...
Слух принес Амалия. Она ворвалась в Архив, где Данхо помогал Харону систематизировать записи, с лицом, белым как мел, и глазами, полными немого ужаса. Она не могла вымолвить ни слова, лишь схватила Данхо за руку и потащила за собой, с такой силой, что он едва не споткнулся.
Бежали они уже не в лазарет, а в хирургический блок — высеченную в скале комнату побольше, куда свозили самых тяжёлых. Воздух здесь был густым, едким от запахов антисептика, крови и чего-то нового, чужого — едкой химической пыли и гашёной извести.
Дверь была прикрыта, но из-за неё доносились сдавленные, хриплые звуки — не крики, а какие-то животные, прерывистые всхлипы, от которых кровь стыла в жилах. У входа стоял Абиль. Он стоял, прислонившись лбом к каменному косяку, его могучие плечи тряслись, а сжатые в кулаки руки были в ссадинах, будто он бил о стену. Рядом толпились другие мужчины — разведчики, туннельщики. Их лица были искажены яростью и беспомощностью. Никто не смотрел друг на друга.
— Что случилось?! — выдохнул Данхо, пытаясь заглянуть внутрь.
Абиль не ответил. Ответила Лорин, появившись в проёме. Её фартук был в бурых и серых разводах, лицо — каменная маска профессиональной сосредоточенности, но глаза горели адским огнём.
— Эмилия. Северный коллектор. Они не просто залили его. Они устроили там ловушку. Горячая смесь. Быстросхватывающаяся. — Голос Лорин был хриплым, ровным, как надгробная плита. — Она не успела отскочить. Половину тела залило. Одежда... частично впитала, частично... приварилась к коже. Её вытащили, но...
Лорин сделала шаг вперёд, преграждая Данхо путь.
— Мужчины — никого. Понял? Никого. Ты тоже. Иди отсюда.
— Но я... — начал он.
— ТЫ ИДИ! — прошипела она с такой силой, что он отшатнулся. — Там женщины её держат. Чтобы она не сломала себе кости, вырываясь от боли. Чтобы отдирать то, что должно быть отодрано. Мужчинам там не место. Это не для ваших глаз. Это наш крест. Наш долг. Иди и молись, если умеешь.
Дверь захлопнулась перед его носом. За ней раздался новый, душераздирающий стон, приглушённый множеством рук. Данхо отступил, прижавшись к холодной стене. В его ушах стоял гул. Половину тела... в бетоне... отдирать...
Амалия, прижавшись к его ноге, тихо плакала. Абиль не двигался. Казалось, он превратился в часть каменного портала.
Время потеряло смысл. Данхо стоял, слушая ужасные звуки из-за двери, и внутри него всё превращалось в лёд и пепел. Он видел её, как в страшном кино: ту самую ловкость, ту самую несгибаемую силу, пойманную в ловушку из раскалённого камня. Он слышал её голос: «Ты начинаешь звучать как Харон». И теперь этот голос выл от нечеловеческой боли.
Через час — или через вечность — дверь приоткрылась. Вышла одна из женщин, помощница Лорин. Её руки и передник были в страшных пятнах. Она не смотрела ни на кого, её взгляд был пустым и далёким.
— Жива, — хрипло бросила она в пространство. — Кости целы. Ожоги... глубокие. Шок. Лорин борется за неё. Всем разойтись. Мешаете.
Но никто не ушёл. Они стояли молчаливым караулом, часовыми у ворот ада.
Наконец, вышла сама Лорин. Она выглядела на двадцать лет старше. Она медленно вытерла руки о тряпку, и это движение было бесконечно усталым.
— Всё... что можно было сделать, сделано, — её голос был тихим, но слышным в абсолютной тишине. — Теперь... время и воля к жизни. Её воля. — Она подняла глаза на мужчин, и в них бушевала не просто усталость, а холодная, беспощадная ярость. — Они прислали нам послание. Не снарядом. Не газом. Бетоном. Они хотят не просто убить. Они хотят стереть. Превратить в камень. В памятник собственной жестокости. Запомните этот день. Запомните её крики. И когда придёт время... — она не договорила, но каждый понял.
Лорин разрешила зайти только Данхо. Ненадолго. Один.
Он вошёл в комнату. Воздух был пропитан болью и лекарствами. Эмилия лежала на каменном столе, покрытая лёгкими стерильными простынями до подбородка. Видны были только её лицо и одна рука — живая, лежащая поверх ткани, сжатая в такой сильный кулак, что ногти впились в ладонь, оставляя кровавые полумесяцы. Лицо... лицо было неузнаваемым. Бледным, как смерть, покрытым холодным потом, с синевой под глазами. Губы были прикушены до крови. Она была без сознания, но её веки дёргались, а из груди вырывались короткие, хриплые всхлипы на каждом вдохе.
Вокруг, на полках и на полу, лежали инструменты — не хирургические, а больше похожие на зубила, маленькие ломики, шпатели. На некоторых из них засохли серые и бурые комки. Рядом стоял таз с водой розового от марганцовки цвета, в котором плавали обрывки чёрной ткани, намертво сплавленные с кусками... кожи.
Данхо почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. Он хотел коснуться её руки, но не посмел. Он боялся, что даже легчайшее прикосновение причинит ей новую адскую боль даже сквозь сон.
Он стоял так, не в силах вымолвить ни слова, глядя на это воплощение несгибаемой воли, сломанное и истерзанное. И в этот момент тишину нарушил голос из-за двери — громкий, злой, чужой. Пришёл Кай, его обычно спокойное лицо было искажено яростью.
— Арион! Данхо! Срочно! Рано только что объявили войну ещё двум государствам на континенте! Это полномасштабная эскалация! Они хотят задавить всех, пока мир в шоке! Кизарэн запросил экстренную сессию Совета Безопасности! Война вышла за пределы острова!
Весть повисла в воздухе, смешавшись с запахом боли и антисептика. Мировой пожар разгорался, а здесь, в подземной операционной, умирала от ран девушка, ставшая для Данхо олицетворением борьбы за саму жизнь.
Он посмотрел на её искажённое страданием лицо, на инструменты пытки, вымазанные в её плоти, потом — на окровавленные руки Лорин, которые только что боролись за каждую пядь этой плоти. И что-то внутри него — последние остатки старого Данхо, который боялся, сомневался, искал лёгких путей — окончательно сгорело. Оно испарилось в адском жару этой комнаты.
Он медленно выпрямился. Его собственные руки сжались в кулаки. Голос, когда он заговорил, был тихим, но в нём звенела сталь, которую он, возможно, позаимствовал у неё.
— Хорошо, — сказал он, обращаясь к Лорин, к бездыханной Эмилии, ко всему этому подземному миру. — Значит, так. Они хотят войны? Они её получат. Не той, которую они ждут. — Он повернулся и вышел из комнаты, проходя мимо остолбеневшего Ариона и Кая. — Кай. Готовь камеру. Не для интервью. Для прямого эфира. Из этого лазарета. Пока она здесь лежит. Пока эти инструменты не убрали. Я буду говорить. Со всем миром. И на этот раз... на этот раз я не буду просить. Я буду объявлять.