Проданная Тьме [18+] «Связанные тёмными узами» Мафия

Звенит тишина как удар по стеклу,
Он держит ладонь, что уж холод влекут.
В глазах не огонь, а безжалостный лед,
Он к сердцу её шепчет: «Не уходи, ну, не тот...»

Секунды как вечность, и мир затаил
Последний из вдохов, как будто забыл
О жизни, о свете, о праве любить...
Он шепчет: «Прошу тебя... просто живи...»

Но сердце дрожит и уходит в покой,
И в крике раздался удар роковой.
Он пал на колени, как мальчик слепой,
Впервые позволив слезам стать собой.

Он бился о стены, о боль, о вину,
Он клялся спасти и опоздал одну.
А время жестоко: не ждёт, не простит...
Она его жизнь... И она не болит.
____________________________________

Я смотрел в лицо своей ярости. Эмирхан лежал в крови, сбитый до потери сознания. Его люди те, кто смеялся, когда мои любимые страдали валялись мёртвыми у его ног. Мои ребята не оставили никому шанса. Никому.

Мы не могли терять ни секунды. Я дал Аслану знак, и мы с Явузом, Эмре и двумя проверенными людьми схватили Эмирхана за руки и потащили к тайному ходу в полу тому самому, через который он собирался бежать. Не сегодня, ублюдок. Не с этого света.

Под землёй было душно. Влажный камень, ржавчина, запах крови, металла и пороха. Мы шли быстро, почти бегом. Эмре светил фонариком, Аслан сзади прикрывал. Где-то наверху грохотали выстрелы и взрывались гранаты. Мои люди окружили здание с каждой стороны. Никто не уйдёт. Я в этом поклялся.

— Всё, на месте, — прохрипел Аслан в рацию. — Цель у нас. Готовьте подарок.

Я услышал его голос, и внутри что-то клацнуло. Всё то, что ещё оставалось человечным, всё то, что когда-то сдерживало... больше не имело значения.

— Начинайте, — отдал я приказ и сжал зубы. — Сотрите это место с лица земли.

Мы вышли наружу из туннеля в переулок за зданием. Один из моих парней ждал нас. В тот же миг, как он подтвердил, что всё чисто, раздалось несколько глухих хлопков. Через секунду ярчайшая вспышка, и здание, в котором чуть не умерли мои Хаят и сын, вспыхнуло, словно факел. Пламя вырвалось вверх, раздирая небо. Это было красиво. Жутко. Возмездие.

Я смотрел, не моргая. Плевать, кто был внутри. Они заслужили каждую искру.

— Кахраман, — услышал голос Явуза. — Они прибыли.

Я обернулся.

Из черного джипа, припаркованного у разрушенного въезда, вышел он. В длинном тёмном пальто, с холодным лицом, взглядом, от которого леденеет кровь. Кенан Ялчын. Молодой, но чёртово опасный. Измирская змея, которая ещё ни разу не проиграла ни в переговорах, ни в войне.

— Всё так и думал, — протянул он, подходя ближе. — Ты превзошёл себя, Эмирхан.

Он не смотрел на меня, а на тело, волочащееся у моих ног. Но потом поднял глаза и встретился со мной.

— Мы договорились, — сказал он. — Ты сказал, он твой. Всё остальное моё.

Я кивнул. Он заслужил. Он держал слово. И был вовремя.
— Делай что хочешь с остальными. А этот мой, — прошипел я, сжав пальцы на пистолете.

Кенан усмехнулся спокойно, будто смерть для него была развлечением.
— Разделим пиршество, как настоящие братья.

И в тот момент я понял эта ночь закончилась. Но война только началась.

Мы стояли у обломков ада, где они мучили мою жену и ребёнка. Смотрел на лица своих людей в пыли, крови, с оружием в руках. Все были живы. Но внутри меня всё ещё пылало. Не угасло. Не стихло. Потому что они Хаят и Демир были далеко от меня.

— Где они? — глухо спросил я, повернувшись к Аслану. В груди всё сжалось. — Куда ты их отвёз?

Аслан вытер пот со лба, медленно кивнул.

— Мы оказали им первую помощь. Я не стал везти их в местную больницу — не доверяю этим местам. Они сейчас в надёжных руках. Я передал их нашим. Самым верным. Им дали обезболивающее, промыли раны, остановили кровь. И...

Он замолчал.

— Говори. — Мой голос был, как камень.

— Она была без сознания, Кахраман. Но жива. Жива. И... держала его за руку. До последнего.

Я сжал кулаки. Сердце сжалось. Как она? Что с ней? Выживет ли? Смогут ли стереть из её глаз тот ужас, который я видел? Я понятия не имел, какие раны ей нанесли. Но я знал: если хоть один след останется внутри неё навсегда я никогда себе не прощу.

— Едем, — сказал я, резко. — Все.

Мы расселись по машинам. Я сел за руль. Сам. Я не мог позволить никому везти меня к ней. Эта дорога моя агония. Мой путь. Я должен был пройти его сам.

Двигатель взревел, и мы сорвались с места. Ночь осталась за спиной, как и обломки того здания, но она не уходила из моего сердца. Мы неслись по дороге, с бешеной скоростью. Обгоняли грузовики, мчались по трассе, как будто дьявол гнал нас. И, может быть, гнал.

Мои пальцы вжимались в руль. В голове крутились образы: её лицо, бледное, в крови. Демир, с ранами, с сжатыми кулачками. Как он подбежал ко мне. Как молчал. Как будто... больше не верил.

— Папа, — пробормотал я сам себе, и этого слова было достаточно, чтобы что-то внутри меня снова треснуло.

Явуз молчал. Эмре пытался отвлечься, печатал что-то в телефоне. Аслан всё время что-то сверял с людьми по рации. Но в машине была тишина. Та, которая давит на уши.

— Клянусь, — прошептал я, вглядываясь в дорогу, — если она меня не узнает... если она не откроет глаза... я превращу этот мир в пепел.

И я не преувеличивал.

Хаят Емирхан

Темнота вокруг будто стала гуще. Мне казалось, она заползала мне под кожу, пряталась в уголках сознания, и я уже не понимала сплю я или всё ещё живу. Тело не слушалось. Казалось, я стала частью пола, частью этих холодных стен, пропитанных криками, болью и кровью. Всё пульсировало глухой, мерзкой болью, особенно внизу живота, будто огонь там всё ещё не погас.

Я не знала, сколько прошло времени. Часы? Минуты? Может, дни. Время здесь враг, он не идёт, он давит. Всё, что я чувствовала это липкий страх, тянущийся, как грязь, и... боль. Вездесущая боль.

Когда дверь в подвал снова открылась, я даже не повернула голову. Не было сил. Лишь с трудом приоткрыла один глаз, а другой уже был почти полностью заплывшим. Шаги. Быстрые. Мужские. Не те, к которым я уже привыкла. Не те, от которых тело начинало трястись, ожидая очередного удара.

— Эй, ты! — услышала я. Голос был грубый, но в нём не было той мерзкой издёвки, как у остальных.

Я всё же попыталась повернуть голову, и увидела, как в проёме стоит какой-то мужчина. Мне показалось, он был один. Без оружия. Взгляд его был быстрым, напряжённым. Он оглядел меня, потом Демира, сидящего в углу с затуманенным взглядом.

— Я не причиню тебе вреда, слышишь? — пробурчал он, доставая что-то из кармана. — Я пришёл помочь.

Я не верила. Не могла верить. Слишком много лиц с обещаниями, за которыми следовала боль.

Я попыталась приподняться, но всё тело будто сжалось от боли. Он подошёл ближе. Быстро, решительно. И прежде чем я поняла, что он собирается сделать его рука оказалась у моего лица, и он что-то затолкал мне в рот. Таблетка. Горькая. Почти тут же я попыталась выплюнуть, но он, держа меня за подбородок, быстро сунул в руки бутылку с водой.

— Пей. Сейчас же. Это остановит кровь, понимаешь? — Его голос стал напряжённым, почти дрожащим. — Если хочешь, чтобы ребёнок остался жив выпей это.

Ребёнок?

Мир снова пошатнулся. Голова загудела. Я не поняла он это просто так сказал? Или... я действительно беременна? Всё внутри сжалось. Вспышками в голове пронеслось: прикосновения Кахрамана, его тяжёлое дыхание, ночи, когда между нами больше не было ненависти. Могло ли это быть?

— У тебя кровотечение. Сильное. — Он говорил быстро, нервно. — Если ты сейчас не выпьешь ребёнок не выживет. А возможно, и ты тоже.

Я с трудом сглотнула. Горло было пересохшим. Руки дрожали, но я приняла воду и, почти машинально, сделала несколько глотков. Таблетка прожгла горло. В желудке будто удар. Но он смотрел на меня пристально, потом достал из-за спины какие-то старые, но чистые штаны. Кинул их рядом.

— Надень это. Чтобы не было заражения. Это максимум, что я могу сейчас сделать. Потом тебя вытащат. Обещаю.

Он уже собирался выйти, но обернулся, бросив напоследок:

— Потерпи. Ещё немного. Ты должна остаться в сознании. Ради него. — Он кивнул в сторону Демира.

И исчез.

Я осталась лежать, тяжело дыша, дрожащая. Штаны остались рядом, но я даже не могла дотянуться. Всё тело будто было залито свинцом. Боль снова поднялась волной, особенно в животе, где будто буря бушевала.

"Ребёнок..." — эхом отдалось в голове.

Мои руки невольно сжались в кулаки. Неужели... правда?

Я не знала, сколько ещё смогу терпеть. Сознание то приходило, то ускользало. Но я держалась. Ради него... ради них обоих.

Я не знала, сколько прошло времени с тех пор, как тот человек ушёл. Всё сливалось в мутную тишину, сквозь которую доносились лишь глухие звуки снаружи крики, грохот, будто где-то далеко бушевал шторм. Но внутри неё уже давно бушевал другой невидимый, изматывающий, раздирающий её изнутри.

Я дрожала. я сидела, опершись на холодную стену, прижав к себе Демира, как могла осторожно, чтобы не задеть его синяков и ссадин, но крепко, чтобы он чувствовал: я рядом. Я жива. Я с ним.

— Ш-шш... я здесь... — шептала я, даже не осознавая, что голос мой еле слышен, что губы почти не двигаются. — Всё будет хорошо... Ты ведь сильный, да? Как твой отец... как ты... ты сможешь...

Мальчик всхлипывал у меня на груди. Он уже не спрашивал, что будет. Он не знал, как спрашивать. Страх сломал его детскую наивность, и сейчас он просто цеплялся за неё, за её тепло, как за последний остров в бушующем море ужаса.

Мои руки обвились вокруг его худенького тела, пальцы скользнули по спутанным волосам, а в голове будто гудел колокол. Волна боли вновь ударила в живот. Она стиснула зубы, чтобы не закричать. Это была не просто боль — это было что-то большее, рвущее её тело на части. Внутри всё пульсировало, сжималось, будто внутри начиналась буря, от которой невозможно укрыться.

Я закрыла глаза, пытаясь отдышаться. Веки тяжело опускались. Голова налилась свинцом. Воздух стал вязким, как смола. Моё  дыхание участилось, губы начали бледнеть. Я почувствовала, как кровь вновь капает между ног, тёплая, липкая... смерть была рядом. Она будто ощущала её дыхание.

— Демир... — прошептала я, пытаясь не терять сознание. — Если... если ты услышишь голос папы... беги к нему. Он... он найдёт нас. Он... любит нас.

Слёзы катились по её щекам, медленно, обжигающе. Рука, сжавшая ладонь мальчика, дрожала. Я пыталась держаться изо всех сил, из последней капли воли, но тело больше не слушалось. Сердце било в ушах, как гром. Всё в ней кричало: "держись", но темнота уже обволакивала сознание, как тёплая волна.

— Прости... — еле слышно сорвалось с её губ.

И вдруг темнота. Всё исчезло. Боль, страх, свет. Хаят потеряла сознание, оставив в своих объятиях испуганного мальчика, который не знал, что делать... кроме одного ждать.

***Несколько часов спустя

...Она словно плыла сквозь плотный, вязкий туман. Мысли путались, время теряло форму, реальность дрожала, как рябь на воде. Хаят не знала — это сон, смерть или бред на грани жизни. Но в этом густом молчании вдруг зазвучали голоса... далёкие, обрывистые... знакомые.

— ...мама...

— Хаят...

— ...держись...

Эти голоса были как ниточки, которые кто-то тянул из глубины её сознания, не давая упасть окончательно. Она попыталась ухватиться за них, но всё снова исчезло темнота, безвременье, пустота...

И вдруг вспышка. Яркая, белая, будто кто-то зажёг солнце прямо перед её глазами.

Она вдохнула резко, глубоко, и... почувствовала тепло.

Открыла глаза.

Сначала было просто ощущение нежное, лёгкое, как прикосновение шёлка. Её обдувал мягкий ветерок, пахнущий цветами и солнцем. Затем глаза привыкли к свету, и перед ней открылось поле. Огромное, бесконечное поле, покрытое ковром цветов ромашки, маки, васильки... Все они колыхались в унисон, словно приветствуя её. Вдалеке виднелись высокие деревья, раскинувшие свои зелёные кроны к небу, а над головой плавало безоблачное, чистое небо.

На ней было белое платье, лёгкое, воздушное, будто сотканное из облаков. Волосы свободно спадали на плечи, нежно трепетали на ветру. Никакой боли. Ни одной раны. Ни одного следа того ада, через который она прошла.

Она стояла босиком на мягкой траве, в изумлении осматриваясь, сердце бешено стучало. Где она? Что это за место? Почему здесь так... спокойно?

И вдруг...

— Мама! Мама!

Она обернулась.

Сначала она увидела только движение. Потом силуэты. А затем лица.

Два мальчика. Оба лет пяти-шести. Один с чуть более светлыми волосами, другой с насыщенно тёмными. Но у обоих были глаза... Эти глаза. Чёрные, глубокие, словно бездна. Такие, как у него.

Кахраман.

Сердце дрогнуло.

— Мамочка! — закричал один, подбегая к ней с распахнутыми руками. — Мы ждали тебя!

Второй был чуть позади, серьёзнее, но и в его глазах горел восторг.

Они обняли её, вцепились в её платье, прижались к ней, словно боялись, что она исчезнет.

— Кто... кто вы?.. — выдохнула она, чувствуя, как слёзы душат её горло. — Что... что это?..

— Мы твои, мама, — прошептал один из них. — Мы были с тобой...

— Всё хорошо теперь, — добавил другой. — Папа скоро придёт...

Она взглянула на них. Они были невероятно знакомыми, родными. В каждом черте отражение его. Кахрамана. Её мужа. Её проклятия и её спасения.

— Где... он?.. — прошептала она.

— Он идёт, — ответили мальчики в унисон. — Он идёт за тобой...

И в этот момент ветер вновь коснулся её кожи, но уже иначе тревожно, хрипло, как предвестие возвращения. Поле дрогнуло. Пространство заколыхалось.

Она прижала к себе мальчиков крепче, будто не желая отпускать. Её глаза снова наполнились слезами. Её губы дрожали.

— Не уходите... пожалуйста...

Но солнце стало тускнеть. Трава исчезать. Цветы растворяться.

И всё поле, вся эта иллюзия покоя, начала исчезать...
а где-то там, вдалеке, приближался он. Его шаги. Его голос.

Кахраман шёл...

И вдруг она увидела его.

Сначала просто силуэт, тёмный, размытый, идущий сквозь свет и ветер. Но с каждым его шагом очертания становились отчётливее. И чем ближе он подходил, тем сильнее учащалось её дыхание. Сердце сжалось в комок. Он был похож. Очень похож.

Кахраман.

Но это был не он.

Этот мужчина был искажен. Его лицо то же, и не то. Губы сжаты в жестокой линии. Глаза наполнены не болью и любовью, а дикой, яростной, нечеловеческой ненавистью. В руках окровавленный нож. Его костюм в запёкшейся крови, словно он только что вышел из бойни. Он шёл медленно, угрожающе. Каждым шагом отбирая воздух.

— Нет... — прошептала она, отступая.

Мальчики почувствовали её страх. Они сжали её руки, крепко, как могли.

— Мама, пойдём. Пожалуйста! — взмолился один.

— Мы должны идти, он близко! — сказал второй, оглядываясь с ужасом.

Она смотрела на этого приближающегося человека и поняла это не её Кахраман. Это тень. Отголосок боли. Лицо страха. Лицо смерти.

Сзади, вдалеке, среди рассыпающегося пейзажа, она увидела граница. Где поле начиналось по настоящему. Где цветы были ярче, солнце теплее. Где не было боли. Не было страха.

И мальчики уже тянули её туда, почти несли. Их маленькие руки были сильными в этот миг. Их глаза такими живыми, такими светлыми. Она шагала за ними, не зная, что делать, будто плыла в сне.

Но затем она остановилась.

Что-то не так.

Слишком хорошо.

Слишком... спокойно.

И тогда, словно киноплёнка, сжалась память. Острая, тяжёлая, резкая.

Подвал. Крики. Грубые руки. Кровь. Холодный пол.

Демир. Его плач. Его глаза, полные ужаса.

Боль.

Кахраман.

Кахраман, зовущий её...

И где-то, будто сквозь толщу воды, вдалеке, в дрожащем воздухе, она услышала его голос. Тот самый, настоящий.

— Хаят... Прошу... Не уходи...

Он звучал, как молитва, как отчаянный вопль души, срывающейся в бездну. Он звал её. Он искал её. Он умирал, если она уйдёт.

— Вернись... Не бросай меня... Не бросай нас...

Слёзы выступили у неё на глазах. Грудь сжала такая боль, которую невозможно было описать.

— Я здесь! — закричала она. — Кахраман! Я здесь!

Но он не слышал. Или не мог. Он звал из другого мира. Из настоящего. А она была на грани.

— Мама... — прошептал один из мальчиков. — Пойдём с нами...

— Пожалуйста, мама... — второй смотрел на неё с улыбкой, и сердце её рвалось на части.

Они были как ангелы. Как дети её души.

Она дрожала.

Обернулась.

Тот, другой Кахраман уже почти подошёл. Его шаги были тихими, как у хищника. Лицо искажённым. И в его глазах не было спасения. Только конец.

Она снова посмотрела вперёд. Яркое поле. Тёплый ветер. Спасение.

Один шаг и боль исчезнет навсегда. Один шаг и всё закончится. Она будет с ними. Вечно.

Мальчики тянули её руки. Они ждали.

Она закрыла глаза.

Сделала шаг вперёд...

...И в тот же миг, словно небо разорвалось, она услышала крик. Такой, что сотряс всю реальность.

— ХАЯТ!!

Это был он.

Кахраман.

Но не тот, что шёл за ней с ножом. Настоящий.

Это был его голос. Надрывный. Живой. Плачущий.

Она распахнула глаза и белая вспышка ударила в разум. Мир рухнул.

Все краски исчезли. Всё поле исчезло. Мальчики исчезли.

И вместе с их светом исчезла и она...

Кахраман Емирхан

Измученный, злой, стиснув зубы так, будто мог ими раскрошить бетон, Кахраман сидел на заднем сиденье машины, молча наблюдая за дорогой. Ладони были в крови. Чужой. На душе кровоточащие раны. Его братья увезли Эмирхана и оставшихся в живых псов в клуб, в их логово, где их уже ждали. Где они заплатят. Он сам приговорил. Без суда. Без возможности сказать последнее слово.

Но ему было не до этого.

Он ехал туда, где был его смысл. Его жена. Его ребёнок. Его Хаят.

Машина резко свернула за поворот, и перед ними появилась высокая белая постройка. Больница. Сердце Кахрамана глухо стукнуло раз. И ещё. Словно что-то предвещало... Словно предупреждало: будь готов ко всему.

Он не стал ждать, когда машина остановится. Выскочил, захлопнув дверь с яростью. И побежал. Сквозь холл. Мимо охраны, растерянной медсестры. Голос сорвался в глухом рычании:

— Где Хаят Емирхан?! Где она?!

— Второй этаж, операционная! — крикнул кто-то из персонала, вскакивая.

Он мчался по лестнице, будто спасал не только её себя. Жизнь. Всё, что имел.

Уже у дверей операционного отделения его встретила семья. Его мать, с заплаканными глазами, прижатая к груди отца. Отец, побледневший, впервые в жизни не знал, что сказать. Айлин и Джанан прижавшиеся друг к другу. Даже Сена, которую на носилках недавно привезли обратно из дома сидела в кресле, её глаза были красными от слёз. Она держала Явуза за руку.

— Она жива? — прохрипел он.

— Врачи делают всё возможное... — тихо, вымученно сказала Айлин, срываясь на слёзы.

Он задыхался. Просто стоял, упершись в холодную стену. Тело било дрожью. Изнутри всё горело. Он вспоминал это поле. Эту комнату. Кровь. Свою Хаят, без сознания, в изорванной одежде, с кровью между ног...

Он сжал кулаки, так сильно, что ногти впились в кожу, разрывая плоть.

И в этот момент из другой двери вывели Демира.

Мальчик был завернут в одеяло. Голова забинтована. На щеке пластырь. Маленькие руки дрожали. А в глазах была такая боль, которая не должна жить в ребёнке. Его сердце, хрупкое и испуганное, разрывалось от пережитого.

Он увидел Кахрамана и в следующее мгновение бросился к нему.

— Папааа!! — закричал он, срываясь на плач. — Папа, не уходи!

Кахраман опустился на колени, прижал его к себе, так крепко, будто хотел спрятать от всего мира.

— Всё хорошо, малыш... — шептал он, хотя сам не верил в эти слова. — Папа с тобой... Я здесь... я с тобой...

Мальчик захлебывался в рыданиях, вцепившись в рубашку отца.

— Я боялся... они говорили, что тебя убьют... что маму тоже... Я... Я не знал, что делать...

Слёзы катились по щекам Кахрамана, и он даже не пытался их скрыть.
Он гладел его по голове, целовал макушку.

— Всё кончилось... — выдохнул он. — Всё... ты в безопасности. Мы дома.

Но был ли он сам в безопасности?

Он встал, неся сына на руках. Подошёл к матери она обняла их двоих, не сдерживая рыданий.

Отец положил руку на плечо Кахрамана, крепко, по-мужски.

— Она сильная, сынок... Она выкарабкается. Должна.

Кахраман кивнул. Но внутри него было пусто. Только образ Хаят. Синяки. Кровь. Бледность.

Он не мог сидеть.

Он отдал Демира Явуза, прошептав:
— Побудь с ним. Я... не могу... Я сойду с ума.

И вернулся к двери операционной. Сел напротив, на холодную лавку. Уперся локтями в колени. Смотрел на белую дверь.

И только шептал:

— Вернись ко мне, Хаят... Не оставляй... Не так... Не сейчас... Не уходи...

Время в ожидании стало пыткой.

Часы словно растягивались, тянулись медленно, как смола, капая на нервы. Минуты шли, но всё казалось ничего не меняется. Кахраман стоял у окна, не двигаясь. Глаза его были устремлены в одну точку, но он ничего не видел. Только белую дверь перед собой. Он не отходил от неё ни на шаг. Остальные кто сидел, кто ходил туда-сюда, кто молча обнимал друг друга. Семья молчала. Никто не решался заговорить. Даже Демир, прижавшись к Явуза, не проронил ни слова. Только иногда всматривался в лицо отца, будто ища там ответ, что всё будет хорошо.

Когда дверь операционной наконец открылась, воздух будто сжался. В коридоре стало тихо, слишком тихо. И каждый повернулся к врачу, словно хватаясь за последнюю надежду.

— Господин Емирхан? — устало и осторожно произнёс мужчина в белом халате.

Кахраман сделал шаг вперёд. Его взгляд впился в врача с такой силой, что тот почти отшатнулся.
— Говори.

Врач вздохнул и посмотрел в бумаги, потом снова на Кахрамана. Его голос был сдержанным, ровным, но в каждом слове чувствовалась осторожность:

— Мы сделали всё, что могли. Потеря крови была серьёзной. Повреждения множественные, ожоги, внутренние гематомы. Мы собрали консилиум, привлекли всех лучших специалистов, которых успели вызвать.

Молчание. Глухое и давящее. У Кахрамана стиснулись челюсти.

— Сейчас она в стабильном, но критическом состоянии. Всё зависит от неё. От силы её организма. От желания бороться. Пятьдесят на пятьдесят.

— Пятьдесят... — хрипло повторил Кахраман.

Он не моргнул. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Но внутренне земля под ним треснула.

— Она сильная. Вы сами знаете, — добавил врач, но, видя, что слов поддержки недостаточно, вдруг замер, как будто вспомнив что-то ещё.

— Есть ещё кое-что...

Кахраман напрягся.

— Во время осмотра когда мы обрабатывали внутренние повреждения. Мы обнаружили, что ваша супруга была беременна.

Пауза. Тишина.

— Что ты сказал?

— Почти три недели. Ранний срок. Мы подтвердили анализами. И... — врач сглотнул, — ...и там было два плода. Двойня.

Кахраман смотрел на него, как будто не понял. Как будто слова не дошли.

Беременность?

Дети?

— Но... она... она не говорила...

— Возможно, она ещё сама не знала. Такие сроки часто не сопровождаются явными симптомами. Но... несмотря на перенесённое несмотря на то, через что она прошла оба плода живы. Мы прослушали сердцебиения. Чудо. Иначе не сказать. Это чудо.

Кахраман всё ещё не говорил. Его взгляд стал тяжёлым, каменным. Ни один нерв на лице не дрогнул. Но внутри что-то сломалось. Стянулось. Оцепенело.

Двое.

Она носила под сердцем его детей.

И он не знал.

Он не был рядом, не защитил. А теперь всё, что осталось, это надежда, что она выберет жизнь.

Кахраман развернулся. Медленно подошёл к стене, остановился, уперся в неё рукой. Пальцы сжались в кулак, вонзаясь в белую штукатурку. Он стоял так минуту, другую. Молча. В груди всё горело не от страха. От вины. От злости. От любви, от которой сносило крышу.

Он не позволил бы ей уйти. Не позволит. Не сегодня. Не теперь, когда она носит его детей.

Он повернулся к врачу. Голос его был хриплым, но полным стали:

— Делайте всё. Всё, что нужно. Любой ценой. И если понадобится кровь берите мою. Всю. Только верните её мне. Слышите? Верните мне мою жену. Мою Хаят.

Ожидание продолжалось. Бесконечно. Жестоко. Как пытка, затянутая на восемь мучительных часов.

Время, казалось, потеряло всякий смысл. Минуты не тикали они ползли, волоча за собой тишину, напряжение и страх. Воздух в коридоре был густым, тяжёлым, пропитанным тревогой. Даже свет казался тусклым, мертвенно-бледным, словно не решался нарушать эту гнетущую атмосферу.

Кахраман сидел на одном из жёстких кресел, которые даже под тяжестью собственного тела казались невыносимо неудобными. Локти на коленях, пальцы сцеплены в замок. Его взгляд был устремлён вперёд, в белую дверь, за которой всё ещё боролись за её жизнь за жизнь его Хаят и их детей. Но даже сидя там, не двигаясь, он оставался тем, кем был всю свою жизнь главой, командиром, тем, кто управляет каждым хаосом. Даже в аду.

На ухе был маленький наушник. Он отдавал приказы тихо, сдержанно, но твёрдо чтобы никого не потревожить, не испугать. Он контролировал, чтобы все его люди оставались на позициях. Чтобы Эмирхана доставили в клуб, как было приказано. Чтобы в больницу никого лишнего не пускали. Чтобы, если потребуется, защита была готова снаружи. Это была не просто паранойя. Это было инстинктивное желание обезопасить всё вокруг, не оставив ни малейшей щели для новой боли.

Рядом, в кресле, тяжело дышал его отец Мехмед. Взгляд у него был твёрдый, но усталый, полон скрытой боли. Он почти не двигался. Лишь иногда сжимал в руках чётки, перебирая их, как будто каждый камень это молитва. А может, это была не молитва... а наказ.

Явуз стоял у стены, скрестив руки на груди, опустив голову. Он казался спокойным, но по сжатию челюстей было видно внутри бушует ярость. Глаза его блестели не от слёз, а от сдерживаемого гнева. Он не мог простить себе, что не был рядом. Что не защитил.

Эмре, в своём обычном кожаном, теперь порванном, запачканном в пыли и крови пиджаке, нервно ходил туда-сюда по коридору. Иногда останавливался, закрывал лицо руками, потом снова начинал шагать. Для него подвижного, шумного, вечно уверенного — это молчание и неподвижность были пыткой.

Но женщины...

Женщины были почти безжизненны. Хатидже, его мать, сидела в углу, прижав руки к груди, губы шевелились в беззвучной молитве. Джанан и Айлин обняли Сену, поддерживая друг друга, как могли. Но глаза у всех были пустыми, усталыми, покрасневшими от слёз.

Кахраман встал. Подошёл к ним. Его голос был глухим, но твёрдым:

— Мама... Айлин, Джанан, Сена... Идите. Поешьте. Хоть немного. Вы уже восемь часов здесь.

— Нет... — прошептала Айлин, — Я не хочу...

— Идите, — он посмотрел на мать. — Ты должна быть сильной, мама. Для неё. Для малышей.

Он не просил. Он приказывал. Но в его приказе звучала забота, не грубость. Он не мог позволить, чтобы ещё кто-то слёг. Он не выдержит.

Хатидже встала. Дотронулась до руки сына. Поняла. Повернулась к девушкам:

— Пойдёмте, девочки.

Они ушли медленно, неохотно, оборачиваясь через плечо, будто боялись, что в их отсутствие произойдёт что-то страшное.

Остались мужчины.

И в этой тишине, наполненной шепотом чёток, шагами Эмре и тяжёлым дыханием, Кахраман сидел, сжав кулаки. Мысли били по голове, как волны по скале. Что, если она не очнётся? Что, если он никогда больше не услышит, как она произносит его имя? Что, если малыши останутся без неё? Выживут ли его дети? Без её нежных рук, без её голоса, без её тёплой улыбки?

Он не мог этого допустить.

Никогда.

Время тянулось, как свинец. Тяжёлое, вязкое, невыносимое. Каждый звук в коридоре отдавался в груди, как удар. Каждый проходящий мимо медик заставлял подниматься с места в ожидании надежды. Или боли.

И наконец шаги. Быстрые. Уверенные. Врач, тот самый, который раньше вышел из операционной, снова появился в коридоре. В его взгляде была усталость, но и лёгкий отблеск чего-то хорошего. Того, чего все так ждали.

— Её состояние стабилизировалось, — произнёс он. — Она всё ещё под наркозом. Мы продолжаем наблюдение, но кризис миновал. Сейчас она в безопасности. И... — он на мгновение замолчал, посмотрел прямо на Кахрамана, — ...если хотите, можете ненадолго к ней зайти. Но только вы. И только на пару минут. Всё стерильно.

Кахраман не ответил. Он просто поднялся с места. Молча. Его сердце забилось сильнее. Это было не облегчение это была надежда, тонкой ниточкой вытянутая из пепла.

Его провели в отдельную комнату, где ему выдали стерильную одежду: белый одноразовый комбинезон, маску, шапочку, перчатки. Он молча надел всё. Руки дрожали едва-едва. Не от страха. От того, что сейчас он снова увидит её. Но какой?

Он не знал, что ожидать.

Одна из медсестёр приоткрыла ему дверь в операционную.

И он вошёл.

Сначала в глаза ударил яркий белый свет. Привычный больничный, но почему-то казавшийся невыносимо холодным. Всё пространство было покрыто стерильными простынями, инструменты отложены по сторонам, аппараты гудели, мигая огоньками. И посреди всего этого она.

Хаят.

Его жена.

Она лежала на операционном столе, почти вся под простынёй, только лицо бледное, безжизненное, с капельницей, маской кислорода на лице. Аппараты фиксировали её дыхание, сердцебиение... И каждый сигнал этих машин пробивал его сердце заново.

Он подошёл ближе. Сел рядом, медленно, как будто боялся потревожить воздух вокруг неё.

— Хаят... — выдохнул он, почти шёпотом, словно его голос мог разбить её хрупкое состояние.

Он смотрел на неё, и в этот момент весь остальной мир перестал существовать. Не было войны, не было мафии, не было врагов, крови, пуль, ножей. Была только она. Его девочка. Та, которую он когда-то заставил страдать. Та, которую он не сумел уберечь. И та, за которую он теперь готов был умереть тысячу раз, если бы это спасло её.

— Ты должна жить... — прошептал он, опускаясь лбом к её руке. — Ты сильная, слышишь? Сильнее всех нас. Сильнее меня.

Он не знал, слышит ли она. Но верил, что да. Она должна была услышать. Его голос, его молитвы, его боль.

Он коснулся её руки. Лёгкий, осторожный жест. Она была холодной. Но он держал её, будто мог передать через свою кожу тепло, жизнь, веру.

— Я здесь... Я с тобой... Не уходи. Не бросай нас. Не бросай меня, Хаят...

Он не знал, сколько прошло минут. Может, одна. Может, целая вечность. Но всё внутри него кричало одно только бы она открыла глаза.

Только бы она вернулась к нему.

Он сидел рядом с ней, в этом белом, безжизненном пространстве, будто в забытой Богом комнате между жизнью и смертью. Мир снаружи шумел, жил, двигался, а тут время остановилось. Всё стихло. Было только её дыхание, передающееся через кислородную маску. Только мягкие сигналы аппаратов. И он. Мужчина, чьё имя в преступном мире вызывало страх, а сегодня только боль.

Кахраман боялся дотронуться до неё. Её кожа казалась такой хрупкой, будто малейшее прикосновение может разбить её. Он просто смотрел, жадно вглядывался в каждую черту лица. Такая бледная, такая уставшая, но всё ещё она. Его Хаят.

Он не заметил, как начал дрожать. Не от страха. От бессилия.

Он сжал губы, будто хотел что-то сказать но голос предал его. А потом не выдержал. Аккуратно, почти не касаясь, взял её руку. Тонкие пальцы. Безжизненные, но такие знакомые, родные. Его пальцы обхватили её ладонь бережно, как самое ценное, что было у него в жизни.

Он наклонился. Его лоб коснулся её руки.

— Вернись ко мне... — прошептал он. — Прошу тебя... Вернись...

Он поднял её руку чуть выше, к своим губам, и нежно, почти молитвенно, поцеловал её. Долго. Так, будто этот поцелуй был единственным способом передать всю боль, любовь, надежду.

— Ты слышишь меня, Хаят?.. Я не смогу без тебя... Я не хочу жить в мире, где тебя нет.

Он наклонился ближе, его лоб снова лёг на её руку, а пальцы сильнее сжали её ладонь.

— Я поклялся защитить тебя. Я думал, что смогу. Я думал, что достаточно сильный. Но я... я не был рядом, когда ты нуждалась во мне больше всего... — его голос дрогнул, но он не позволил себе упасть в отчаяние. Он держался. Ради неё.

— Ты всегда была светом в моей тьме. Моей тишиной в хаосе. Моим смыслом. Хаят... — он выдохнул её имя, словно оно было молитвой, — я умру, если ты уйдёшь. Ты понимаешь? Я перестану быть тем, кем я стал. Я исчезну вместе с тобой.

Он провёл пальцами по её щеке, едва касаясь.

— Ты не можешь оставить меня. У нас ещё целая жизнь впереди. У нас есть Демир... у нас есть... наши дети. Ты носила их под сердцем. Даже в аду ты боролась. Ради них. Ради нас.

Он снова взял её за руку, прижал к своему сердцу.

— Вернись ко мне, милая. Просто открой глаза. Я знаю, ты сильная. Ты должна почувствовать я здесь. Я рядом. Я не уйду, пока ты не вернёшься. Пусть пройдут часы, дни, недели я буду ждать. Каждый миг. Потому что... без тебя я ничто.

Он закрыл глаза, сидя на коленях у её койки, сжимая её руку. И в этом безмолвии молился. Молился всем, во что никогда не верил. Только бы она вернулась. Только бы услышала.

Просто дыши, Хаят... Просто дыши.

Неожиданно над головой раздался странный, непривычный звук. Он был тихим в начале, будто кто-то задел аппарат, но через мгновение стал пронзительным, тревожным пик... пик... пиииик...

Кахраман поднял взгляд. И в тот же миг весь его мир затрещал по швам.

На мониторе... на этом проклятом экране, который показывал каждый удар её сердца пульс начинал падать. Медленно, неумолимо. Секунда за секундой. Его взгляд метнулся к цифрам давления они тоже стремительно снижались. Как песок, ускользающий сквозь пальцы. Как жизнь, ускользающая от него... через неё.

— Нет... нет, чёрт возьми! — выдохнул он, и в следующее мгновение заорал во весь голос:
— ВРАЧА! СЮДА!

Дверь распахнулась так резко, что ударилась об стену. Вбежали врачи. Медсёстры. Кто-то катил тележку с лекарствами. Кто-то подключал дополнительные приборы. Сирены аппаратов заполнили комнату звоном безумия. Но Кахраман... он не двигался. Стоял, как вкопанный, его пальцы всё ещё держали её руку. Он не отпускал. Не мог.

— Господин Емирхан, пожалуйста, выйдите! — кто-то из врачей пытался оттащить его.
Но он не слышал. Он не чувствовал. Только смотрел. Только смотрел, как экран перед ним медленно, словно в замедленной съёмке, теряет её.

— Вы не понимаете... — прохрипел он. — Она не может умереть... Вы не смеете... Она не может...

Он вырвался от человека, который пытался вывести его, снова подбежал к ней. Положил руки ей на плечи, склонился, заглянул в бледное лицо.

— Ты слышишь меня, Хаят?! Вернись! Ты не можешь уйти! Ты пообещала... — его голос дрожал, но он не плакал. Нет. Он был словно зверь, которого заперли в клетке, забрав самое дорогое.

Аппараты пикали всё чаще, суетились люди в белых халатах, кто-то произносил медицинские термины, на которых Кахраман не мог сосредоточиться. Он видел только её. Его девочка. Его жена. Его воздух.

— БОРОТЬСЯ! ТЫ ОБЯЗАНА БОРОТЬСЯ! — крикнул он, уже не различая себе или ей.

Он чувствовал, как что-то внутри него ломается. Как будто его сердце начинало трескаться на куски. Его дыхание сбивалось, как будто он тоже терял воздух вместе с ней.

Врачи работали. Кричали. Кто-то дефибриллятор готовил. Кто-то вкалывал препараты. Кто-то снова и снова называл её имя, приказывая ей вернуться.

Но он не слышал больше ничего. Он слышал только этот проклятый звук.
Пиииииик...
Тишина. Один длинный гудок.

И он застыл.

Мир исчез. Исчез потолок, исчезли стены, исчезло всё. Осталась только она. И этот прямой, бесконечный сигнал.

— Хаят... — выдохнул он, оседая на пол, как будто его ноги отказались держать. — Не делай этого со мной... пожалуйста...

А где-то в уголке его разорванной души вспыхнула надежда. Потому что он не поверил. Не мог поверить. Она не могла уйти. Её сердце не может замолчать.

Потому что без её сердца... его не существует.

Пульс не вернулся.

Сердце, которое он так отчаянно звал, не отозвалось. Сигнал на мониторе был прямым, мёртвым, безжизненным. Никаких колебаний. Никакого чуда. Только тишина. Врач, молодой мужчина, с трясущимися руками посмотрел на экран, затем на своих коллег. Все стояли в молчании. Медленно, очень медленно один из них отключил дефибриллятор, другой остановил капельницу. Тишина стала глухой. Она будто придавила стены, воздух, всё живое вокруг.

И в этой тишине, тяжёлой и мёртвой, врач медленно подошёл к Кахраману.

— Мне жаль... — голос был тихим, еле слышным. — Мы сделали всё возможное. Её сердце не выдержало... Мы потеряли её...

Они даже не успели договорить, как боль первобытная, нечеловеческая вырвалась наружу с ужасающей силой.

— НЕЕЕТ!!!! — раздался крик, такой, что стены дрогнули. Он будто разрезал воздух, разнёсся по всему отделению, по всем этажам. От этого крика всё живое замерло. Медсёстры, пациенты, даже врачи в коридорах все остановились. Потому что это был не просто крик. Это была душа, разрывающаяся на части.

Кахраман рухнул на колени, цепляясь за край больничной кровати. Он смотрел на неё на её лицо, бледное, безжизненное, покрытое каплями пота. Смотрел, как медсестра тянется за белым покрывалом. Его трясло. Грудная клетка словно трескалась от боли. Он рвался к ней, пытался схватить её, дотронуться, вдохнуть жизнь обратно.

— Вы не можете... Вы не можете так просто накрыть её... Это моя жена! Это Хаят! Она... она... жива! Она должна быть жива! ХАЯТ!!! — голос срывался, срывался в истерике, в отчаянии, в крики, которые выламывались изнутри, как умирающий зверь.

Кто-то сзади пытался его схватить это был Явуз. Он обнял его сзади, пытался удержать, но Кахраман не слышал, не чувствовал. Он вырывался, как сумасшедший, снова бросаясь к ней.

— НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ К НЕЙ! УБЕРИТЕ ЭТО ОТ НЕЁ! НЕ СМЕЙТЕ! — он сорвал с неё белое покрывало, словно оно было смертным приговором.

Его лицо было искажено болью, ужасом, неверием. Он плакал. Чёрт возьми, он плакал. Тот, кто никогда, никогда не позволял себе слёз. Кто был железом, холодом, камнем сейчас ломался. На глазах у всех. Он не сдерживал себя. Он стонал, рыдал, шептал её имя, целовал её руки, её лоб, не обращая внимания ни на кого.

— Ты не могла меня оставить... ты не могла... я ещё не сказал тебе, как сильно я люблю тебя... как я благодарен, что ты есть... Я бы сжёг весь мир ради тебя... Вернись, милая... пожалуйста...

Он прижался к её руке, как ребёнок. И дрожал. У его виска бился пульс с безумной скоростью. Он задыхался от рыданий, но не замечал. Он был в другой реальности. Где смерть пришла и вырвала у него самое святое.

— Вытащите всех! ВСЕХ! — завопил он, сорвавшись на крик. — Я хочу остаться с ней! Один!

Но его никто не послушал. Явуз не отступал. Врачи не уходили. Эмре стоял за дверью, сжав кулаки, лицо его побледнело. Отец... отец смотрел с болью, с дрожащими губами. Никто не мог поверить. Никто.

А Кахраман... он умирал. В этот момент он действительно умирал. Потому что та, ради кого он жил, ради кого менялся, дышал, боролся,теперь лежала перед ним. Тихая. Невесомая. И уже не с ним.

И никакая сила в мире не могла ему этого объяснить.