конец пути
Мы шли. Вернее, шла она, а я существовал в каком-то полубредовом состоянии между болью, истощением и странной отрешенностью. Лес поглощал нас целиком. Стволы деревьев, покрытые мхом и лишайником, вставали на пути, как молчаливые стражи. Она шла без тропы, с уверенностью зверя, знающего каждую ложбинку и каждый камень. Я слышал лишь её учащённое, но ровное дыхание, чувствовал напряжение каждого мускула её спины и плеч, на которые опирался. Она не спотыкалась, не останавливалась для долгого отдыха. Её выносливость была сверхъестественной, пугающей. Как будто она была сделана из того же железа и упорства, что и её протез.
В какой-то момент, в самом сердце леса, где деревья стояли особенно тесно, она остановилась у старого дуба с расколотым молнией стволом.
«Здесь», — просто сказала она, опуская меня на мягкий ковёр из прошлогодней хвои. Я прислонился к дереву, закрыв глаза, пытаясь побороть тошноту и головокружение.
Когда я открыл их, в её руках был длинный, узкий кусок чёрной ткани.
«Что это?»
«Повязка, — её голос не оставлял места для дискуссий. — Правила. Никто извне не должен знать точного входа. Даже умирающий. Особенно умирающий».
Я хотел возразить, но сил не было. Я лишь слабо кивнул. Её пальцы, ловкие и быстрые, завязали ткань у меня на затылке, погрузив мир во тьму. Это была не просто тьма — это была полная потеря ориентации, усиливающая чувство беспомощности. Я слышал, как она отошла, как зашуршала листва под её ногами, как послышался скрежет камня о камень — приглушённый, словно из-под земли.
Потом она вернулась. Я почувствовал, как она снова поднимает меня, но на этот раз её движения были иными — более методичными. Сначала она перекинула мои руки через свои плечи, но затем остановилась, что-то обдумывая.
«Так не выйдет. Не удержу. Дорога вниз узкая».
Я услышал, как она что-то достаёт из складок одежды — верёвку? Ремень?
«Что ты делаешь?»
«Делаю так, чтобы ты не упал и не разбил нам обоим головы. Молчи и не дёргайся».
Она обвила что-то прочное вокруг наших тел, притянув меня к себе вплотную, лицом к лицу. Я почувствовал запах её кожи — пот, дым, та самая горькая полынь. Услышал её сердцебиение, учащённое от усилий, но ровное. Мой подбородок упирался ей в плечо. Было неловко, интимно и по-варварски практично. В этом не было ничего эротичного, только суровая необходимость.
«Держись, если можешь. Спускаемся».
И мы начали движение вниз. Не по лестнице, а по чему-то вроде вертикальной, узкой трубы или шахты. Она спускалась, цепляясь руками и ногами за какие-то выступы, и я, привязанный к ней, был пассивным грузом. Каждое её движение отзывалось стреляющей болью в моём боку. Воздух становился холоднее, пахнул сыростью и плесенью. Пространство было таким тесным, что стены касались моих плеч. Мы спускались долго, мучительно долго, в полной темноте, нарушаемой лишь звуком её тяжёлого дыхания и скрежетом её ботинок по камню.
Наконец, её ноги ступили на твёрдую поверхность. Она отстегнула верёвку, дав мне опереться на стену, и я услышал тяжёлый, глухой звук — она закрыла люк над нами. Полная, абсолютная темнота и тишина, нарушаемая только нашим дыханием.
Затем вспыхнул свет. Не электрический, а жёлтый, живой и трепещущий — факел в её руке. Мы стояли в узком, низком тоннеле, вырубленном в камне. Стены были мокрыми, с них сочилась вода, образуя под ногами грязную жижу. Воздух был тяжёлым, спёртым, но… живым. В нём чувствовалась тяга, слабый поток.
«Дальше будет легче», — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала не усталость, а что-то вроде облегчения. Она повела меня по тоннелю. Я едва переставлял ноги, цепляясь за её плечо. Через несколько десятков метров тоннель расширился. И здесь, в свете факела, я увидел нечто невероятное: рельсы. Старые, ржавые, но явно рабочие. И на них — дрезину. Не современную, а древнюю, с ручным приводом, похожую на большую тележку на четырёх колёсах. Она выглядела так, будто её собрали из обломков разных эпох, но смазали и подготовили к работе.
«Садись», — приказала Эмилия, помогая мне забраться на грубую деревянную платформу. Она сама встала сзади, взялась за рычаг привода. Сначала раздался скрежет, потом рывок, и дрезина, поскрипывая, тронулась с места. Мы поехали в темноту, под светом одного факела, закреплённого спереди.
Дорога под землёй была пугающей и завораживающей. Тоннель то сужался, заставляя нас пригибаться, то взмывал вверх или уходил вниз. Иногда в боковых ответвлениях мелькал тусклый свет или слышались отдалённые голоса. Воздух постепенно менялся — запах сырости и камня стал смешиваться с запахами жизни: дымом, едой, людьми, металлом.
«Где мы?» — наконец выдохнул я, не в силах молчать.
«Там, где вы нас искали, — ответила она, не переставая работать рычагом. Её голос звучал в темноте отрывисто. — Под ногами. Всё время под ногами. Ваши дроны летали над пустым панцирем, а жизнь кипела здесь».
«Весь город?..»
«Не весь. Но достаточно, чтобы выжить. Чтобы сохраниться».
Мы ехали ещё долго. И вдруг тоннель резко расширился, упёршись в гигантскую, невероятную пустоту. Факел уже не мог осветить её целиком. Мы выехали на своего рода каменный уступ, и я замер, не веря своим глазам.
Внизу, в колоссальной подземной пещере, раскинулся город. Настоящий город. Не убежище, не бункер, а именно город, ярусами уходящий в глубину и вширь. Он был похож на гигантский муравейник, изъеденный светом. Сотни, тысячи огней — не электрических ламп, а факелов, фонарей, каких-то тусклых светящихся шаров из мха или грибов — горели в нишах, на мостках, у входа в пещерные жилища. Дома были высечены прямо в скале, построены из тёмного дерева и камня, некоторые имели причудливые фасады с резьбой, знакомой по архитектуре Девеша — те же волны и ветви, но теперь искажённые, будто сжатые тисками этого подземного мира.
Я видел узкие улочки, лестницы, перекинутые через глубокие расселины мосты из верёвок и досок. Видел площади, где толпились люди — одетые в простую, тёмную одежду, многие с протезами или повязками на глазах. Слышал гул голосов, отдалённый стук молотков, плач ребёнка, чей-то смех. Видел аккуратные террасы с бледными, но живыми растениями, освещёнными отражённым светом с поверхности через систему зеркал и световодов.
Это было чудо. Чудо выживания, упрямства и титанического труда. Но это была и трагедия. Красота, рождённая отчаянием. Весь этот мир жил в вечном полумраке, в тесноте, под давящей тяжестью тысячи тонн камня. Воздух, несмотря на явную систему вентиляции, был густым и специфическим.
Дрезина остановилась на большом причале, куда сходились несколько туннельных линий. Эмилия помогла мне слезть. Я стоял, шатаясь, впитывая вид этого подземного царства. Ко мне уже сбегались люди — вначале осторожно, потом смелее. Их взгляды были разными: любопытство, настороженность, ненависть, надежда. Все они смотрели на мою чужую форму, на моё окровавленное состояние.
Одна пожилая женщина с лицом, изрезанным морщинами, подошла вплотную и, не говоря ни слова, ткнула пальцем в эмблему Хансона на моём рукаве, потом показала вверх, сжав кулак. Её жест был красноречивее любых слов.
Эмилия встала между мной и толпой. Она сняла с лица маску — впервые за всё время. Её лицо, бледное и усталое в призрачном свете подземелья, было серьёзно. Она подняла руку — живую. Тишина постепенно расползлась по уступу.
«Он не с ними теперь, — голос Эмилии, обычно тихий, прозвучал на удивление чётко и громко, разносясь эхом по пещере. — Его бросили. Как нас когда-то. Он ранен. И он… видит».
Она обернулась ко мне. В её чёрных глазах отражались огни тысячей факелов её дома.
«Добро пожаловать в настоящий Девеш, Данхо. В «Жизнь», которая отказалась умирать. Теперь ты знаешь. Вопрос в том… — она сделала паузу, глядя на лица своих людей, а потом снова на меня, — что ты будешь делать с этим знанием, когда встанешь на ноги. Если встанешь».
И в тот момент, глядя на этот кипящий жизнью подземный мир-крепость и на хрупкую, несгибаемую девушку, что привела меня сюда, я понял, что всё, во что я верил, всё, за что, как мне казалось, я сражался, было колоссальной, чудовищной ложью. А правда оказалась здесь, в темноте под землёй, и она была одновременно прекрасной и ужасающей. И от меня теперь зависело, что с этой правдой делать. Выбора, как сказала Эмилия, у меня уже не оставалось.