Живые пешки

Хорошая дорога кончилась километров тридцать назад, ещё на закате. Асфальт сделался разбитым, в нём стали отчётливо видны колеи от танковых траков, а ближе к городу верхние его слои уже целиком перемолола тяжёлая техника. Кирку приходится ехать медленно, маневрируя среди воронок, оставшихся от разрывов.

Иногда проезжую часть преграждают брошенные машины – не военные, простые легковые автомобили. Некоторые разбросаны взрывами. Другие растащили в стороны, чтобы хоть как-то пользоваться дорогой.

Город погружён во тьму. В свете фар видны пятна копоти над пустыми окнами многоэтажек, обваленные стены, торчащие из провалов плиты межэтажных перекрытий. Лишь изредка, вдалеке, возникают пятнышки света – вспыхивают ненадолго и гаснут.

– Это окна, – говорит Райя, глядя на далёкий свет. – Тут ещё живут. И электричество есть.

– Наверно, восстановили после боёв за город, – говорит Кирк.

– И долго они так будут жить?

– До следующих боёв.

Город едва дышит, тёмный и мёртвый. Лишь в глубине теплятся искорки жизни – эти загорающиеся на несколько секунд окна. Где-то в своих квартирах люди включают свет, находят что-то необходимое и тут же со страхом щёлкают выключателями, вслушиваясь в тревожную тишину на безжизненных улицах.

Искры готовы потухнуть в любую секунду. Новый обстрел может начаться хоть сейчас.

– Плохое место для встречи, – говорит Райя. – Мы тут очень заметны. Все сидят по домам, только мы едем.

– Зато здесь территория вне закона. Можно передать что угодно кому угодно.

Помолчав, Кирк добавляет:

– И на улицах мы не одни. Когда въезжали в город, я заметил чьи-то фары. Мелькнули и пропали.

Он ещё раз смотрит в зеркало, но позади темно и пусто.

Райя окидывает взглядом разрушенный город.

– Никогда такого не видела.

– Я видел. Когда служил наёмником. После армии. Был на одной войне.

Райя смотрит на него с уважением. Потом переводит взгляд на очередной расстрелянный дом.

– Это всегда так?

– Всегда.

– А кто здесь воюет? Чего они хотят?

Кирк пожимает плечами.

– Одни хотят независимости. Другие пытаются сохранить страну в целости.

Помолчав, он добавляет:

– Я сначала тоже пытался понять, ещё там, на той войне, кто прав, а кто виноват. Понял, что, какую войну ни возьми, по-своему правы и те, и другие – и все виноваты. А мирняку всё равно, кто там прав, а кто нет. Мирным достаётся ото всех.

Райя смотрит на карту в телефоне.

– На перекрёстке – налево, и мы на месте. Там должен быть театр. Если его не разнесли.

Райя убирает телефон и накидывает белую жилетку. Во внутренний карман она суёт компактный «Вальтер» и застёгивает молнию. Со стороны оружие не заметно.

Нужное здание теперь мало похоже на театр – похоже, в него попала бомба. Даже с дороги видно, что крыша провалилась, большие окна выбиты, а прозрачные двери вестибюля вынесло взрывом. Стоящие у ступенек белые каменные львы закопчены до черноты.

У входа бежевый пикап, целый и чистый. Кирк паркуется рядом с ним. Водительская дверь пикапа приоткрывается, в свете фар показывается встревоженное лицо – такое же, как на фото, которое Кирк и Райя получили от Бенуа. Вот и он, связной.

Бритый наголо мужчина с быстрыми глазами выходит, вглядывается в лица Кирка и Райи и кивает на свою машину.

– Давайте, быстро.

Он открывает багажник и начинает там шумно возиться.

– За вами хвоста не было? – спрашивает он, что-то откручивая ключом-трещоткой.

– Нет, – говорит Райя.

Кирку кажется, будто ключ в руках связного щёлкает на весь город.

– Хорошо, – говорит связной. – Здесь бывают военные патрули.

Он откидывает фальшивое дно багажника, демонстрируя четыре уложенных плотно друг к другу одинаковых чемодана.

– Забирайте. И расходимся.

Вспыхивают чьи-то фары, освещая его испуганное лицо. Чужая машина медленно приближается оттуда, откуда приехали Кирк и Райя. С другой стороны улицы катится ещё одна.

Связной, бледный как бумага, прикрывает крышку багажника.

– Военные, – одними губами произносит он.

– Может, свалим? – тихо спрашивает Райя.

– Нет, – говорит он. – Пристрелят на месте. Разбираться потом будут.

Машины приближаются. Становится видно, что это армейские внедорожники.

– Стоим, резких движений не делаем, – бормочет связной. – Вы журналисты, приехали снимать город. Я привёз вам камеры и остальное говно.

Райя до середины распускает молнию на жилетке. Кирк расстёгивает несколько пуговиц на своей рубашке, чтобы легче было добраться до пистолета под мышкой.

Внедорожники останавливаются, перекрыв улицу с обеих сторон. Хлопают двери, четверо в военной форме приближаются, держа автоматы наготове. Кирк внимательно рассматривает их.

Бронежилеты короткие. Каски старого натовского образца. Машины светят фарами Кирку прямо в лицо и мешают, но при этом освещают салоны друг друга, и видно, что там больше никого нет.

– Кто такие? Что тут делаете? – спрашивает один из военных.

– Мы журналисты, – начинает Кирк.

– У нас украли багаж, – Райя прерывает его, неуверенно улыбаясь. – Мы приехали снимать репортаж, но теперь остались без камер, а тут нам предложили купить быстро и дёшево, вот мы и...

Она смущённо разводит руками. Военные глядят на багажник пикапа. Судя по их лицам, в историю про журналистов они не очень верят.

– Руки держите на виду, – говорит один из них. – А то тут вас и положим.

Он делает шаг к пикапу, и Райя заступает ему путь.

– Подождите-подождите, нас нельзя так просто обыскивать! – быстро говорит она. – Нам обещали особые условия, обещал сам полковник! Ваше командование о нас знает. Полковник обещал, что нам не будут мешать! Я лично его знаю. Он человек слова.

Военный глядит на неё недоверчиво, но с места не двигается. Его челюсть под подбородочным ремнём двигается, будто он пережёвывает услышанное.

– Что за полковник? – спрашивает он.

– Я не могу назвать его имя, – отвечает Райя.

Военный хмыкает и отодвигает её в сторону.

– Стойте! – Райя кладёт руку ему на плечо и наклоняется к его лицу. – Я скажу, как его зовут. Но только не при всех. Поговорим в вашей машине, идёт?

Военный медлит, а потом кивает на внедорожник.

– Пошли.

Райя идёт за ним и вдруг спотыкается, начинает прихрамывать, будто ей что-то попало в сандалию. Она на ходу разворачивается к военным спиной и наклоняется до самой земли, поправляя ремешок на щиколотке. Те одновременно опускают взгляды, рассматривая её голые ноги и всё остальное, что открыла задравшаяся юбка. Кирк внутренне собирается, готовясь действовать.

Райя, всё ещё наклонившись, глядит на него. В её глазах молчаливый сигнал.

«Сейчас».

Кирк и Райя срываются с места одновременно: она прыжком уходит из конусов света, а он бросается за машину, на бегу выхватывая пистолет и давя на спуск. Массивные фигуры военных видны в свете фар чётко, как мишени.

Кирк стреляет в лица, в ноги, в низ живота, под бронежилет. Одного убивает первым же выстрелом, второго ранит в лицо.

Оказавшись в темноте за машиной, он крадётся к каменному льву. Военные кричат и бегают, стонет раненый. Райю Кирк не видит. Он едва успевает заскочить в выбитые двери театра, когда по нему открывают огонь из всех стволов.

Его прижимают очередями, не дают высунуться. Военные не жалеют патронов, и внутрь вестибюля с потоком пуль летит град осколков бетона и штукатурки. Шквал выносит остатки дверной рамы. Кирк прижимается к стене до тех пор, пока они не перестают палить. В настороженной тишине отчётливо слышно, как раненый в лицо ругается и стонет.

Хлопают пистолетные выстрелы – один, два. Кирк, высунувшись вполглаза, видит, что один из троих теперь лежит, выронив автомат и схватившись обеими руками за колено, а двое других палят в темноту, повернувшись к Кирку спиной.

Мгновенно прицелившись, он стреляет одному в поясницу, ниже бронежилета. Другой, разворачиваясь, получает следующую пулю в бок, а потом ещё две в лицо. Раненый в ногу пытается поднять оброненный автомат, но выскользнувшая из темноты Райя приставляет пистолет к его лбу и стреляет.

Кирк идёт к ней, опустив оружие. Она стоит в свете, оглядывая убитых.

– Наш связной – всё, – говорит Райя, кивая в сторону пикапа. Проследив её взгляд, Кирк видит неподвижное тело, смятое автоматной очередью.

– Берём чемоданы и уезжаем, – говорит Кирк, шагая к багажнику пикапа. Труп связного мешает пройти, и через него приходится перешагнуть.

Они быстро закидывают чемоданы в свою машину и уезжают.

Кирк прилагает все усилия, чтобы поскорее выехать из города, и адреналин в крови помогает, обостряя реакцию. Райя не говорит ни слова, не отвлекает. Выведя машину на шоссе, Кирк вздыхает с облегчением.

Говорить не хочется. У Кирка это всегда так после боя – особенно если кого-то убил. Только через некоторое время он понимает, что лицо онемело от долгой неподвижности, а на шее выступил пот, а в салоне очень душно. Открыть окно он забыл.

Он вытирает шею ладонью. Райя молча включает кондиционер.

– Я лет пять прожила в Манчестере. Там и выучила английский. А потом переехала в Израиль. В двадцать три года завербовалась. А потом – Агентство.

Кирк долго молчит. Райе даже кажется, что он её не услышал.

– А я после Канады жил в Гонконге, – говорит он. – Когда родители погибли, записался в армию, потом стал наёмником. Был ранен, попал в госпиталь. Когда лежал там, пришёл человек и предложил мне особую работу. Так я узнал про Агентство.

– Знакомая история, – говорит Райя.

– Тогда я решил, что с меня хватит войны. Что я уже не хочу быть наёмником. Что Агентство с его маленькими точечными операциями мне больше по душе. Но и здесь...

Он глядит в зеркало заднего вида. Города не видно, но Кирк чувствует, что он там. И у Райи тоже наверняка это ощущение. Можно даже не спрашивать.

– Давай поговорим, – произносит Кирк. – О чём угодно, о любой ерунде. Это помогает отойти. Сбросить напряжение.

– Есть ещё способ сбросить напряжение, – говорит Райя, поглядывая на Кирка. Он смотрит ей в глаза, и она не отводит взгляд.

Это всё же будет неправильно. Неуместно. Только не после этого города. После него ничего не хочется. Кирк переводит взгляд на дорогу.

– Тебя дома кто-нибудь ждёт? – спрашивает он.

Она качает головой.

– Я и не знаю, где это теперь – дом. Да и вообще, это всё – кухня, быт, стирать носки – это не для меня. Последнего, кто пытался убедить меня осесть у него дома, я выставила за дверь.

Кирк усмехается. Райя тоже невесело смеётся.

– У тебя глаза закрываются, – говорит она. – Давай я поведу, а ты поспишь.

– Да нормально. В целом.

– Давай, не строй из себя крутого. Тут удобное сиденье.

Она говорит без своей привычной колкости – мягко, с простой человеческой заботой. Кирк медлит, а потом соглашается.

Они останавливаются на трассе, выходят, чтобы поменяться местами, и Кирк идёт к багажнику, будто что-то вспомнив.

– Надо посмотреть, что он нам привёз. Ничего другого мы всё равно уже не получим, но хочется знать, с чем придётся работать.

Они открывают чемоданы. В тусклом свете лампочки поблёскивают компактные и точные автоматы, прицелы, глушители, запасные магазины, коробки с патронами. На мягкой подкладке уложены тактические гарнитуры, аккуратно свёрнутые разгрузки.

– Прямо как открывать подарки, – произносит Райя, оглядывая оружие.

– Рождество в этом году наступит пораньше, – говорит Кирк. – И будет жарким.

– Я напишу Бенуа, что мы готовы.

Райя отправляет сообщение, а Кирк глядит назад, туда, где в темноте остался город.

Там очень легко остаться одному. Вот что тяжелее всего. Там пусто, мертвенно и одиноко. Там не чувствуешь жизни. Совсем как тогда, когда раненый солдат Кирк Меррит брёл в темноте через разрушенные кварталы Тринидада, и вокруг не было никого из своих – никого не было, они все ушли, а он был брошен и один, один, один, и страшно было умереть там, и даже не смерть пугала больше всего, а то, что в последние секунды никого не будет рядом.

– Ложись спать, – ладонь Райи ложится на плечо. – Я поведу. Спи и ни о чём не думай.

– У тебя так получается? – спрашивает Кирк, всё ещё глядя назад.

– Получается. Пока что получается.

Он идёт к пассажирской двери, откидывает сиденье, ложится и закрывает глаза. Райя ведёт, поглядывая на него. Тревога и одиночество растворяются, мысли текут всё медленнее, и через несколько минут Кирк засыпает под шум двигателя.