Проданная Тьме [18+] «Связанные тёмными узами» Мафия

В промедлении дней — тишина,
Цветы, как извиненье без слов.
И боль, что не вырвешь до дна,
Застыла меж жестов и снов.

Смеялись. Танцевали. Молчали.
В нём — пепел, в ней — вечный прибой.
Но двери вдруг правду толкали,
И ночь обернулась судьбой.

Она — как огонь и как шёлк,
Он — ветер, что гасит и жжёт.
И взгляд, что однажды замолк,
Всё скажет. И всё предаёт.
___________________________________

Заходите в мой телеграмм канал!
Там я выкладываю спойлеры к главам, промо фото к историям. И общаюсь с вами!
Ссылка: https://t.me/+cVLpJg0O8r0zYzZi
___________________________________

Хаят Емирхан

Иногда тишина в доме казалась не уютом, а наказанием.
Особенно когда она затягивалась на целую неделю.

Прошла ровно неделя с того утра, как Кахраман в последний раз лениво целовал меня в висок перед тем, как исчезнуть за массивной дверью. Тогда я ещё наивно подумала, что он вернётся к обеду. Или хотя бы позвонит, чтобы рассказать, как прошёл день. Но день превратился в два. Потом в три. А потом я просто перестала ждать.

Не потому что не любила. А потому что уставала надеяться.

Я просыпалась рано, иногда даже раньше, чем звучал его будильник, но его рядом уже не было. Постель остывала. Подушка, на которой обычно оставался его запах, пахла только мною. Он уезжал, не разбудив, не попрощавшись и возвращался тогда, когда я уже лежала с закрытыми глазами, делая вид, что сплю.

Он не хотел меня тревожить. Я это знала. Понимала.
Но мне всё равно было горько.

Каждое утро начиналось одинаково. Я вставала, делала себе кофе, молча сидела у окна, укрывшись пледом, и смотрела на улицу. В наушниках играла старая классика Шопен, Бах, иногда Яни. Музыка заполняла то, что не могло быть заполнено словами. Или цветами. Или ювелиркой.

Да, он всё это присылал. Каждый день. Как по часам.

То приходил курьер с охапкой из 101 розы — алых, белых, пионов или лилий. Я получала новые сумки — Dior, Fendi. Потом украшения. Утром Messika, вечером — Bvlgari. Маленькие коробочки, шелест пакета, вежливая улыбка курьера, и снова тишина.
Я смотрела на всё это, гладила ленту, перебирала браслеты, серьги... и не чувствовала почти ничего.

— Не трать на меня деньги, Кахраман... — бормотала я каждый раз, забирая очередную посылку. — Я хочу не золото, а тебя.

Но он как будто слышал это и продолжал по-своему.
И я понимала, что это его способ говорить, когда он не может быть рядом.

***

Всё это время я проводила с Джанан, Аслы и Айлин. Мы устраивали себе девичьи посиделки с кофе, дурацкими сериалами и морем смеха. Джанан даже предложила устроить себе "домашнее СПА", и мы размазали по лицам какие-то зелёные маски, от которых потом полдня чесались щёки. Было весело. Но это была всего лишь временная ширма.

Когда я оставалась одна пустота возвращалась.

Сильнее всего она накрывала ночью.
Я лежала в постели, старалась не переворачиваться на его сторону, но всё равно моя рука всегда тянулась туда.
И всегда натыкалась на пустоту.

***

В голове всё чаще крутилась мысль о мальчике. О сыне Айсун. О том, что, возможно, это ребёнок Кахрамана.

Я пыталась быть сильной. Взрослой. Мудрой. Повторяла себе: "Он ни в чём не виноват. Он — просто ребёнок."
Я даже старалась представить, как держу его за руку, как глажу по волосам.
Но всё это было чужим.
Потому что... у нас с Кахраманом ещё не было детей.
А первым, возможно, станет не мой.

И мне было больно. Не от ревности. От ощущения, что жизнь проходит мимо. Что мы не успеваем. Что всё важное случается за пределами нас. И я снова просто наблюдатель.

***

Я скучала по пианино.
Сильно.
Это было моим детством. Моей отдушиной. Моим языком, когда слов не хватало.
И вот я села за клавиши.
Пальцы слегка дрожали.
Я провела рукой по слоновой кости, будто извиняясь за долгое молчание.

И начала играть.
Старую мелодию. Простую. Трогательную. Из какого-то фильма, название которого я давно забыла.
Мелодия росла, крепла, и в какой-то момент я поняла, что плачу.

Не от грусти.
Не от боли.
А от того, что наконец хоть как-то позволила себе почувствовать.

***

Мне казалось, что между нами с Кахраманом выросла стена. Прозрачная, но плотная. Он не пускал меня в свою тревогу, в свою работу, в свои мысли. А я... я просто ждала, сидя на своей стороне.

И знаете, что самое обидное?

Что я всё ещё чувствовала его.
Во всём.
В каждом цветке. В каждой капле парфюма на подушке.
В каждом своём вдохе.
И мне не хватало его руки на моей талии. Его взгляда, тяжёлого, как гроза.
Его хриплого голоса, когда он, едва проснувшись, шепчет моё имя.
Мне не хватало его. Настоящего.

Наступил вечер.
Я выключила лампу у кровати.
Закрыла глаза.
И в темноте, тихо, почти беззвучно, прошептала:

— Вернись ко мне... Не телом. А собой.

***

Я включила музыку. Не ту, что слушают в машине, не ту, что ставят на фоне, когда моют посуду, и не ту, под которую Айлин поёт фальшиво. Я включила ту, от которой кровь будто становится теплее, от которой тело будто помнит, как оно умело двигаться, извиваться, дразнить, пленить.

Арабская. Глубокая, с барабанами, флейтами и томными переливами. Моя грудь вздохнула первой, будто вдохнув эту мелодию. Мои бёдра следом. Я поймала взгляд в зеркале над комодом и не узнала себя немного усталую, томную, в белье цвета вина, в полутьме, среди мягкого света свечей, которые зажгла по привычке, чтобы комната казалась менее пустой.

В голове всплыл образ не выдуманный, не нарисованный, а будто реальный. Кахраман. Сидит на диване. В своей чёрной рубашке, расстёгнутой сверху. Одна рука лежит на подлокотнике, другая на колене. Взгляд у него тяжёлый. Глубокий. Как будто всё понимает. Всё читает. Всё чувствует.

Я чуть улыбнулась. Медленно подняла руки вверх. Потянулась, как кошка. Мои пальцы скользнули по волосам, потом по плечам, по бокам. Бёдра начали двигаться под музыку сами я даже не пыталась остановиться. Я вспомнила, как в шестнадцать впервые попала на занятия по восточным танцам. Тогда преподавательница сказала: «Ты не должна двигать телом ты должна дышать им». И я дышала. Каждым изгибом.

Кружение. Один шаг, второй. Поворот. Волна по животу. Я чувствовала себя живой. Я чувствовала себя женщиной. Желанной. Несмотря на всё. Несмотря на его отсутствие. Несмотря на тревогу, которая вцепилась в меня когтями изнутри всю эту неделю.

Я подошла к центру комнаты. Мой телефон стоял на тумбочке, музыка лилась из него, а я закрыла глаза. Представила, как он встаёт. Подходит. Его шаги тяжёлые, уверенные. Его дыхание сбивается. Его пальцы жадно обвивают мои запястья...

Но я была одна.

Когда песня закончилась, я осталась стоять в тишине. Только сердце стучало. И дыхание было сбивчивым. Я посмотрела в сторону двери, будто надеясь, что он появится. Пусть в этот момент. Пусть сейчас.

Но в коридоре была только тишина.

И всё же я знала если бы он увидел это... Он бы больше не дал мне танцевать. Он бы забрал всё дыхание себе. Он бы научил меня тому, как жаждет женщина, даже не касаясь её. И как сходит с ума мужчина, который видел свою жену танцующей только для него.

Музыка пошла на второй круг теперь я уже не просто вспоминала движения, я чувствовала их в костях, в коже, в самых глубинных нитях женственности, что ждали этого момента. Плавное вращение бёдер влево, вправо. Тело изгибалось под каждую каплю звука. Я скользила руками по животу, по рёбрам, будто растворялась в этом танце. Волна за волной. Волосы рассыпались по плечам, щекотали спину, грудь приподнималась от дыхания. Я не играла я была в этом.

Глаза были закрыты. Я не нуждалась в отражении, не ждала зрителя. Всё было между мной и мелодией. Мною и пустотой комнаты. Мною и... мечтой, что он рядом.

Я не слышала, как открылась дверь. Не слышала, как она тихо захлопнулась за его спиной. Я слышала только музыку. Я дышала ею. А когда последняя нота растворилась, как шёпот на губах, я замерла. Стояла посреди комнаты. В красном белье, раскрасневшаяся, с горящими щеками и сбитым дыханием.

И тут хлопок.

Один.

Второй.

Ровный, медленный, отчётливо ироничный.

Я резко распахнула глаза. Вдох застрял в горле.

Он стоял в дверном косяке. Высокий, как всегда. В тени, освещённый только тёплым светом от свечей. Рубашка чуть расстёгнута, руки скрещены на груди. А глаза... Боже, эти глаза. Они горели. Я не могла сказать чем именно. Гневом? Желанием? Шоком? Или всем сразу? Но они пронзили меня насквозь.

— Не думал, что вернусь и застану концерт, — произнёс он хрипло, чуть усмехнувшись. — Надеюсь, я не испортил финал.

Я не могла вымолвить ни слова. Щёки вспыхнули, грудь тяжело вздымалась. Я потянулась к пледу, чтобы прикрыться, но он сделал шаг вперёд.

— Не смей, — голос стал ниже. Густой, как мёд. — Танец был не для комнаты. Он был для меня. Разве не так?

Я стояла, как вкопанная. Горячая. Живая. Пойманная. И ни капли не раскаивавшаяся.

Потому что именно он должен был видеть это.

Он подошёл ко мне с этой своей хищной уверенностью шаг за шагом, как будто я была добычей, которую он сам же и приучил доверять. Я не двигалась. Внутри всё пульсировало, как будто сердце билось не только в груди, но и в животе, и в горле, и в запястьях.

Он остановился прямо передо мной. Его рука, горячая, уверенная, скользнула мне на талию легко, будто случайно. Но я знала: в его прикосновениях не бывает случайностей. Он резко потянул меня к себе и я врезалась в его грудь, дёрнулась от неожиданности, ахнула. Он тут же наклонился, дыхание скользнуло по моему уху.

— Ты даже не представляешь, что со мной сделала, — прошептал он медленно, с нажимом на каждое слово. Голос был низкий, тёплый, бархатный... опасный. — Этот танец... в этом красном... ты понимаешь, что я сейчас буквально с ума схожу?

Я сжала его плечо, попыталась отстраниться — совсем чуть-чуть, машинально. Но он только крепче сжал мою талию, прижав бедро к моему.

— Не убегай, любимая, — его губы коснулись моего виска. — Не после того, как ты вот так извивалась. Ты ведь знала, что я вернусь. Танцевала для меня специально, да?

— Нет, — прошептала я. — Просто... просто музыка...

— Музыка? — он хмыкнул, дразняще провёл носом вдоль моей скулы. — Значит, теперь музыка виновата, что я хочу сорвать с тебя это бельё зубами?

Я задохнулась. Буквально. Его слова прошли сквозь кожу, пронеслись током до кончиков пальцев. Я хотела возразить но голос не слушался. Он чувствовал это. И наслаждался моей слабостью.

— Скажи только одно слово, Хаят, — голос стал чуть грубее. — И я подниму тебя на руки, унесу в спальню, и не дам тебе заснуть до утра. Скажи мне да...

Он стоял передо мной высокий, с этой хищной, чуть хмурой уверенностью во взгляде, от которой у меня перехватывало дыхание. В глазах полыхал тлеющий огонь, сдержанный, но опасный, и я чувствовала, как каждая клеточка моего тела отзывалась на него.

Рука на моей талии горячая, сильная больше не сжимала, а владела. Он не просто держал меня. Он показывал, что я его. Не игра, не танец. А нечто большее.

— Ты играешь с огнём, — его голос стал ниже, хрипловат. — Я пришёл уставший, злой. И увидел это. Тебя. В этом... — он скользнул взглядом по моему телу, — в этом красном. Танцующую, извивающуюся для меня.

Я улыбнулась, чуть приподняв подбородок.
— Может, я просто развлекалась.

Он наклонился ближе, губы у самого моего уха.
— Тогда ты зря это сделала. — Его дыхание обожгло мою кожу. — Потому что сегодня я не буду нежным, Хаят. Ни мягким, ни медленным. Я не способен на это сейчас. И если ты не готова... уходи. Немедленно.

Слова ударили, будто током. Сердце ухнуло в живот, дыхание сбилось, и я на секунду замерла. Он говорил грубо но не потому, что хотел причинить боль. Потому что сдерживал себя. Потому что боролся.

И эта борьба эта искра между нами

Я медленно подняла руку, провела пальцами по его щеке, по линии подбородка, к его губам. Он не двигался. Глядел на меня снизу вверх, затаив дыхание.

И тогда я потянулась вперёд и поцеловала его. Страстно. Глубоко. Без слов. Вложив в этот поцелуй всё, что чувствовала. Всё согласие. Всю готовность.

Он не ответил сразу. Было всего пару секунд тишины. Только наше дыхание, только наши губы, только напряжение между нами, как натянутая струна.

А потом он сорвался.

Он схватил меня за бёдра, резко прижав к себе, так что я чуть не упала но он удержал, поймал, поднял. Его губы врезались в мои, голодные, требовательные, будто он ждал этой недели не дни, а годы. Руки скользили по моим бокам, по спине, он будто хотел впитать в себя всё: запах, вкус, прикосновение.

Я задыхалась в его объятиях, пальцы вцепились в его волосы, я терялась в нём, в этой буре, в этом жаре...

Он оторвался от поцелуя, тяжело дыша, уставился в мои глаза, и голос его был хриплым, сорванным:
— Последний шанс уйти, Хаят...

Я лишь улыбнулась, медленно мотнув головой:
— Попробуй меня выгнать.

Он выругался сквозь зубы, будто теряя над собой остатки контроля, и на руках унёс меня в спальню, даже не закрывая за собой дверь...

Кахраман Емирхан

Я смотрел на неё, и всё вокруг перестало существовать. Ни света, ни воздуха, ни шума. Только она с раскрасневшимися щеками, с каплями пота на висках, с этим выражением вызова и ожидания в глазах. Она была как искра, поднесённая к сухому пороху. И я вспыхнул. Всей кожей. Всей душой.

Я дал ей шанс. Последний. Я пытался сдержать зверя внутри себя, но он царапал изнутри, рвался наружу, хотел ощутить её вкус, её тело, её податливость, её покорность и страсть.

Она не ушла.

Вместо этого она резко шагнула ко мне, потянулась, схватила меня за ворот рубашки и прижалась к губам. Целовала страстно, дерзко, властно. Этот поцелуй был не просто "да". Он был: возьми меня. Я твоя. Только твоя.

Я не выдержал.

Одним движением подхватил её на руки, швырнул на кровать, и она мягко отлетела на подушки. Разорвал с себя рубашку пуговицы разлетелись по полу, как шелест разгорающегося пожара. Я вмиг оказался над ней, накрыв её тело своим, прижимая запястья к шелку простыней.

— Ты знаешь, что сделала, да? — прошептал я в губы. — Ты дразнила меня. Ты знала, как это закончится...

Она смотрела в глаза, дыхание сбивалось, грудь волнами поднималась вверх и вниз.

— И всё равно не остановилась, — продолжил я, целуя её по линии челюсти, грубо, с нажимом. — Значит, сама просила об этом...

Мои руки с жадностью скользнули по её телу, стянули с неё бельё одним резким движением. Оно треснуло в пальцах и мне было всё равно. Я хотел видеть её всю. Без преград. Хотел ощущать её кожу на ладонях, её дрожь под поцелуями. Оставить следы, как клеймо, чтобы каждый её вдох был обо мне.

Я целовал её шею, жадно, оставляя влажные, горячие следы. Её стон тихий, но пронзительный прошёлся по мне, как электрический ток. Мой язык скользнул ниже, по ключице, по груди, ловя каждый вздох, каждую отдачу. Я чувствовал, как она извивается, выгибается, цепляется за простыни, за мои плечи, за всё, что может удержать её в реальности.

Но я хотел, чтобы она потерялась.

Медленно, с жадным нетерпением, я спустился ниже, раздвинул её ноги резким движением она ахнула, но не остановила. Только сильнее вцепилась в меня, как будто боялась, что я исчезну.

Я припал к ней, не давая времени отдышаться. Моё имя слетало с её губ то в мольбе, то в страсти, и это сводило меня с ума. Я ел её, быстро, грубо, требовательно наслаждаясь каждым её вкусом, каждой её судорогой, каждым стоном. Я хотел, чтобы она забыла, где находится. Чтобы больше никогда не могла быть ни с кем, кроме меня.

Потому что сам я уже не мог дышать без неё.

Я наблюдал, как её тело выгибается подо мной, как будто с каждым прикосновением я разрываю в ней тонкие нити самообладания. Она была беззащитна, желанна, и вся только моя. Моя Хаят. Моя огненная стихия, которую я никогда не смогу приручить, но и отпустить невозможно.

Когда её тело затрепетало под моей рукой, когда голос стал срывающимся шёпотом, я не сдержался. Поднялся, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Сорвал с себя брюки и бельё, не сводя с неё взгляда. Она смотрела на меня снизу вверх, вся раскрасневшаяся, с этими синими глазами, в которых было всё преданность, желание, трепет, огонь.

Я навис над ней, обхватив её лицо ладонью, на мгновение замер, а затем медленно, намеренно, с властным глухим стоном вошёл в неё. Она выгнулась навстречу, пронзительно ахнув, будто ожидала, жаждала этого так же сильно, как и я.

Это было не как обычно. Не сдержанно. Не нежно.

Это было как голод. Как отчаяние после долгой разлуки. Как потребность утвердиться в ней, с ней, ради неё.

Я двигался резко, глубоко, не оставляя ей ни единого шанса говорить, думать, дышать ровно. Она цеплялась за мои плечи, за спину, оставляя на коже следы ногтей, прикусывала губу, чтобы не закричать, а потом всё-таки забывала о гордости и стонала, как будто только так могла сказать мне «ещё».

Я целовал её грудь, прижимался лбом к её шее, ловил каждую дрожь её тела и в ответ лишь ускорялся. Я не мог остановиться. И не хотел. Не в эту ночь.

В эту ночь я не хотел быть нежным.

Я хотел быть её огнём. Её бурей. Её хаосом.

И она принимала меня. Вся. Без остатка.

Её тело содрогнулось подо мной в жарком, неконтролируемом порыве она выгнулась, зарылась ногтями мне в плечи, и с хриплым, сдавленным стоном разлетелась в моих руках. Её губы дрожали, дыхание сбилось, волосы рассыпались по подушке, а я сам едва сдерживал себя.

Я дошёл до края... и не отпустил. Нет.

Этого было мало.

Моё тело кричало, требовало её снова полностью, иначе, глубже. Я смотрел на неё такая красивая, вся в жару, с раскрасневшимися щёками, с потемневшими от страсти глазами, и понимал: я не закончил.

Я схватил её за талию, поднял с кровати, развернул и притянул к себе. Она не сопротивлялась. Наоборот. Её взгляд был жадным, губы приоткрыты, как будто сама мысленно умоляла  «ещё». Она подалась назад, выгнувшись, и я уже не ждал.

Вошёл снова жёстко, уверенно, и её голос снова наполнил спальню. Это была музыка для моего разума, для всех инстинктов, что я держал в себе слишком долго. Моё имя на её губах звучало почти молитвой, и я, держась за её бёдра, задавал ритм, заставляя её теряться в этом моменте.

Я был безжалостен в желании, в ритме, в том, как тянул её к себе вновь и вновь. Но даже в этом она была со мной. Не просто позволяла, а сама шла навстречу, отзываясь на каждое движение, на каждое слово, которое я шептал ей в перерывах между дыханием.

— Ты моя, — вырвалось у меня. — Поняла?

Она ответила шепотом, с дрожью:

— Всегда.

И я снова растворился в ней, не зная границ. Не желая их знать.

Я потерял счёт времени.
Каждый её вдох, каждый стон, каждый извив подо мной будто разжигал что-то первобытное. Я не был сдержан. Не мог быть. Эта ночь стала излиянием всего того, что копилось во мне слишком долго желание, тоска, бешеная жажда её тела. Не было нежности. Только огонь. Голод. Бешенство в крови. И она не отстранялась. Наоборот принимала, хотела, поднималась мне навстречу. Кричала моё имя так, будто больше ничего в этом мире не существовало.

Я менял ритм, позы, угол... подстраивал её под себя. Так, как хотел. Так, как мечтал в те ночи, когда просыпался с болью в теле от её отсутствия. Она позволяла всё. Нет просила. Стонала в моё ухо, царапала спину, вцеплялась в плечи, извивалась, пока я держал её крепко, грубо, не давая ни малейшей передышки.

Иногда я просто замирал на мгновение, чтобы посмотреть на неё растрёпанную, раскрасневшуюся, с прикушенной губой и безумным блеском в глазах. И снова брал. Снова и снова. До тех пор, пока мы оба не теряли связь с реальностью. Пока в теле не оставалось сил, только дрожь.
Но мне было мало. Всегда мало, когда дело касалось её. Хаят.

Она шептала, что хочет меня. Просила. А потом только стоны и удары сердца в унисон.

Я будто пил её душу. Её тело, её голос, её суть.
И она давала мне это с голыми ладонями, без стыда, без страха.

Я ни разу не назвал её по имени в ту ночь. Потому что не нужно было слов. Она и так знала. Чувствовала. Жила во мне в каждое это безумное движение. До рассвета.

***

Проснулся я поздно слишком поздно по моим меркам. Часы показывали одиннадцать с копейками, солнце, нагло пробиваясь сквозь шторы, мягко мазало светом край кровати. Обычно я в это время уже на ногах, с головой погружён в дела, в череду бесконечных звонков, задач, людей но сегодня чёрт возьми, сегодня я был не способен оторваться от кровати. И от неё.

Хаят лежала, как всегда, полностью уместившись на мне. Голова на моей груди, рука распластана по животу, нога закинута поверх моей. Её волосы пахли моим шампунем, кожей, ночью, страстью. Она тихо сопела, иногда чуть дергала бровью, когда солнце светило прямо в лицо. Но даже это не разбудило её.

Она будто влилась в меня за ночь.
Стал моим продолжением.

Я не мог пошевелиться не потому что физически не мог, а потому что не хотел. Даже не думал. Лежать вот так, просто дышать вместе с ней, чувствовать её вес, её тепло, еле слышное дыхание это было как наркотик. Тот самый покой, о котором я раньше даже не знал. Ни одна ночь в моей жизни не оставляла после себя такого глухого, глубокого удовлетворения. Ни одна женщина не оставалась во мне настолько.

Я медленно взял телефон с прикроватной тумбы, стараясь не разбудить её движением. Аккуратно скользнул рукой по экрану, открыл почту. Сообщений было до чёрта как всегда. Пропущенные вызовы от Аслана, напоминания от помощника, сообщения из охраны. Всё это я увидел, но не стал открывать. Просто выключил звук и отложил телефон рядом.
Плевать. Сегодня нет.

Она вздохнула во сне и чуть сильнее прижалась ко мне, губами коснувшись ключицы. Я почувствовал лёгкий ток под кожей. Её тело было горячим, мягким, как будто всё ещё хранило в себе остатки той ярости, с которой мы принадлежали друг другу ночью. Я не сдержал лёгкой улыбки. Хотел бы я записать в памяти каждый момент как она звала меня, как выгибалась, как не отводила взгляда, когда шептала «ещё».

Я провёл рукой по её спине, медленно, от лопаток до поясницы. Лёгкое движение, не чтобы разбудить, а просто... чтобы коснуться. Убедиться, что она настоящая. Что не сон. Что она моя.

Так мы и лежали.
Час. Два. Время текло, а я просто смотрел на потолок, слушал тишину, нарушаемую только её дыханием, и ждал, пока она проснётся.

В час дня я всё ещё был там же. Невыспавшийся, но совершенно спокойный. Не хотелось никуда идти. Ни вставать, ни включать день. Я впервые не боялся отстать от времени.
Потому что рядом была она.

Я уже давно не смотрел в экран. Телефон лежал в руке, но мысли были далеко где-то между её дыханием и мягкой тяжестью на груди. Часы показывали уже почти час дня, и это стало почти смешным: я, Кахраман, который обычно встаёт на рассвете, в этот день не мог даже повернуться потому что она лежала, раскинувшись на мне, как будто так и надо. Как будто она мой якорь, и я не мог, не хотел от него освободиться.

Я опустил глаза. Её лицо было покойным, спокойным, как у ребёнка. Длинные тёмные ресницы касались щёк, губы приоткрыты будто она всё ещё где-то в нашей ночи. В моей ночи. В моей власти. Я усмехнулся про себя, вспоминая, сколько раз за это время она стонала моё имя, как хваталась за мои плечи, как горела под моими руками. Как будто просила ещё. И я давал. До самого рассвета.

Но теперь...
— Хаят, — прошептал я, касаясь губами её лба. — Просыпайся, соня.

Она чуть повела плечом, будто стряхивая звук моего голоса, и только сильнее уткнулась носом в мою кожу.
— Мм... не хочу... — пробормотала она куда-то в мою грудную клетку, голос хрипловатый, с остатками сна. — Ещё пять минут...

— Пять минут это ты говоришь уже больше получаса, — хмыкнул я, убирая волосы с её лица. — Ты знаешь, сколько времени?

— Не знаю и знать не хочу, — протянула она, и вдруг с тихим стоном перевернулась на бок, положив ладонь мне на живот. — Ты всё равно виноват. Это из-за тебя я как выжатая тряпка.

Я усмехнулся, склонился к её уху.
— Виноват? Серьёзно? А кто целовал меня вчера, будто в последний раз? Кто тянулся ко мне даже тогда, когда еле дышала?

Она фыркнула, не открывая глаз.
— Подстава... ты зло... уйди...

— Я бы ушёл, — сказал я, нежно прикасаясь к её щеке, — но ты на мне как одеяло. Я буквально прикован.

Она снова поворчала, натянула на голову простыню и что-то буркнула про «тиранических мужей, которые не уважают личное пространство».
— Ну всё, хватит, — сказал я, стянув с неё простыню и хлопнув легонько по бедру. — Вставай, пока я снова не захотел тебя.

— Ты и так хотел меня всю ночь, — пробормотала она, прикрывая глаза рукой. — Мне нужно восстановление... я женщина... я хрупкая... сломанная...

Я рассмеялся, взял её лицо в ладони и заставил её открыть глаза. Она моргнула, чуть надув губы как девчонка.
— Хрупкая? После того, как ты забралась на меня три раза?
Она хмыкнула, но уже начала улыбаться, хоть и сонно.
— Ладно... всё... сдаюсь. Но кофе. Немедленно.

— Только если ты сама его сделаешь.
— Что?! — Она села, волосы в разные стороны, лицо всё ещё мятое от сна. — Ты не сделаешь мне кофе?

— Нет, Хаят. Ты моя жена, а не принцесса на горошине. Хотя... — я наклонился, поймал её губы в короткий поцелуй, — в кровати ты и правда королева.

— У-у-у... — она укуталась в простыню как кокон, пытаясь скрыть смущение и улыбку. — Ты неисправим...

— Знаю. И всё равно ты меня любишь.
— Люблю, — пробормотала она, вставая наконец с кровати и направляясь к гардеробу, оставляя за собой запах нашей ночи, лень и что-то очень домашнее. — Но кофе будет двойной. И завтрак тоже. И массаж ног. И...

— И сейчас я тебя укушу, — пригрозил я, поднимаясь с кровати.
Она оглянулась, засмеялась.
— Только попробуй, я закричу!

— Тогда крикни громче, чтобы все слышали, как сильно ты меня любишь.

Она как раз отвернулась к гардеробу, натягивая на себя первую попавшуюся футболку, как я подошёл сзади и... не удержался. Склонился и слегка прикусил её щёку не сильно, но достаточно, чтобы она пискнула и резко обернулась.

— ААА! — Она вскинула руки, разозлённо хлопнула меня по груди. — Кахраман! Ты ненормальный?!
Я начал смеяться. Ну невозможно было не смеяться она стояла передо мной с разгоревшимися глазами, растрёпанными волосами, обиженным ртом и смешными, детскими ладошками, что колотили по мне, как бабочки по стеклу.

— Ай, ай, ещё! — усмехнулся я, уклоняясь от её ударов. — Вот так, бей мужа, который любит тебя. Знаешь, какая ты смешная сейчас?

Она фыркнула, но вдруг замерла. И я заметил её глаза наполнились влагой. Совсем чуть-чуть, тонкой плёнкой. Она моргнула быстро, пыталась проглотить это, но я уже заметил.
— Эй... — я тут же потянулся к ней, обнял, прижал к себе. — Хаят, ну что ты, жизнь моя... Я же не всерьёз...

— Ты укусил меня! — всхлипнула она, шмыгнув носом прямо в мой торс. — И смеялся...
— Маленькая моя, — прошептал я, целуя её в макушку. — Прости... Ты просто такая милая, что я не удержался... И ты всё равно пахнешь, как кофе с карамелью, и это сбивает мне голову.

Она уткнулась в меня, всё ещё обиженно сопела. Я провёл рукой по её спине.
— Знаешь, что я сделаю? — спросил я. — Я сейчас пойду и приготовлю тебе кофе. Сам. И завтрак. Только скажи, чего хочешь. Только не плачь, ладно?

— Кофе с молоком... и круассан. И омлет... — пробормотала она, уже с напускной строгостью.
— Есть, госпожа. Всё будет.

Я склонился и поцеловал её в лоб медленно, с мягкой нежностью.
— Ты самая упрямая, самая красивая женщина в этом доме. Даже когда ты меня бьёшь.

— У нас кроме меня в доме никого нет, — буркнула она, но уже с улыбкой.
— Поэтому ты точно самая красивая.

Я повернулся и пошёл на кухню, чувствуя, как она смотрит мне вслед. Чувствуя, как в этой лёгкости, в этих капризах и утренних ссорах всё наше. Настоящее. Живое. Родное.

***

Я вернулся в спальню с подносом в руках: на нём стояли две чашки кофе, омлет с сыром, круассаны с клубничным джемом и немного фруктов. Всё неидеально, но с душой. Открыл ногой дверь и вошёл.

— Завтрак подаётся в постель, госпожа, — объявил я торжественно.

Она приподнялась, ещё в его футболке, с растрёпанными волосами и чуть припухшими от сна глазами.
— Ммм, пахнет вкусно... — пробормотала и сразу уселась поудобнее, вытянув ручки к подносу, как ребёнок к конфетам.
— Осторожно, горячо, — предупредил я и поставил еду на кровать.

Она взяла вилку, с жадностью откусила от омлета и тут же замурлыкала:
— Вау... ты действительно умеешь готовить. Или это от любви получилось таким вкусным?

— Возможно, и то, и другое, — усмехнулся я и сел рядом, наблюдая, как она ест.
Через пару минут она взяла ломтик груши и поднесла к моим губам:
— Попробуй. Сладкая.

Я открыл рот, позволил ей покормить меня. Потом она дала мне кусочек круассана. Потом омлета.
— Я вроде тебе готовил, — хмыкнул я, — а теперь ты кормишь меня.
— Всё справедливо, — пожала плечами. — У нас партнёрство.

Мы ели, смеялись, болтали, вспоминали какие-то глупости, и всё казалось таким... правильным. Как будто вот он, настоящий дом. Даже не стены, а атмосфера. Мы с ней.

Когда она откинулась назад, с довольным видом поглаживая живот, я склонился и осторожно поцеловал его через тонкую ткань футболки. Долго не отрывался. Почувствовал, как она затаила дыхание.

— Ты как? — тихо спросил я, водя губами по её коже. — Не больно? После вчерашнего...

Она помолчала пару секунд.
— Очень больно, — прошептала она с такой серьёзностью, что у меня всё внутри сжалось. Я отстранился, вскинул глаза к её лицу —а она вдруг рассмеялась.
— Шутишь?! — удивился я.
— Угу, — улыбнулась она, зарывшись лицом в подушку. — Но немножко и правда эээ... тянет.
— Маленькая лгунья, — выдохнул я, наклоняясь и ловя её за подбородок. — Значит, играешь с огнём?

— А если да? — прошептала она, дразнясь.
— Тогда будь готова... что я сам в нём сгорю.

Я снова склонился, целуя её живот уже не так невинно. Провёл ладонью по её боку, задержал дыхание, вбирая её запах, её тепло. Она засмеялась, зашевелилась, пытаясь ускользнуть, но я не позволил.

— Хочешь, я принесу тебе что-то сладкое? Или массаж? Или хочешь, просто полежим?
— Хочу, чтобы ты просто был рядом, — прошептала она, глядя мне в глаза.

Я устроился рядом, обнял её, притянул к себе. И мы замерли так, в тишине. Где не нужны были ни слова, ни действия только дыхание, и её сердце рядом с моим.

Телефон завибрировал где-то на тумбочке. Я не хотел брать его. Она лежала рядом тёплая, мягкая, уставшая и удовлетворённая. Только что шевелилась, улыбалась во сне. Мне хотелось остановить время. Оставить нас в этой комнате, в этой тишине и в этом моменте, где не существует ни прошлого, ни чужих имён, ни проклятого теста.

Но я знал, кто это. Знал и всё равно не был готов.

Я протянул руку, оторвал взгляд от её лица и посмотрел на экран.

Челюсть немного сжалась. Сигнал всё ещё длился. Я ответил.

— Слушаю.

Слово, как всегда, вышло спокойно. Я слышал голос сотрудницы, деловой, чёткий.

— Господин Емирхан, результаты готовы. Мы можем выслать их вам по электронной почте или подготовить бумажную копию, если вы хотите забрать лично.

Секунда молчания. Пауза, во время которой я смотрел на Хаят. Она села в кровати, волосы растрёпаны, лицо ещё в полусне, но в глазах уже тревога.

— Присылайте на почту, — ответил я коротко. — Спасибо.

Сбросил. Тишина. Я положил телефон рядом, медленно выдохнул и повернулся к ней лицом.

— Это из лаборатории, — сказал я, глядя в её глаза. — Тест готов. Сейчас пришлют результаты.

Я чувствовал, как она напряглась. Как её руки сжались в простынях. Она ничего не сказала. Просто кивнула. Но её глаза... Они дрожали.

Я потянулся к ней, обхватил ладонью её руку, провёл пальцем по запястью медленно, чтобы успокоить. Хотя внутри сам не чувствовал покоя. Я был натянут, как трос. Не из-за страха. Не из-за результата. А из-за того, что видел, как это ранит её. Как колет под рёбра её уверенность в нас.

— Хаят... — сказал я тихо и чуть сильнее сжал её ладонь. — Что бы там ни было, ты это моё настоящее. Моя женщина. Моё всё.

Она подняла на меня глаза. Такие чистые. Такие ранимые. Она хотела быть сильной, и была. Но я всё видел. В ней боролись гордость, любовь, страх и безусловная привязанность ко мне.

— Если мальчик действительно мой... — Я замолчал на секунду. — Я не смогу отвернуться от него.

Я ожидал укола. Ожидал тишины. Но она кивнула.

— Я знаю. Приму это. Приму его, если он твой... — её голос дрожал, но она не плакала. Она держалась. Ради нас.

Я не выдержал. Притянул её к себе и прижал крепко-крепко. Обнял, как будто это могло защитить её от всего, что может прийти с этим письмом.

Молча. Без пафоса. Просто дышал ей в волосы и чувствовал, как она медленно сжимается в моих объятиях, как будто терялась и искала в них единственный берег.

Я поцеловал её в висок.

Скоро мы всё узнаем.
И я боялся не того, что узнаю.
Я боялся что это может её сломать.

Я услышал уведомление почти сразу. Глухой звук как выстрел в тишине. Она вздрогнула, и я почувствовал, как её пальцы чуть сжались на моей груди. Не сказал ни слова. Протянул руку к телефону, открыл экран. Папка «Входящие». Письмо от лаборатории.

Тема: DNK-анализ — Кахраман Емирхан / Айсун Демир

Вдох. Медленный, глубокий, будто перед прыжком с высоты. Я не был готов. Никто не бывает готов. Не к такому.

Нажал.

Открылось вложение PDF-документ. Я пролистал вниз, не читая сразу. Глаза цеплялись за жирные шрифты, за строчки и термины. Всё казалось слишком официальным, слишком холодным для той боли, что подступала к горлу.

«Идентификация предполагаемого отца: Кахраман Емирхан»

«Ребёнок: Демир К.»

«Результат анализа: вероятность отцовства — 99,9987%»

Точка. Конец.
Мир на секунду стал абсолютно тихим. Будто весь воздух вышел из комнаты.

Я долго смотрел в экран.
Смотрел и не верил.
Хотя знал.

Я прочитал ещё раз. Потом ещё.
99,9987%.

Этот ребёнок... мой.

Я не заметил, как рука с телефоном медленно опустилась. Я смотрел в одну точку, не моргая. А потом услышал:

— Что там, Кахраман?

Голос Хаят. Тихий, хрупкий, как первый звонкий лёд на реке. Я повернул голову. И встретился с её глазами.

И эти глаза уже были другими.

В них больше не было прежней теплоты, мягкой наивности, той игривой искры, что всегда жила между нами.
Нет.
Теперь там была боль. Страшная, бесшумная, подавленная.

Я медленно сел на край кровати и, не отводя взгляда, сказал:

— Он мой.

Молчание. Она даже не вздохнула. Просто сидела, глядя на меня, будто я стал для неё незнакомцем.

— Ребёнку пять лет. Это точно. Тот, о котором говорил Джавид. Айсун назвала его Демир.

Она отвернулась. Не в гневе. Не со слезами. Просто... отвернулась. Как будто даже не хотела, чтобы я видел, как всё внутри неё рушится.

Я чувствовал, как тонет её сердце. Слышал это в том, как изменилась её осанка, как пальцы сжались в одеяле, как её плечи чуть опустились. Всё тело молчало, но кричало.

Я наклонился, положил ладонь на её спину.

— Хаят... — выдохнул. — Посмотри на меня.

Она не посмотрела.
Только прошептала:

— Пять лет... Он был с тобой, а ты... ты даже не знал?

Я хотел сказать, что не знал. Что не мог знать. Что Айсун не говорила. Но понимал сейчас любые слова звучали бы как оправдания. Как пустота. А она не хотела пустоты. Она хотела правды. И хотела сил её вынести.

Я обошёл кровать. Встал перед ней на колени. Взял её лицо в ладони.

— Это не меняет нас, — сказал я, глядя прямо в её побелевшее лицо. — Я не знал, клянусь. Но теперь знаю. И не сбегу. Не скроюсь. Но и тебя не отпущу.

Её губы дрогнули. Она смотрела на меня, будто искала в моих глазах что-то, что могло бы удержать её от того, чтобы разлететься на тысячу кусков.

— Скажи... — прошептала она. — Ты его увидишь?

Я замер.
Тихо сказал:

— Да.

Слеза скатилась по её щеке. Я поймал её пальцем, но она сразу же повернула лицо, уткнувшись лбом мне в плечо. И я почувствовал, как она начинает дрожать.

Она молчала. Но я слышал, как с каждым вдохом в ней рушилось всё, что мы строили.
Я держал её крепче.
Потому что если сейчас отпущу потеряю.

Она сидела на краю кровати, молча, с пустым взглядом, будто мир вокруг стал невыносимо громким, и единственный способ не сойти с ума это просто молчать.

Я видел, как она сжала пальцы в кулаки. Белые костяшки пальцев, дрожащие руки. Она не плакала нет. Она боролась. До последнего.

Я сел рядом, не трогая её.

Молчали. Только дыхание. Монотонное, напряжённое. Гулкое.

— Я... — начал я, и тут же замолк. Что я мог сказать? Что «всё будет хорошо»? Это было бы жестоко. Она не заслуживала фальши.

Она повернулась ко мне. Медленно. Глаза её были красными, блестящими, но слёзы так и не текли.

— Ты должен его увидеть, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Это... правильно.

Я почувствовал, как что-то внутри меня оборвалось. Потому что, даже говоря это, она трещала по швам.

— Хаят...

Она не дала мне договорить. Покачала головой, стараясь улыбнуться, но её губы дрожали.

— Он ребёнок, Кахраман. Он не виноват. Он имеет право знать, кто его отец. А ты... ты должен знать своего сына. Это... Это правильно, — повторила она. И снова опустила взгляд, сжав колени ладонями, как будто только так могла не развалиться прямо сейчас.

Я накрыл её руку своей.

— Но ты...

Она дернулась чуть-чуть. Будто моё прикосновение обожгло её.

— Я справлюсь, — выдохнула она, не глядя. — Я ведь сильная, да? Ты всегда так говорил.

Я не выдержал. Повернул её к себе. Обнял. Крепко. Без слов. Прижал к груди. И почувствовал, как она стала дышать чаще. Сначала тихо, потом громче. И вдруг её плечи затряслись.

Она не плакала в голос. Не рыдала. Нет. Она просто тихо, почти беззвучно дышала, срываясь на всхлипы. И я понял она ломается.

— Прости, — прошептал я ей в волосы. — Прости, что это упало на тебя. Прости, что я не знал. Прости, что теперь между нами есть он... а ты даже не успела подготовиться.

Она чуть отстранилась, посмотрела на меня. Глаза в глаза.

— Я люблю тебя, Кахраман, — прошептала она. — Но я не знаю, хватит ли мне сил делить тебя с прошлым.

Я провёл пальцами по её щеке.

— Не дели. Он не прошлое. Он часть меня. Но ты моё настоящее. И я хочу, чтобы ты была моим будущим.

Она прикрыла глаза. Вдохнула дрожащим грудным вздохом. А потом, всё ещё держа руки на моих плечах, опустила лоб к моему.

— Я боюсь, — призналась она. — Боюсь, что не справлюсь. Что буду ревновать. Что не смогу видеть, как ты заботишься о нём, думая о той женщине...

— Я не думаю о ней, — перебил я. — Я думаю о тебе. Только о тебе. Каждый чёртов день, Хаят.

Она посмотрела в мои глаза и в этот миг я увидел: она борется сама с собой. С сердцем, которое хочет остаться. С разумом, который боится.

Я снова обнял её. Крепче.

— Не уходи от меня, — прошептал я. — Даже если будет трудно. Даже если ты будешь плакать плачь со мной. Только не молчи. Не запирайся.

Она кивнула. Один раз. Быстро. Стиснув губы.

— Я останусь, — прошептала она. — Потому что люблю. И потому что... если ты уйдёшь один я не выдержу.

Я знал: завтра ей будет так же больно. А может ещё больнее. Но я поклялся себе в этот момент: я буду рядом. Что бы ни было. Я не позволю прошлому разрушить ту единственную, кто дал мне сердце.

Я стоял перед зеркалом, застёгивая часы на запястье, и чувствовал, как внутри всё сжимается. Через несколько минут я должен был уехать. Увидеть его. Того самого мальчика, которого в письме назвали моим сыном.

Слово «сын» ещё не укладывалось в голове. Оно звучало чуждо, как будто не ко мне. Я мог привыкнуть к боли, к предательству, к войне но не к этому.

Я оглянулся. Хаят сидела на краю кровати, босиком, в моей рубашке, и смотрела в одну точку. У неё был такой вид, словно она замерзла изнутри. Без слёз. Без слов.

Я не мог оставить её одну. Не сегодня. Не сейчас.

Подошёл и опустился перед ней на колени.

— Поехали со мной, — сказал я тихо. — Я не хочу ехать один. Не хочу, чтобы ты оставалась здесь одна, варясь в своих мыслях.

Она вскинула на меня глаза. Большие, глубокие. Полные тревоги.

— Ты уверен?

— Абсолютно. — Я коснулся её руки. — Мне будет легче, если ты будешь рядом. А тебе... может, тоже станет легче, если всё увидишь сама.

Её губы дрогнули, как будто она хотела возразить, но не смогла. И просто кивнула.

Я встал, подошёл к комоду, открыл самый нижний ящик. Там лежала маленькая коробочка из тёмно-синего бархата. Я взял её, вернулся к Хаят и молча протянул.

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Что это?

— Подарок, — сказал я. — Не по поводу сына. Не по поводу этой встречи. Просто потому что ты — ты.

Она медленно открыла коробочку.

Внутри лежали серьги. Тонкие, из белого золота, с вкраплениями бриллиантов. Но не просто серьги узор был вырезан вручную, в форме стилизованного цветка, что-то между лотосом и пионой. В центре каждой крошечный, почти прозрачный сапфир цвета её глаз.

— Я заказал их полтора месяца назад, — сказал я тихо. — Это единственная пара. Специально для тебя. Ты никогда не будешь носить то, что может быть у кого-то ещё.

Её дыхание сбилось. Она провела пальцем по грани металла. Потом подняла на меня глаза, полные слёз, но не боли а чего-то другого. Уязвимости. Той самой, настоящей.

— Кахраман...

Я приложил палец к её губам.

— Просто надень их, Хаят. И поехали.

Она улыбнулась немного. Но я видел: ей стало легче. Не много, но достаточно, чтобы выдохнуть.

***

Я держал её за руку, пока мы выходили к машине. Не потому что боялся, что она уйдёт. А потому что знал и она, и я нуждаемся друг в друге как никогда.

Скоро я увижу своего сына. А она свою силу. И, возможно, мы оба поймём, что не так страшно, когда сердце не одно.

Мы ехали медленно, словно некуда спешили. Хотя на самом деле внутри меня клокотало то ли напряжение, то ли что-то большее. Я держал руль крепко, будто мог контролировать этим собственные мысли.

Хаят сидела рядом, смотрела в окно, потом на меня, потом снова в окно. Мы говорили почти обо всём: о её любимом фильме, о детских мечтах, даже о том, какие булочки она любила в школьной столовой. Я поймал себя на мысли, что улыбаюсь. И в этот момент на пару минут я забыл, к кому мы едем. Знал только одно: я с ней. И это правильно.

Но чем ближе мы подъезжали к району, тем тише становилось в салоне. Слова закончились. Мы оба чувствовали, что приближается что-то, от чего нельзя отмахнуться.

Я припарковался у серого дома, который сам же когда-то выбрал. Тогда он казался светлым. Просторным. Безопасным. Теперь он стоял мрачный и неухоженный, как будто впитал в себя чужую вялость.

Я обернулся к Хаят, сжал её пальцы:

— Пойдём со мной. Не отпускай руку, хорошо?

Она кивнула, даже не задавая лишних вопросов.

Мы поднялись на третий этаж. Я достал из кармана связку ключей. Вставил нужный — замок щёлкнул. Я толкнул дверь.

В нос тут же ударил запах резкий, гнилой, и поверх этого духи. Мужские. Агрессивные, тяжёлые, с металлическим оттенком, как у дешёвого ночного клуба. Алкоголь. Протухшая еда. И что-то ещё, животное, неприятное.

Я остановился на секунду, чувствуя, как по венам пробегает гнев. Тёплый, давящий, как расплавленный металл.

Когда я поселил их сюда, квартира сверкала чистотой. Я оплатил ей лучшую технику, новую мебель, дизайнерский ремонт. Здесь пахло лимоном, жасмином и детской присыпкой. А теперь...

Пол под ногами липкий. В углу воняли пакеты с мусором. На журнальном столике валялись пустые банки из-под пива, сигаретные пачки, грязные салфетки. Шторы были наполовину спущены, одна из них висела на одной петле, как после драки.

Айсун сидела на диване, завернувшись в плед, с пультом в руке. Волосы собраны кое-как, лицо без макияжа, глаза потухшие, как будто смотрели сквозь экран телевизора. Как будто нас и не заметила.

На экране шёл какой-то старый турецкий сериал, озвучка фоново бубнила, а Айсун даже не моргала.

Я встал в дверях гостиной, сжимая пальцы Хаят, чтобы не взорваться прямо сейчас.

— Это всё, что ты сделала с тем, что я дал? — проговорил я сдержанно, но внутри как будто волны били в грудную клетку.

Айсун вздрогнула, как будто только заметила нас.

— Кахраман... — прошептала она. — Ты приехал.

— Удивлена?

Я отпустил руку Хаят и шагнул вперёд. Мне хотелось орать, крушить, требовать объяснений. Но я заставил себя смотреть на неё ровно. Холодно. Без жалости.

— Где он?

Айсун посмотрела в сторону коридора, не говоря ни слова.

Я прошёл мимо неё, чувствовал, как каждый шаг даётся мне с трудом. Мои ладони сжались в кулаки, будто сами хотели найти виновного.

— Ты позволила, чтобы он жил в этом бардаке? — прошипел я, не оборачиваясь. — Мой сын?

Я чувствовал, как позади Хаят застыла на месте. Даже не дышала. Но я должен был это видеть. Должен был знать.

Дверь в детскую была приоткрыта. Я толкнул её, не зная, что увижу. Но всё, что было дальше словно удар в грудь.