сделала книксен. Шут поклонился.

— Благодарим, добрая гопожа!

Когда он не кривлялся, его можно было счесть вполне приличным человеком, пусть бы даже и ростом не выше собаки.

— А что вы,детки, делаете в такой час на улице? —заботливо спросила старушка.

— Да мы, вот...— начал было шут, но бабуся его перебила.

— На бродяг вы, вроде, не похожи! — она покачала седой непокрытой головой. — Ночевать негде? — вдруг оживилась она.

— По правде сказать, да! — выпалила Марихен, и я ожгла ее страшным взглядом. Обалдела, дура? Что мы знаем об этой ведьме, а ну,как у нее полон дом свирепых сынков,похуже троллей? Вдруг, у нее там людоедское логово? Думате, сказки? Да если бы... Вы у нас в лесу хоть денек проводили? Что мои братья творят, знаете?! Нет? Вот и заткнитесь!

А бабка не на шутку раздухарилась, схватила размягшую девчонку за локоть, и воркуя, потащила за собой. Я ринулась было ее из ведьминских цепких лап выдирать...но так соблазнительно звучал голосок бабуси, лепечущий о горячем супе, и теплом хлебе, и уютной постели, и о жарком камине... «А платить?» — промелькнула мысль, но я отмахнулась — будь, что будет! Вот поедим, там разберемся! В конце-концов, мой нож всегда меня кормил,и он все еще за поясом!

Марихен дала себя вести, как безропотную телочку, а мы с Енотом за ее спиной только настороженными взглядами обменялись.Я тихо кивнула, он прикрыл глаза в ответ. Куда мы идем... и надо ли... черт, да уймись ты!

Постоялый двор бабуси оказался совсем крошечным, всего на две комнатки. В одной, по ее словам ночевал какой-то бродячий лекарь, в другую она запросто поселит нас. Аромат сьестного очаровал, почище розовых кустов, и я моментально решила — остаюсь! И даже нож выпустила. Шут осмотрелся вокруг, и довольно разулыбался. Полутьма свечей, небольшой чистенький обеденный стол да три стула — вот и все убранство. А, и еще чучело совы на жердочке над камином. Чтож, прекрасненько — по крайней мере, людоедским троллям тут точно места нет, и то хорошо! Я уселась с ногами на широкую скамью, и почти придремала в блаженном тепле, из-под ресниц растворяя зрение в ласковом пламени камина... когда шут пихнул меня в бок, молодец, что не в порезаный — старуха принесла дымящиеся миски супа!

— Еда!! —возликовали мы, и набросились на ложки так, будто мы голодные коты, а те были мышами. Марихен старалась есть сдержаннои чинно, а мы с Енотом хлюпали еще так! Моя непонятная хандра растворялась в горячей пище, как льдина в ладонях.

Старуха присела у камина, с довольной улыбкой на морщинистом, гномичем лице, наблюдая за нами, да приговаривая — кушайте, кушайте, бедняги! Намаялись, небось! А если и отравит — да и ладно, вечная жизнь еще никому не грозила.

Налопались мы до отвала, и сонные, на заплетающихся ногах, проволочились за хозяйкой на второй этаж. Комнатка и в самом деле оказалась такой маленькой, как лисья   нора, всего на две кровати, почти впритык одна к другой. Я блаженно растянулась на той, что ближе к выходу — буду начеку, если вдруг какой скотине вздумается ломиться к нам посередь ночи! И тут же поплыла в сонной лодочке на кисельные берега... «А денег-то с нас так и не взяли, ну точно какой-то подвох тут есть!» —подумалось мне, но было уже все равно,и переложив нож поудобнее, я сладко уснула...

В низкое окошко солнце пробиралось едва, но довольно, чтобы разбудить меня. Я села на постели, спину ломило страшно — не привыкла я к мягким лежанкам, дома-то оно пожестче будет! Да и ворочаться туда-сюда, как я люблю, мне бок не давал, неуютно. С трудом продрав глаза, я огляделась — а эти где?! Уж не сбежалили? Не сделалось ли с ними какой беды? И как это я могла так беспробудно уснуть,и не учуять их исчезновенья?? Я же сплю,как волчица! Не бесы же их утащили, в самом деле!

Но, конечно,никуда они не делись — вот сквозь тонкую стену просочился нежный смех девчонки, веселый голос Енота что-то трещал, и посуда звенела. Фух, порядок! Я свесила ноги с лежанки, растерла лицо и уши горячими спросонья ладонями, и перевязав волосы, вышла.

Я нашла своих сотоварищей и старуху-хозяйку на кухоньке, прямо за соседней дверью. Пахло мылом, печным сытым духом, варевом,мясом... в общем, очень здорово и уютно там было. Шут чего-то намывал в бадье на табурете, старуха ловко орудовала ножом над корзиной яблок, Марихен толкла вступке какую-то пыльную ерунду, и больше было похоже, что попросту ничерта не делала. Енот повернул ко мне раскрасневшееся, длинноносое лицо.

— Утречко добрейшее, фрау Якобина! — проорал он мне. Я насмешливо раскорячилась в книксене. Марихен прыснула в ступку, и вонючая пыль припудрила ее лицо. Она громко расчихалась, попутно пытаясь извиняться за такую бестактность —смешные эти господа! Как они вообще живут, если и чихнуть спокойно нельзя?

Старуха по-доброму рассмеялась, и заохав, кинулась вытирать девчонкино лицо своим фартуком.Пока те были заняты, я подошла к шуту, и зловещим шепотом осведомилась — а платить-то мы за завтрак чем собрались?

— А мы договорились отблагодарить нашу добрейшую фрау Стефанию помощью по хозяйству, так как иных средств, увы, не имеем! — радостно доложил он мне. Я сделала на него страшные глаза, и покосилась на названную Стефанией. Та сделала вид, будто и не слыхала, и продолжила хлопотать над яблоками. Ну, чтож, отлично, коли так! В конце-концов волшебное «вовремя сбежать» меня еще никогда не подводило!

Я тыкалась по кухне туда-сюда, пытаясь как-то приспособиться, к ну очень уж непривычной домашней возне, но проку от моих разбойничьих лап было еще меньше, чем от изнеженных ручек графиньки. Это дело быстро наскучило, и я уселась в уголок, наблюдать да подмечать. Ага, мои приятели уже перебинтовки поснимали, и ссадины выглядят весьма неплохо, насколько мне видно из-под одежды. А не перекреститься ли и мне поперек тела тряпкой какой? Пошупала осторожно бок — да вроде нет,края сошлись крепко, все цело. Значит, черт с ним, само заживет. Чистую рубашку бы раздобыть, а то рядом с этими щеглами лютой бабой, небось, смотрюсь.

Марихен бабулечка даже переодела в простенькое крестьянское платьице. Неплохо сидит,только в талии широковато. Бабка вся такая довольная, улыбается, прям цветет и пахнет! Все по спине девчонку оглаживает,а та млеет, дурочка. Енот, как кот домашний, грудь выпятил, хвост распушил, потешает хозяйку какое-то ерундой. Да только стоит ли так уж расслабляться? Не у камина в замке за тремя рядами остроглазых лучников тут сидите же! Кто вот она, эта ваша добрая бабусечка? А если вправду— ведьма? Или доносчица, что еще хуже. Я втихаря поглаживала нож, придерживая друга под рукой. Как знать, не доскакалили уже гонцы до соседей, и не посулилили щедрую плату тому, кто поймает графскую лань в силки, а с ней и кота этого драного, Енота? Если уж мы на своих двоих уже досюдова доехали, то уж что о верховых говорить? Графиня Готтен и князь Вишневецкий не враждуют, так что, так что...

— Ну, мои дорогие, пора и на стол собирать! —слишком уж радостно обьявила старуха.Уф, не нравится она мне! Как запали злые мыслишки на ее счет, так и разгораются сухой деревяшкой на костре!

Енот поставил передо мной дымную тарелку каши, щебеча свои потешки, но я слушала не его — я слушала запах каши. Вроде, ничего...вроде, годный... но как узнаешь, если это колдовской яд? Если он ничем не пахнет и никак себя не обнаруживает, словно черная змея — пока не наступишь, ни в жизнь не предвидишь! А живот-то сводит...что ж, подождала, когда эта спевшаяся троица усядется, да по-первой ложке  в желудки отправит. Если замертво не упадут, и за животы не схватятся, тогда и я попробую. Жрать же хочется, как в Аду! Хммм, вроде живые... аккуратно дуют, хватаются губами, обжигаются, хихикают,да влюбленными глазами переглядываются. Лаааадно, понеслась душа в рай! Я потянула ложку ко рту... ах, да! И если рога у них не вырастут, тогда уж и я... да ладно,шучу. Хоть бы и вырастут, не беда! Габриэль меня и такой будет любить. Сердце заныло— где-то здесь они и должны быть, где-то в дебрях этого города... а ну, как, не ушли еще? А ну, как свидимся? Эх, хотелось бы, да невелика вероятность!

А тем временем, за кашей явился яблочный пирог, прямиком из печи! Такой славный дух от него валил,что я окончательно разжала тиски. Ну все, бояться нечего! Коли уж до пирога дошло, то зла тебе тут никто не сделает! Умяли в один присест весь большой, круглый, горячий, как майское солнце, пирог, запили подогретым молоком, и я отвалилась к стене, сытая и круглая, как клоп. Я довольная, ковырялась в зубах кончиком ножа, а голуби мои трещали схозяйкой. И откуда у людей столько слов берется во рту? Как они сами там заводятся,как золотишко у богачей? Я вполуха прислушивалась, думая о своем, о муже —где мне его искать, и надо ли — может, тут этих двоих и бросить, и сразу, как пирог в животе уляжется, рвать когти в обратную сторону? Хммм, тоже может быть...а у этих дураков радость до небес — в городе сегодня казнь! Каких-то смутьянов казнят, охочих до чужого добра.

— И чего же в этом такого радостного? — не удержаласья, едко запульнув в самую серединку веселой компании.

— Как — чего?— округлил глазенки шут. — Значит, будет заработок! Ведь я же могу смешные трюки показывать, а Марихен прекрасно петь!— оживленно орал он. — За такое люди всегда готовы платить, я знаю! А наша добрая фрау Стефания пирожки печет, понесет торговать! Народу-то небось набежит, полная площадь! Всем прибыль!

Хороша прибыль, нечего сказать! Какого-то честного человека на плаху отправят, а мы радуйся! А чего вы-то вылупились —ясно же, что человек непременно хороший на смерть идет, дурных-то не казнят!Такое вот оно, милое правосудьице!

Ни единый волосок не шелохнулся на теле... ни единого удара сердце не пропустило. Как я могла ничего, ничегошеньки не почувствовать?

Город сделал меня глухой, лишенной нюха, обезноженой! Как старая, слепая волчица при дворе, я спала и ни единого шороха не уловила! Какого там шороха, набат бил — я не услышала!

А народу-то и впрямь набилось — полна коробочка, яблоку упасть не особо просто будет!Самое приволье — рыбку по карманам удить!

Мы сговорились держаться поближе, не теряя друг друга, но и виду, что знакомы, не казать. Если уж схватят — так по-отдельности, дружба— дружбой, а мяско по своим косточкам!

Каждый принялся за дело — шут кренделя вверх ногами наворачивать, Марихен песни свои заунывные петь, а я оболтусов побеспечнее да побогаче высматривать. Прохаживаюсь, лениво на товары зазывал поглядываю —то горшок меда покручу, то серьги к мордахе приложу. А сама думаю — э, ребятки, научили б вы свою Марихен толковым песенкам-то, а? Ну унывщина же, слушать противно, ни одна рука за монеткой для нее не потянется!

Так вот, башка сама себе наворачивает, что хочет, а краем глаза при том ухватила девицу. Приметная такая, не то чтоб очень богато выряжена, но как-то... цепко, что ли? И росточка невысокого, а издаля видать. Красный камзол, или как там он у барышень называется? Одежка, в общем. Юбка такая черная, шелковая, в узорах. Волосы тоже черные, как воронье крыло, и шляпка миленькая, набекрень, с пером. На поясе сумочка, ага! — вот оно! Девка-то красотка,— думаю я, а сама эдак невзначай, поближе подбираюсь. Вот, думаю — такая бы Габриэлю понравилась! На меня потому что похожа,только я повыше и пошире. Нацелилась я, как рысь на куропатку, на ее заветную котомочку, а она и ухом не ведет, уставилась на дурацкого Енота, и смеется, смехом таким грубоватым, холодным, зубы белые-белые, аж завидки берут! Ни в жизнь таких не видела, что твоих жемчугов нитка!

Ну, я значит, тихой сапой, как бы невзначай, сквозь люд базарный протекла, к ней притулилась, лапу понемножечку тяну. А сама думаю —и на что ты, дура, сама себя уговорить дала — ты ж разбойница, а не воровка! Неумеешь же ты, охапка ежевичных веток тебе в бока! Пальцы вон дрожат... поймают тебя, тетя ты лошадь! А сама так и пру, так и волокусь к ее красной, бархатной котомочке! И так мне эту котомочку себе хочется, так жаром и заливает от хотения! Еще чуточку... еще...

— Руку отрежу,— сказала девица, я даже не поняла, что мне! Она вдруг повернула голову и снизу вверх посмотрела мне прямо в глаза черными, ядовитыми вороньими ягодами.Я отшатнулась, а она схватила меня за запястье и придвинулась ко мне так близко, будто для поцелуя. Ее губы, алые и блестящие, точно в крови, раскрылись:

— Якобина-разбойница!— хрипло прошептала она, и выпустила мою руку. Я чуть не грохнулась на задницу. То ли бежать, то ли остаться и сделать рожу, мол — не мне это все?! Откуда она... как так?... растерянные мыши метались в голове, и впервые в жизни я... растерялась... Только сейчас я заметила, что весь люд тесно толпится и друг к дружке жмется, а от красавицы шарахается, образуя свободный круг, где она привольно стоит одна, без всякой охраны...

— Ох, дура ты проклятая, куда подевалась! — закричали за моей спиной, и я, подпрыгнув, обернулась. Старуха Стефания, бойко распихивая локтями народ, неслась в мою сторону. Подскочила, схватила за руку и сделав страшные глаза, зашептала:

— Свинина ты тупорылая, это же госпожа Катэрина, ты с дуба упала, куда свои свиные лапыт янешь? — и еще что-то в этом роде, я плохо ее слышала. Я переводила взгляд со старухи на эту Катэрину, и обратно на старуху. А та причитала, и чуть не лбом билась оземь перед этой злой нафуфыренной барыней — прости, мол, госпожа, внучка это моя.

— Внучка, внучка моя, — все повторяла она, и шарилась в сумке через плечо. Наконец, достала яблоко, красивое и сочное,осенней спелости, и всучила девке с поклоном:

— Не гневись, ради господа, госпожа Катэрина! —причитала она, и люди с любопытством уставились на новое представление: —Она дурочка, сумасшедшая, не в себе, сама не понимает, куда идет и чего вытворяет! Не обидься, добрая госпожа, мы люди бедные... — и бабка пустила фальшивую, как золотая монета, слезу. Катеэрина взяла яблоко белой рукой, и осмотрев его, как что-то ценное, усмехнулась,подбросила в воздух, ловко поймала.

Повернулась ко мне, насмешливо осмотрела с ног до головы:

— А что, не такая и полоумная идея, — задумчиво проговорила она: — Носить мужской костюмчик девушке... неплохо, неплохо,даже дерзко! — она оценивающе склонила голову, будто я товар. Я не спорила, мне лишнее внимание вообще вот не надобно! Пусть поиграется и я свалю потихонечку на сторону. Жизнь, она ведь завсегда дороже гордости! Я лучше всех знаю, как легко она отнимается!

— И ляжечки такие славные, грех скрывать! — прицокнула она языком. И вдруг вперила в меня ледяные, черные глаза:

— Вон пошла!— велела она своим низким, ведьмячим голосом взрослой женщины, совсем ей неподходящим. Я открыла рот и стояла,как пенек, а бабка толкала меня в спину и ругала, на чем свет стоит. Обалдевшаяя, наконец очнулась и деревянными ногами зашагала прочь.

— Ты курица полоумная, с ума сбрендила! — тащила меня за локоть неожиданно сильная старуха.

— А чего я-то? — только и смогла я выдавить.

— Чего ты? —старуха отпустила мой локоть, и в ужасе руками всплеснула: — Ведьма это, Катэрина! Вот не верит никто, а я как сейчас вижу— ведьма! Вот сама посуди — взялась ниоткуда, звать никак — Катэрина да Катэрина, без всякого титула и фамилии,а вся в мехах да золоте, и никто ее обидеть не может, даже если попытается! Мужика нет, защитить некому, а живет и не страдает! Сколько б на нее не зарились, а нос утрут и поздорову убираются даже распоследние охальники! Вот кто она,если не ведьма?!

Я усмехнулась и головой покачала — ну, так уж сразу и ведьма! Если женщина одна без мужиков распрекрасно со своей жизнью управляется— так сразу в нечистые силы записывать! В невесты Сатана, ага, конечно же! Я тогда ведьма та еще, если в лесу без особых забот днями длинными живу без единого мужского рыла! Но со старухой спорить не стала — не любят они этого, по своей бабулечке помню.

— Молчишь,— утомившись, кивнула бабка. Кажется,приняла за согласие с ее дурацкими рассуждениями. Да я, между прочим...

— Началось!!— заорал вдруг кто-то прямо в ухо, и народ зашумел, заклокотал, поднялся и бурной рекой хлынул куда-то, увлекая меня в поток. Люд толкался и бранился, ржал и свистел, кто-то хватал меня за зад, пользуясь случаем, но я будто и не я, и задница не моя — а вот куда это все они несутся?

— КАЗНЬ,КАЗНЬ! — понеслось радостное, кровавое, хриплое рычание, урчание и улюлюканье, и разорвалось и полетело клочками по закоулочкам...

— Казнь? —повторила я, и застыла, обледеневшая. А ведь я знаю, кого казнят...

— Смерть проклятым упырям! — орала толпа, ржала и визжала. Ноги мои ослабли... Я не хочу, но вдруг побежала. Тело мое отделилось от головы, я уже знаю, знаю... я не хочу. Я буду. Я не хочу. Я увижу. Это они, я знаю. Я не хочу...

— Смерть убийцам! — орала какая-то тварь в бабском платье, и махала кулаком. Я взвыла, ударила суку в спину, она упала, я через нее перепрыгнула и побежала, так быстро,как только могла, продираясь через орду поганых тварей — куда? Туда, туда, где сейчас увижу неминуемое... сердце мое колотилось, как припадочный дурачок, я хотела орать, и резать толпу свиней направо и налево — пропустите! Отпустите!!

Я вырву,вырежу их из лап палачей, вместе с лапами выгрызу и утащу на себе всех пятерых моих...

Но я уже знала, что поздно. Не просто поздно. Адски поздно. Беспросветно. Немыслимо.

На веревках уже болтались четыре или пять мертвых снопов, но я знала — это не они. Мучительно вгляделась в сине-багровые лица с распухшими языками. Трудно понять, что это были за хари, будь они живы, но точно не тех, кого я высматривала!

Мои будут позже?..

Я просто не хотела это принять.

Я не хотела слышать, как толпа ахнула и заткнулась, будто кто накинул платок на полчище голов одной огромной твари.

Их заставил заткнуться низкорослый крикун в буром камзоле. Смешной, убогий человечек возопил, требуя тишины, и чинно протопал на середину эшафота и поднял руку.

Одинокая муха звенела в холодном воздухе, или это злой бес залетел мне в ухо и пляшет?

Крикун развернул свиток и мерзким, тонким голосом зачастил, про грязные, непростительные преступления против бога и людей, про волю короля и прочую требуху, я не вникала. Я не хотела слышать.

Я не хотела видеть, как палач вывел горстку людей, похожих на чучел с этими грубыми, крапивными мешками на головах. Безмозглый смешок сам вырвался из горла, хотя смешно мне совсем не было. Я застыла.

Замерла, как дикий олень, в ожидании волка.

Ноги мои будто гвоздями прибили к камням мостовой.Да, ни один гвоздь не пройдет сквозь камень, но эти гвозди не кузнец ковал....Их выплавили мой страх, мое отчаяние, и мои молчаливые крики — Габриэль,Габриэль, Габриэль... Впервые в жизни я молилась, без слов, горестные стенания рвались из моей груди прямо к небесам— прошу, умоляю...

Но нет. И бога нет, и Сатаны. Ни один из них нам ни разу не помог, никто из них не благословил и не вызволил.

Я стояла там, и смотрела. Как помощник палача снимает с виселицы незнакомых мертвецов. А в это время крикун в буром камзоле и дурацкой шапочке снова разворачивает свиток и тем же самым голосом, который так ободрил меня какие-то мгновения назад, не произнеся драгоценные имена,читает занудную речь, и... снова звучат чужие клички приговоренных. Я выдохнула— ну все, сегодня меня избежала участь вдовушки. В ногах здорово полегчало, они, наконец отодрались от мостовой. Я повернулась было уходить, когда... как в висок ударило... краем глаза я зацепила одного из троих приговоренных... отец. Я, как под водой развернулась, наткнувшись на тычки и огрызки ругани, и сжала нож.

На эшафоте.Стояли. Они.

Медленно, медленно, сонной мухой поползли мои глаза по их суровым мордам. Папаша...опухший, глаза утонули в черных кровоподтеках, дьявольски избит... и Стрела... Стрела. Мой Габриэль. С разбитой скулой, кровь засохшая — досталось им,подлецам, небось, от него! Я даже улыбнулась, скрипучими, пересохшими губами. Мой муж... Со связанными за спиной руками. И самой чудесной, теплой, гордой и злой улыбкой на лице... моя любовь...мое сердце... как хочется поднять родное  лезвие и выколоть себе глаза... как хочется еще одну их пару, чтобы видеть еще лучше... как хочется второе сердце, чтобы стучало так громко, чтобы он услышал... я здесь, любимый, я с тобой! Ты ведь знаешь, знаешь ведь, что я тебя не бросила, я здесь! Габриэель... Габриэль...

— Какого хрена, это что за дерьмо еще?!

— А? —рассеяно, не отрывая глаз от своей семьи, переспросила я.

— Трында, кровью меня испачкала! — орала какая-то толстая мразь, и колотила меня по плечу, а я шаталась, как дерево, на которое медведь полез, и ничего не отвечала...

— Очнись, больная чтоль? — продолжал орать и бить меня мужик. На него зашипели, кто-то заехал ему в тыкву, началась драка, я подняла руки, волей-неволей защищаясь,и нож чуть не упорхнул из скользкой ладони. «Да он весь в крови, и правда» —рассеянно, равнодушно, как со стороны,подумала я. Может, сразу тут в себя его всадить?.. не могу. Я должна смотреть, до последнего.

Затягиваются петли. Палачи выбивают чурбаны из-под ног. Отец плюется и рычит. «Братья...» —вдруг выплыло из липкого тумана. Где они? Живы? Они спаслись? Кабы знать еще... Я вижу одного его... Габриэля. Прости меня, любимый, прости... мгновения камнями падают через все мое тело в ноги, такие тяжелые, что я проваливаюсь... его губы...что-то шепчут... его темные очи... я поднимаю руки, тянусь коснуться его... но они тают...теплый, живой туман обнимает... укутывает...удушает...

— Якобина, друг! — шепчет шут, и трясет меня за плечо. Я поднимаю голову и вдруг смекаю,что сижу привалившись спиной к холодной стене, а вокруг чернота. Я слышу его но ни черта не вижу. Я ослепла? Хорошо бы. Не желаю больше на этот мир глядеть. А слепому разбойнику жить от силы два часа — как раз то, что мне надо.

— Якобина, что с тобой? — нежный голосок Марихен, медовая мордашка... а что со мной? Со мной— ничего. И больше никогда ничего не будет.

И вы до сих пор здесь? Чего, так уж интересно? А чего же, казнь досматривать не остались? Вам-то чего бы и не досмотреть, а?

— Пропадите вы все, пусть вас собаки сьедят... —пробурчала я, и завалилась на бок. Уф,больно как... и липкая, ледяная грязь под рукой. В луже я, чтоль, оказалась? Поднесла руку ко рту, подышала на закоченевшие, заскорузлые пальцы.

Да только не грязь это.

Увы, я не ослепла. Вижу, вижу... как кошка вижу, все вижу. Кровь эта лужа, вот что. И ночь вижу, острые, битые куски звезд вижу. Унылые рожи шутовской парочки вижу. Стылый первый заморозок за шиворот лезет мертвецкой рукой. Нелегко будет могильщикам ворочать сырые, холодные комья для моей семьи.

А вы идите, идите! Чего уставились? Веселье кончилось— было, да вышло все. Бок у меня разошелся, рана открылась. Порядком же тут натекло. Помирать, значит, буду.

— Иголка, ну ты чего, подруга? — неуверенно и в то же время залихваски ткнул меня в плечо шут.

— Пошел ты к чертям собачьим, — пробурчала я, и отвернулась.

— Ты что,здесь спать будешь? — обиженно, даже неглядя ясно, губы надув, говорит девчонка.

— А твое,какое, нахер, дело? — резко поворачиваюсь я, и вскакиваю на ноги. Нож сам подпрыгивает к ее горлу:

— Как же ты задрала, — хрипло шепчу я ей прямо в нежную мордашку.

— Иголка, Иголка, ты чего? — осторожно шепчет ее дружок. А я вдруг слабею. В глазах черно. Во рту как лиса песок накопала. Ноги дрожат, и как же, твою мать через терновый куст!! — больно... Не ее шею надо перерезать, а свою. Нож возвращается в ножны. Почему я никогда не давала ему имени? Нож и нож. Просто нож. У Стрелы вот был «Волчок». У отца «Забияка». А я только смеялась над этой придурью — ну, какое ножу имя? Имя — для человека. Как Габриэль... сердце заныло, и раскаленным камнем упало в живот, я схватилась его подобрать, и сложилась пополам. Не могу дышать, не хочу дышать... умереть хочу, волчицей по черным облакам бежать, и выть, выть...

Но разогнулась.Запихнула сердце на место. Велела биться дальше. Эти оба-два молчат.

— Не бойся. Больше не обижу! — бросила ей через плечо. Она промолчала. А он только снова кивнул, обнимая ее за талию двумя руками, как дитя.

— Вы ночлег-то нашли? — спросила я, голосом как можно мягче и теплей — да куда там, ворона краше каркает!

— Нашли... —робко прошелестела девчонка.

— Ну, пойдем тогда, — пробурчала я.

Я едва плелась грязными закоулками вслед за подопечными (только кто кому теперь подопечный,когда они меня ведут, а я даже не спрашиваю— куда?), как тряпичная кукла, чьим-то злым колдовством поднятая на ноги. Зацепилась ногой за ногу и поплыла,поплыла, сама под себя завернулась, и стекла на землю.

— Ты же ранена! Ты почему не сказала, что ты ранена? — завывали надо мной эти двое,а я по мостовой размазалась и в черное-черное небо... а мысль проползла вялая — чего это не сказала, а в лесу,когда мы голые скакали от собак, я рану свою не скрывала, глаза ваши где были, у белки залетной в заднице?

— Но теперь же нас не пустят ночевать, кому окровавленная кукла сдалась? — запричитала девчонка, и я прохрипела:

— А ты, однако,не промах, злобненькая!

— Якобина,да что же делать-то теперь? — завыл шут.

— Снять штаныи побегать, — попыталась заржать я, но получила адского пинка в бок, от самой себя. Дыхание аж схлопнулось, ртом, как рыба воздух ловлю, да бестолку.!

— Да, но как же...

— Да не ной, подкинем деньжат поболе, никто не откажет! — еле прошелестела я, как сухой травы пучек.

— Ох, не верится что-то, да и не так уж у нас чтобы полна сума деньжат-то, — проворчал шут.

— Ну, проваливай тогда к свиньям, дай подохнуть без суеты!— прорычала я, и согнулась пополам. Бочина горела, нестерпимым преисподним огнем.

Я горела, и густым черным дымом заволокло склоненного надо мной шута, тусклый огонек фонаря за ним, небо со звездами и весь мир...

— Держись,дружище, мы уже пришли!

— Зачем пришли?

— Пожалуйста, умоляю вас!

— Пошли вон, мне тут ваша грязища к едрене матери не сдалась!

— Мы заплатим втридорога!

— Вот, только без постели, старые мешки вам дам, да смотрите, не испачкайте мне тут ничего!

Голоса... голоса... люди, или мне побредилось?

...и я ли это была?

Вроде только что ореховой скорлупой плевалась на кривой сосне...

...приткнувшись на краю стола, хлебала жидкое варево, кроша черствый кусочек хлеба в миску. И слепо шарилась в полутьме паршивенькой ночлежки, дивясь будто со стороны, на свои острые дотоле, волчьи глаза — что с ними сталось? Я проваливалась в тяжелый, короткий сон, где бежала, бежала да не могла добежать до него... Габриэля... я тянулась к нему так, что рвалась на два куска — один рыдал, другой хохотал...

— А знают ли они, что я — разбойница? — будила вдруг сама себя, вслух.

Садилась на жестком топчане, и терла себе плечи, и неосторожно тыкнув себе в бок, впивалась зубами в губу, и пялилась, пялилась в сырой полутьме на жирное пятно на стене... Габриэль... Габриэль...

Как пришел ты в наш лес? Для меня это будто само-собой— ну а как же еще, вот ты, вот я, а вот и вся братия наша! Еще даже бабка была жива... Теперь я понимаю, что отец должен был прирезать чужака, а вовсе не дочь-постреленыша тебе отдать. Что же ты наговорил, чем уверить сумел, что достоен нашего злого промысла?.. Ну да не мудрено, ты же умный был мужик, образованный. А кто ты и откуда? Так мне ни разу и не сказал. Может, ты богатей, может, граф благородный? И жениться тебе пристало на дурочке нафуфыренной, вроде этой шутовой лошадки, а уж вовсе не на злой зверюшке, вроде меня. Не знаю я, ничего — ничегошеньки о тебе, родной мой, сердце мое окровавленное! Знаю только, что мой ты, и я твоя, во веки веков, если сам Сатана позволит нам в одном котлу в аду встретиться! А не позволит— весь Ад разворошу, всех чертей перережу— но найду тебя! Габриэль мой Стрела,что же ты, проклятущий, наделал? Как же так... ну как же...

— Ах ты, лисий хвост, куницева голова! — слышу я голос твой, и слезы внутрь льются, насквозь, в сапоги катятся.

— Якобина,Якобина! — зовешь ты меня не своим, заячьим голосом, а я только глазами луплю — чего это за ерунда с тобой? —Якобина, вставать надо, у нас тут оплата вся вышла, хозяин вон пойти скоро потребует!

— Куда пойти?— хриплю я, горло все намертво высохло.

Ах, ты, собачий черт! Уснула я, чтоли? Уф, упырь меня раздери.

— Раздобудь мне воды, а? — вяло машу девчонке, пока шут на меня сапоги натаскивает. Когда это я изловчилась еще и сапоги снять? А главно дело — какого рожна их вообще снимать? Совсем я расквасилась. Надо было сразу там на площади и сдохнуть, на кой пес затянула? На вот, живи теперь,раз самая умная!

— Да уйди ты, сама я! — ворчу я, отмахиваясь от назойливого коротыша, но он не слушает,и я валюсь обратно на спину.

Не хочу подыматься, незачем мне теперь. Пусть трактирщик притащится да гонит вон —не пойду. А высверепится, да молодчиков с дубинками позовет — пусть прибьют меня, в мясо исколотят, не пикну. Наплевать и растереть мне на эту жизнь. Ничего от нее мне не надо, все, что надо было —смерть унесла.

Слеза сама вылезла, откуда не просили. Назад не затолкаешь, пришлось утираться.

— Иголка,ты... ты чего? — запинаясь, пролепетал Енот.

- Иди-ка вдоль кедровой рощи, а? — огрызнулась я. Заметил он, ишь, глазастый. Злость кое-как взбодрила, я тяжело поднялась на ноги.

- Ну, куда там, пошли уже!

Уф, не хочу я вам больше ничего рассказывать. Надоели вы мне.

Да я и сама себе надоела, аж выть хочется.

Эй! Постойте, уходить. Мне еще кое-чего у вас спросить бы надо. И когда все так переменилось, что теперь не я этих двоих веду, а они меня? Когда все вверх тормашками перевернулось, что я в вонючем и сыром городе, а не в вольном своем, родном лесу?

Что, молчите? Не знаете... А чего вы тогда вообще знаете?

На кой черт мы на базар притащились, хотя бы это знаете? И я не знаю. Стою, как облетевшая ракита, которая мертвой, ледяной зимы дожидается. Да только для ракиты наступит за зимой весна, солнышко ее отогреет,птички прилетят, поселятся в ее ветвях...а я вечно посреди зимы теперь, одна. Не согреет меня мое солнышко. Под землю гнить оно теперь положено...

А я посредит олкучего, крикливого базара стою. Мимо прохаживаются торговцы разной мелкой дрянью с лотков, пирожечники с чем-то вкусненьким, прикрытым полотенцами —эх, беда-бедой, а еда-едой, живот урчит! Откуда-то тянет пивом, но я даже и высматривать его не хочу. Всяко уж, что мои были пьяны, как черти зеленые потому и попались...

Нет, головой тряхнуть да за поясом следить — как бы нож сволочь какая уличная, вороватая не утягала. Больше ведь у меня волочить нечего.

— Красотка,не хочешь звонкую монетку, медовенькая?— говорит вдруг густой мужицкий голос. Я на пятках разворачиваюсь, рука на ноже. Упираюсь глазами в прищуренные, похотливые глаза дядьки с седыми усамии бородой, по виду крестьянина.

— Иди, дядя, да береги себя! — говорю тихо и почти ласково.

Дядькины глаза похабненько сползают по моему телу, и наткнувшись на нож, раскрываются. Вся грязища в них тут же испаряется.

— Вот же ты, сучка бешеная! — бормочет он, и сплюнув, отходит от меня. Я, как ни в чем не бывало, убираю нож на место, и наблюдаю жуткую нелепицу: карлик-шут со своей мадамою вокруг лошадников отираются, чью-то повозку ощупывают. На кой черт им лошадь? На хрена им повозка?..

Вот они, видимо, до чего-то договорившись, отошли в сторонку и жарко о чем-то перетирают с невестою. Чего это они там затеяли?.. Пойду-ка, уточню, чтоли.

— Слуш, это...— прочистила я горло и ткнула в плечико шута: — А куда мы собираемся, на кой черт повозка?

— А, так мы же придумали! — он аж подпрыгнул. — Мы с Марихен решили сделать свое представление, всем на удивление! Да не просто так знаешь, лишь бы что, а наподобие циркаческого! Чтобы задалась единая пьеса, с сюжетом и комедией!

— Чейта вдруг, сразу и циркаческого? — холодно пробормотала я, а сама подумала — да? А мне в этом балагане какое место, ученой собаки? Я не карлик и не бородатая женщина, и даже не цыганка с картами —мне-то что тогда?...

— Видишь этих двух почтенных людей? — ткнул он в сторону дородных толстобрюхов на одно лицо. — Они прибыли сюда на замечательно добротной повозке, к тому же, обитой хорошим, плотным холстом, как будто нам сам бог ее послал для долгих дорог! Так они продавать не хотели, но я уговорил их поговорить со мной, обсудить и назначить хорошую цену, коя всех бы в самый раз устроила!

— Да расклад-тоты делаешь неплохой, — говорю я, но мысль эта, о моем месте в заманчивом их предприятии, не дает покоя. Шут кивает в ответ.

— Я пойду, поторгуюсь! — радостно и деловито говорит он, весь такой важный в новом камзольчике. — А ты смотри, чтобы они чего учудить не вздумали!

Я только молча машу рукой. По мне, так лучше  б вздумали — я сейчас с превеликим удовольствием ножичек свой в крови пополоскала! Тошно мне, маятно!

Марихен вон тоже мнется, не знает, куда себя деть. Ишь ты, шубка какая на ней, новенькая!

— А неплохо вы, я смотрю, поплясали-то, на ярмарке!— завожу я, дабы и ее и себя развеять.

— Ну... так...— нехотя подымает она на меня глаза.

— Не худо поохотились, однако же, признай! —зубоскалю я, но она как-то не то, чтобы отзывается. — Вон, и шубка у тебя какая хорошенькая, дорогая, небось? Стало быть, по-доброму вам монет подкидывали,за ярмарочные труды?

Она чего-товдруг на меня, как на дуру простодырую уставилась — мол, шутишь, кобылий хвост?

— Ты... ты совсем ничего не помнишь? — ворчит подозрительно.

— Чего мне помнить вдруг? — пожала я плечами. — Я что вижу, то и говорю! Чем-то же вы заплатили втридорога трактирщику за мою кровавую ночевку, да еще и вот конягу с упрягой покупаете!

— Якобина,не смешно ты шутишь, не по твоим талантам это занятие! — строго посмотрела на меня красоточка.

— Да чего ты заладила, а? — всплеснула я руками. —Да я...

— Замолчи!— замахала на меня руками эта дурочка и схватив за локоть отвернула спиной к шуту и торгашам. Я чуть было ей не заехала, но сдержалась.

— Ты и правда память о вчерашней ночи потеряла? —зашептала она, зловеще нахмурившись и округлив глаза. Я только покачала головой. Ну, кое-что помню, но...

— Это же ты,ты шубу отняла у безвестной мне барышни!

— Э? — только и выдавила я.

— Да-да, я не знаю, где, но когда мы с Кристианом закончили представление, ты подошла и протянула мне эту шубку, со словами «на-ка вот, курица, не продрыгни!» А потом ушла куда-то, и у тебя еще одна рука в крови была, мы еще испугались, что ты кого-то за эту вещицу... ну...

— Зарезала?— брякнула я. Она аж побледнела.

— Ну... да... мы так подумали, но ведь шубка целая, и совершенно чистая, значит, никто от рук твоих за нее не пострадал! А после этого, ты развернулась и исчезла, и затерялась в лабиринтах города, мы искали да не было тебя. Денег мы собрали не так, чтобы очень уж много, и местными порядками не владеем, сколько здесь принято за ночлег платить и какого качества он будет —мы не знали, потому осмотрелись, порасспрашивали люд, где лучше и разумнее всего преклонить голову на ночь, и набрели на одно, кхм... подходящее по нашему состоянию местечко, и решили напоследок все-таки еще раз поискать тебя. Мы на особый успех не надеялись, полагая, что ты решила вернуться в свой лес, но ангел нас привел к тебе, ты лежала едва не бездыханная, и сжимала на груди мешочек с золотыми монетами. Мы, разумеется, сразу этого не заметили, сильно обеспокоенные твоим состоянием, но когда ты перевернулась на бок, кошелек у тебя из рук выскользнул, и... я подобрала, я посчитала, что даже если добро это добыто тобой неправедно, я помолюсь за твою жертву, и буду горячо надеяться,что ты не причинила ей особого вреда, а всего лишь лишила ее немногой части богатства, ведь никто с собой по улицам носить последних денег не станет, верно же?

Все это она выпалила так скоро, будто ей пообещали— чем раньше закончишь болтать, тем больше тебе счастья привалит!

Ха... А не такя и потрепана, однако! Очень меня это взбодрило. Ни черта там не помню, вот будто лосиха дочиста вылизала! А смотри-ка ты, чего учинила! Ха! Да я сплясала бы,самой себе в уважение, если б не проклятущий жареный мой бок!

— Ну, там еще имя было, в кошельке... вернее, на лоскутке,чернилами, нечто вроде записочки: «С наилучшими пожеланиями, Катэрина», —пролепетала Марихен. — Буду знать, за кого помолиться...

А я что, я состроила святую простоту — я не я, и волчья суть та не моя! Не на трухлявую сосну ли мне помочиться, кого я там по бессознательности ограбила? В сторонку отошла, ногти ножичком подрезаю. «И дал же бог девчонке такие лапищи!» —приговаривал, бывало, брат Плясун. Я возмущалась, бросалась к Кочерге —чего, мол, он, скажи ему! Но тот только усмехался, за головой качал — дура, радуйся, разбойнику в самый раз тяжелая ладонь! «Эдак, знаешь — бац! — и лошадь пришибешь!» — и огромный, чернобородый медведь Кочерга пришибал мне ручищей голову. В ушах звенело, а я хохотала, как полоумная...

И вот, ни Плясуна мне, ни Кочерги... да и Вервольф, скотина, с ними! В лес, небось, утекли.Сидят в пещере, угрюмые, мясо ломтями строгают, молчат. Развернуться сейчас,да пулей в лес? К своим, к брательничкам. Вот она я, живая, еще одна! Семья ведь я ваша, братечки!

Да только решила я все уже. Не они моя семья, а Стрела. Да и тот — был, да вышел весь. Злость, свирепая, больная злость залила глаза, надавила так, что я проткнула себе под ногтем. Как же вы допустили, как посмели, Габриэля отдать на растерзание, а сами живехоньки, мяско откушиваете? Мужа моего, и отца вашего, из-за вас, вшей собачьих, теперь как падаль безродную в яму для мертвецов безымянных бросят, словно обычную дохлятину, и псы растащат их несчастные кости! Нееееет, не вернусь я больше в лес, никогда, ни за какие коврижки! Если, не дай черт, занесет меня в родные места, найду братьев и на клочки покромсаю,тварей паскудных!

Зубы сжались так, что аж скрипнули. Очнись, — говорю себе, — не момент сейчас в ярости полоскаться, за Енотом приглядывать надо. Как там сделка его идет, облапошат и утекут, а я больная не догоню. Встряхнулась, смотрю — эти два чурбана подозрительно на меня покосились, да видать, баламутиться передумали. Видят нож у меня под рукой на поясе, ага! То-то же. Руки пожали карлику, развернулись, и почапали восвояси.

— Девушки, идите сюда! — заорал и замахал намрадостный шут. Хехе, как расплющило-то его, аж подпрыгивает. Коняшку под уздцы держит, приплясывает. Марихен подхватилась и к нему — вжух, лисьим хвостом! А я чинно-благородно следом, руки на пузе сложимши. Думаю, со стороны эдакой барыней смотрюсь, а на деле-то у меня просто бок раздирается, и вероятно, что кровищи многовато из моей тушки вылилось...Ну, это я ничего, это я выживу. Укачу вот отседова подальше, и поминай, как звали. Небось, сама забуду, кто такая и откуда.

— Глядите, красавицы, это наш новый друг — Мегги!— улыбаясь во весь свой частокол доложил Енот. Я хмыкнула, довольная, и руку протянула, потрогать, низкорослое, толстобокое, серо-в-яблоках животное. Я, понимаете ли, добрые господа, в жизни лошадь не трогала! Как так? — скажете. А так вот получилось... Лося только, оленя там, и то уже убитого. Но лошадь, это же совсем другой расклад! Она же практически человеческой породы, но только лучше!

— Мегги... —повторила я вполголоса, и резко повернулась к шуту: — Скажи мне, а в этой вашей циркаческой затее, я какую должность занимать буду? Что вы мне с подруженькой отвели, какое место? Собаки сторожевой?

Он обалдело на меня уставился. Он молчит, я молчу. Марихен нервически вздыхает. Мегги головой мотает и пофыркивает.

— По правде сказать, да! — наконец тихо проговорил шут. Я скривилась — ну а то ж!

— Да ты погоди, погоди, не злись! — схватил меня за рукав он. — Пойми нас правильно, мы в эту... ну... должность, никакого дурного смысла не вкладывали! Мы ведь без твоей силы, без твоих боевых умений не справимся, пропадем!

— Ну уж это точно, первые же мои собратья вас в могилу утащат! — хмыкнула я, и сложила руки на груди.

— Да-да, мы ведь не хотели на тебя возлагать некие тяжкие обязанности, мы намеревались просить у тебя помощи! — заторопились они оба, перебивая друг друга.

— А ну как,я не хочу ни в какие ваш сторожевые собаки? — остановила я их жестко. — А ну как, я в циркачи хочу?

— Ну, так, мы будем безмерно рады же! — всплеснул руками шут, а Марихен поддакивала. — Мы опасались тебя оскорбить подобным предложением, но если ты сама выказываешь желание...

— Да толькоя не умею ничерта! — рассмеялась я. —Хоть бы вот и хочу, а дальше что?

— Так я тебя научу! — подпрыгнул шут. — Ты же стройная да крепкая, вон как с дерева кульбит славный провернула перед нами, в первую нашу встречу! А значит никаких вопросов лишних — я уверен как ни в чем другом, ты с легкостью осовоишься!

Я на ноги свои уставилась и башкой покачала. Даааа, придумала же. Циркачка-разбойница! Лошадь вон, и та на нас, как на слабоумных поглядывает.

А я, знаете ли, всегда хотела лошадь. Такого ладного, крутобокого конька, чтобы с длинными ногами, и морда точеная. «Вот накопим деньжат, и уйдем из леса, куплю тебе коня, какого душенька пожелает, да вместе с конюшней и конюхом!»

Ах, Габриэль, сладко же ты пел мне! Из леса уйдем...Шуткуешь, милый, да где же это получше нашего может быть?

— Врешь,поди, — заливалась я хохотом, ведь правду ты где-то держал за пазухой, да меня ею не одаривал. Куда увести меня хочешь,какой титул повесить — графини, княгини? Уж не королевы ли? Был ты так хорош собою,на украшение любому двору, и зачем...

Вот и ушла я из леса, да не с тобой, и не коня покупать.Не подаришь ты мне больше ничего, ничегошеньки! Даже взгляда единого, даже самого крохотного поцелуйчика...

В узел бы сейчас завязаться, по земле кататься и выть, выть...

— Чего волки так страшно орут по ночам? — я, малая, у отца спрашивала, под бок ему жалась. Он укутывал меня в одеяло из овечьих шкур, а сквозняк ледяной под него так и лез,так и норовил укусить. — Их что, кто-то грабанул?

— Грабанул,ласточка, грабанул! — усмехался он, и покачивал меня в горячих медвежьих руках. Борода его рыжая воняла прелой травой и старыми шкурами, щекотала мне рожицу, и я хихикала да смотрела сквозь нее, как свет костра тает и на радуги рассыпается... Эх, отец мой, отец... папка мой, прощай! Увидишь бабку — обнимай старую дрянь за меня. А увидишь Стрелу... ничего не говори, я сама ему все скажу.

Только одно ему расскажи, что покинула я лес, навсегда. Нет у меня больше дома, отец. Обездоленая, как пыль на ветру растаю, растреплюсь теперь по всему белу свету...

Все, что мое теперь — этот вот серый, неказистый конь, желторотая парочка ярмарочных дураков, да любимый нож.

— Слушай,Енот, — говорю я. — Тут кое-что вдруг дотрехало до меня. А кто повозкой-то править будет, ась? Вот как белый день вижу, вы оба-два не умеете!

— Не умеем,— растерянно мяукает он, и бледнеет.Марихен глядит на него испуганными глазами.

— Как же это я не подумал? — спрашивает он у нее, а она с него на меня глазами перескакивает.

— А чего ты на меня глядишь, я тоже не умею! — пожимаю я плечами да руки на груди складываю.Чего, опять мне выручать? Да как вы остокарасили-то!!

Смешок вырвался из горла, за ним еще один, и вот— я уже хохочу, Мегги на зависть,заливаюсь, задравши голову к небу. Так и вижу себя, ноги-руки во все стороны узлами завязывающую на базарной площади— дамы-господа, пожалуйте сюда,представленье, всем на удивленье! Эти оба-два на меня поглазели, да вслед за мной покатились со смеху. И вот стоим, три дурака, за животы держимся, а с чего— да кто бы знал?

— Уф, умора,а? — тычу в плечо шута, слезы утираем,наржалися.

— Ладно, дамы и господа, полезайте в кузов! — машу я им. А сама пойду, чтоли, потыркаюсь —где там у лошади чего, небось, не велика наука.

— Хорошая клячка, умница!

Погладила спутаную, грязную гриву, потрепала костяную мордаху. Неказиста-то неказиста, а все одно — истинное сокровище! Живой, теплый зверь, да еще и мой! Взаправдашняя моя коняга, братцы! Ууу, ноздри какие, ноздрищи бархатные! Красавица на меня сливовый глаз скосила, покивала да фыркнула — поехали, мол, чего вымораживаться? Я улыбнулась и чмокнула ее в шерстяную кость скулы.

Глядит на меня, ухом подергивает — дак ты чего, править-то, и правда не умеешь, лошадью? Не-а, подруга, не умею. Но ты ж у меня не дура, небось, а? Эх, гори-пропадай! Сама повезешь, не впервой, поди, тебе. Поехали!

— Эй, там, в колымаге! — весело крикнула, обернувшись.Шут и Марихен высунули довольные, улыбчивые рожи. — Готовы, господа циркачи?
Они засмеялись, закивали — ну, дети, ей-богу!

Умостилась на козлах поудобнее, ноги свесила —дорога-то дальняя. Где еще задницу размять придется, кто знает? Ух-ух, а дышать-то как сладко... а небо как манит...

Чтож, братцы. Идите, обниму, чтоли. Нескоро свидимся. Досвиданьица, черти! Не держите уж зла.