спасение
А потом мир взорвался.
Это не было похоже на обычный обстрел — отдаленный грохот, взметнувшаяся где-то на окраине стена земли и дыма. Это был удар кувалды по стеклянному дому. Сначала наступила мертвая, давящая тишина, когда заглохли даже генераторы. Потом — ослепительная вспышка, выжигающая изображение на сетчатке. И лишь после, будто опоздав, пришел звук. Не грохот, а вселенский рёв, разрывающий барабанные перепонки и само пространство. Воздух ударил в грудь, отшвыривая, как щепку.
Наш ухоженный, иерархичный лагерь-городок перестал существовать за считанные минуты. Казармы сложились, как карточные домики. Штаб горел факелом, изрыгая едкий черный дым, смешанный с искрами от горящей проводки. Повсюду крики — не команды, а животные вопли боли и ужаса. Свет померк, затянутый непроглядной пеленой пыли, которая въедалась в легкие, в глаза, в каждую пору. Она кружилась в лучах заходящего солнца, создавая сюрреалистичный, адский полумрак.
Началась лихорадочная, безумная суета спасения. Но спасали не людей. Спасали технику, ящики с документами, дорогое оборудование. Солдаты, цепкие и проворные, вытаскивали из-под завалов не раненых товарищей, а ящики с боеприпасами, сгружали их в уцелевшие грузовики с ревущими моторами. Это была не эвакуация, а спешное бегство, сброс балласта.
Я лежал на земле, прижатый к ней невесомой силой. В правом боку горел ослепительный, белый горячий холод. Осколок, или балка, или просто кускок бетона — я не знал. Я лишь чувствовал, как тепло и сила растекаются из меня по сырой, взрытой земле. Двигаться я не мог. Только смотреть сквозь пелену пыли и боли на мелькающие в дыму тени.
И тогда я увидел их. Капитана и Дайвена. Они пробирались через хаос, крича что-то, таща за собой ящик. Их взгляды скользнули по мне, задержались на секунду. В глазах капитана не было ни ужаса, ни сожаления. Была холодная, стремительная оценка. Оценка актива, который превратился в обузу. Дайвен, мой рыжий друг с веснушками, на миг встретился со мной взглядом. В его обычно добрых глазах я увидел растерянность, панику и… стыд. Жгучий, беспомощный стыд.
Капитан что-то рявкнул ему, кивнув в сторону уезжающего грузовика. Дайвен замер, его взгляд метнулся от капитана ко мне, снова к капитану. Он открыл было рот, но капитан резко схватил его за рукав. Его слова долетели до меня обрывками, прорезав гул в ушах: «…контужен, не движется… тащить — потеряем время… мясо, а не солдат… даже знаменитый… в итоге оказался бесполезным…»
Они не подошли. Не попытались. Они развернулись и растворились в клубящейся пыли, унося с собой последнюю иллюзию о братстве, о долге, о том, что ты кому-то нужен здесь, помимо своей функциональности.
Оставленный. Свой же, брошенный умирать в грязи, среди ломаного железа и бетона. Язык не поворачивался назвать это предательством. Это была простая, безличная арифметика войны. Я перешел в графу «потери». Ирония судьбы — Данхо, чье лицо было на каждом билборде, чье имя кричали тысячи, умер здесь анонимно, как бесполезная, сломанная вещь.
Боль и слабость накатывали волнами, каждая следующая глубже и чернее предыдущей. Я пытался держаться за сознание, но оно ускользало, как вода сквозь пальцы. Мир сузился до клочка задымленного неба над головой, давившего тяжестью, и до леденящего холода, ползущего изнутри. Глаза хотели сомкнуться.
И в этот момент, сквозь сумеречную пелену, я увидел движение. Не суетливое, не паническое. Тихое, плавное, целенаправленное. Как тень, отделившаяся от большего мрака.
Это была она. Эмилия.
Она была одета не в серую робу пленной, а в ту самую, первоначальную одежду — черную, матовую, не облегающую, а свободную, почти бесформенную. Ткань не шелестела, не мешала движению, сливаясь с клубами дыма и вечерними тенями. На голове — все тот же капюшон, на лице — маска. Видны были лишь глаза. И в них сейчас не было ни привычной язвительности, ни ледяного презрения.
Она двигалась между обломками, как призрак, ступая беззвучно, обходя разбросанные, искалеченные тела с холодной, почти клинической внимательностью. Она что-то искала. Или кого-то. Её путь вёл к разрушенному корпусу штаба, к тому, что от него осталось.
Её взгляд, скользящий по руинам, на миг зацепился за меня. Она замерла. Полная, абсолютная неподвижность. Даже в полубреду я почувствовал её удивление. Она явно не ожидала найти меня здесь. Не среди бегущих, не среди спасающих, а среди брошенного «мусора». Её глаза, эти бездонные черные озёра, сузились, оценивая ситуацию с быстротой компьютера. Она увидела неестественную позу, темное, растекающееся пятно на моей форме, моё лицо, искаженное болью и потерей воли.
Она медленно, без единого лишнего движения, подошла ближе и опустилась на корточки рядом со мной, сохраняя дистанцию. От неё пахло дымом, холодным камнем и чем-то ещё — горьковатой травой, которой пахли поля Девеша. Она не сказала ни слова. Просто смотрела. И в её взгляде читалось не сострадание — его там не было и в помине. Было что-то другое: сложное переплетение расчёта, досады и… понимания. Понимания того, что я теперь представлял собой. Не солдата, не врага, не звезду. А просто раненое, беспомощное существо, брошенное своим же племенем. Так же, как когда-то, возможно, был брошен её народ.
«Так… — её голос прозвучал тихо, беззвучно, будто она говорила сама с собой, глядя на меня. — Они и своих бросают. Не удивлена».
Она помолчала, её взгляд скользнул в сторону, где умолкли последние моторы, и снова вернулся ко мне. В её глазах вспыхнула искра того самого холодного азарта, который я когда-то ловил в себе. Азарта игрока, перед которым неожиданно упала новая, рискованная карта.
«Бесполезный, да? — прошептала она, и в её голосе послышалась знакомая, но теперь лишённая злобы, усмешка. — Посмотрим».
Она резко встала, окинула взглядом местность, будто сверяясь с невидимой картой в голове. Потом снова наклонилась. Её движения были быстрыми и точными. Она сорвала с пояса что-то вроде компактного мультитула, ловко отрезала кусок толстой ткани от разорванного брезента и, не церемонясь, надавила на мою рану. Боль ударила с новой силой, и я, кажется, застонал.
«Тише, — её приказ был коротким и не терпящим возражений. — Если хочешь увидеть, в чём на самом деле вся «польза» твоей прекрасной армии, собери остатки сил, смазливый. Твоя война, кажется, только началась. И проиграл в ней ты уже всё, кроме одной, последней возможности».
И прежде чем сознание окончательно покинуло меня, я почувствовал, как её сильная, единственная живая рука цепко хватает меня за ремень, а искусственная — упирается в плечо, готовясь тащить. Не спасать. Забирать. Как трофей. Как доказательство. Или как ключ.