euphoria

— амфетамин?
— нет, придурок, конфетка.

***

Эйфория была чем-то недосягаемым для Виджея. До тех пор, пока он не позволил себе в ней потонуть.

Ночью пятого декабря Джей чувствовал, как медленно из него выкачивается любая радость от жизни. День, утро, ночь. Всё смешалось воедино; он становился опустошённым, точно сосуд, некогда переполненный до краёв. Ему было необходимо одно: одиночество. Гнетущее, но спасительное одиночество. Сидя на стуле, Виджей молил, чтобы всё поскорее закончилось, и он был отпущен.

Однако, его окружало несколько человек, и на любые попытки увернуться от ответа мальчика награждали упрямым взглядом. У него не было другого выбора, кроме как подчиняться. И тогда Виджей, казалось, впервые за долгое время медленно выдохнул. Втянул воздух сквозь стиснутые зубы и снова перевёл взгляд. Стоящий по левую сторону от плеча психоаналитик ободряюще ему улыбнулась, и белоснежные зубы сверкнули в свете яркого освещения. Так искренне — кажется, до невозможности лучась добротой. Ему стало тошно в один миг; Виджей пообещал самому себе, что пойдёт на любые меры, но купит зубную пасту и щётку, потому что теперь ему никто не помешает это сделать. Теперь он свободен и жив.

— Всё хорошо, — мягко проговорила блондинка. — Ты можешь нам рассказать. Можешь довериться.

Виджей не мог доверять кому бы то ни было. Даже себе. Всё, что сейчас происходит с ним, и всё, что будет происходить — не более чем иллюзия. Кошмар, который он хочет отогнать. Не реальность вовсе.

— Скажи нам, мальчик. Каков был мотив?

Карие глаза копа сощурились.

— Знаешь, почему она сделала это? Помнишь хотя бы что-то?

Виджей на удивление разобрал в этих скрипучих звуках слова. Тошнота ослабевала, но не уходила, и он сглотнул. Каждый вдох, казалось, рассекал грудную клетку, однако, когда он заговорил снова, голос его звучал ровно.

— Нет.

На самом деле он помнил всё. В памяти жило напоминание о том, с каким остервенением мама это делала, и как её безумная, внушающая ужас улыбка растягивалась на губах. Каждый удар ножом в ребро, грудь, а потом и в сердце. Он помнил даже хлюпкие, омерзительные звуки, запах свежей крови, это металлическое послевкусие и попытки содрать кровь с ковра. Мама делала это без жалости. С удовольствием. И даже в суде смеялась над своим убийством, как ненормальная и убогая, как помешанная верующая.

— Не знаю.

Виджей лгал впервые, но делал это так умело, будто уже тогда знал, что его жизнь превратится в одно сплошное враньё, в одну целостную ошибку.

— Она была не в своём уме. Она... она не осознавала, что делала.

— Состояние аффекта?

Полицейский поднял взгляд на стоящую рядом с мальчиком девушку, сжимающую плечо Виджея и перед допросом проводящую психологический сеанс, чтобы вывести его из шока. На морщинистом лице проступила складка, и Джей зажмурился. Этот человек слишком напоминал ему отца.

Виджей ещё не знал значения этих взрослых слов. Аффект? Такого в энциклопедиях он не встречал. Его ножки свисали со стула, маленькие пальчики теребили край формы полицейского — куртки, которую повесили ему на плечи, когда оттаскивали от тела. Тёмно-синий капюшон скрывал лоб и чёрные пряди волос, взмокшие под дождём, но глаза — ярко-зелёные и помутневшие — глядели на полицейского с холодным равнодушием. Виджей не плакал. Не бился в истерике, как подобает семилетнему ребёнку, узревшему смерть: родная мать расчленила отца на мелкие кусочки прямо у него на глазах. Он горевал лишь в мыслях, не позволяя эмоциям выйти наружу, ведь таков его характер, противоположный матери. Таков он сам.

Когда Кора смеялась, Виджей лишь мысленно горевал. Когда она вторила одно и то же: что-то про небеса и возмездие, он с молчаливой серьезностью делал вид, будто его семья не сходит с ума. А когда маленький, семилетний мальчик пытался маму обезоружить, та проклинала сына всеми страшными словами.

Он терпел её побои; ему запрещалось лишний раз контактировать с людьми. Он вырос в насилии, в семье, где каждый день человек надрывал глотку. И он знал уже тогда, какого это — терять единственного близкого человека, который любил его. Теперь у него не осталось семьи. Пускай маму не посадят в тюрьму, а заключат в психологическую клинику, он в любом случае станет сиротой.

Виджею больше нечего терять.

Он напряг память, прикинул, сколько времени прошло, и в деталях перебрал всё произошедшее. Перед глазами начали мельтешить тошнотворные картины, и к горлу подступил ком. Виджей задумался: почему бы ему всё не рассказать? Произошедшее ломает его, кромсает на куски, но равнодушие гораздо сильнее скорби. Ему всё равно, что там будет с его мамой. Всё равно, что будет с ним и как пройдёт дальнейший суд. Только бы уйти отсюда поскорее.

— Я не знаю, почему она сделала это. — Виджей судорожно сглотнул. — Мама всегда была такой неуравновешенной и... злой. Она совсем не любила нас и никак не заботилась. Любую еду отвергала, а если и ела, то всё выблевывала. Врачи так и не поняли, как она ещё живёт... Папа не разрешал разговаривать с ней и запрещал лишний раз хоть как-то пересекаться. Закрывал её в комнате, и лишь по ночам я видел, как Кора сидит на кресло-качалке и напевает одну и ту же песню изо дня в день. Это единственное, что она говорила мягким тоном. В остальном была предельно строга. Однажды мама проткнула себя иголкой — явно намеренно. А когда отец попытался оттащить её от острых предметов, она накинулась на него с криком: «Вы все должны умереть, иначе будет хуже». Я не слышал от неё других фраз, кроме этой, и проклятий, которыми мама сыпала нас с отцом при всяком желании помочь. Это плохо — ненавидеть её, да? — Виджей поджал губы. — Но я ничего не могу с собой поделать. Папа говорил, плохих людей карает Бог. Люди должны наставлять грешников на путь истинный... И мне так хочется быть хорошим. Папа ведь был одним из самых добрых. Он так любил Кору, что мирился с её поведением и наотрез отказывался от моих просьб хоть кого-то попросить помочь. Но его доброта не окупилась. Так почему и добрых людей Бог карает? Разве это справедливо?

Виджей в принципе не видел в своей жизни хоть какую-то справедливость. Возможно — что вероятнее всего — он мало чего повидал из-за обстоятельств, связывающих его с домом. С тех пор как его заточение превратилось в настоящий кошмар, мальчик не мог объяснить эту дыру в нём, проеденную страхом.

Но сейчас ему нужно сосредоточиться на самом главном: выживании. Теперь он один, и ему необходимо научиться выживать, сражаться и снова бороться. В стенах участка его коробило от одних только воспоминаний, и всё же, он пытался взвесить свои шансы. Если не защитил бы себя сейчас, то не сделал бы этого никогда и превратился бы до конца своих дней в шуганного ребёнка с детской травмой.

Он жаждал свободы совсем как умирающий иступлено нуждается в последнем глотке воздуха. Когда ему подала стакан психоаналитик, Виджей выпил воду так быстро, что не почувствовал вкуса, и вытер рот рукой. Затем взглянул на сидящего напротив копа, и под объёмными рукавами куртки, явно на три размера больше его, сжал кулаки. Скоро он возьмёт свои слова обратно. Скоро он ими подавится. Но так или иначе Виджей решил раз и навсегда: он не станет пугливой плаксой. Пускай он потерял всё, ещё не поздно обрести хотя бы замену дома. Быть может, однажды этот дом станет для него вовсе не заменой, а родным очагом — ему казалось, он заслужил этого. А если нет, то пусть его выбор падёт на верный путь, и он изберёт лучшее будущее. Будь то преступные деяния или служение Богу, ему всё равно. Теперь ему плевать.

Утешение слабое, но почему-то именно оно разлило в нём жгучую волну энергии. В глазах Виджея вспыхнули хищные огоньки, и пока он окончательно не впал в неистовство, то решил выдать самую что ни на есть правду, за которую его вполне могут посчитать глупым. Коп уже встал со стула, кивнул девушке отвести допрашиваемого до выхода. Виджей резко поднялся. Он не чувствовал ног, но испытывал то лучшее, что произошло с ним за последнее время — воодушевление.

— Кора не сумасшедшая, — захрипел, откашливаясь, Джей. — Она одержима.

Психиатрическая больница им. Святого Паула.
Палермо, Италия, наши дни.

Эндрю однажды спросил: «Есть ли смысл задавать вопросы, ответов на которые не найти?». Виджей на тот момент до конца так и не понял, к чему подводил друг, но чем старше он становился, тем яснее осознавал, что да, вообщем-то, оснований никаких нет.

Он был идеалистом. Немного наивным и полным противоречивых стремлений, но всё же таковым. И как бы жизнь его не потрепала, одно останется неизменным: Виджей не выносил лишних контактов с людьми. Тем более их вопросов.

— Ваши документы?

Он неопределённо кивнул. Кажется, бумаги были в сумке. Обращалась пожилая женщина к нему, но смотрела сквозь, видимо, уже давно витая в мечтах о долгожданном обеденном перерыве. Он копался слишком долго — в порванных брюках и обносках шарил рукой по рюкзаку и выискивал собранную папку. Толпа сзади него недовольно цокала. Как будто они в самом деле считали, что в него встроен механизм, способный сию секунду выполнять просьбу работницы психбольницы. Если бы. Но ему повезло — дырки в сумке заштопала его прекрасная подруга Мэри, которая гораздо мудрее его и которая догадалась засунуть наушники, пачку сигарет и, что самое запрещённое в этом всем — пакетик с порошком — в задний карман.

Порошок.

От вида запрещённого Виджей резко отдёрнул руку. Мысленно выругался, однако был рад, что при таком количестве зашитых дыр никаких следов от наркотиков не оставил, хотя вполне мог. Мужчина сзади него уже давился — тяжело дыша, он топал ногой в такт своему неровному дыханию.

— Ну можно побыстрее, в самом деле!

Слова на итальянском отдавались звоном в голове Виджея, формируясь в одно предложение. Иностранные языки — полное дерьмо, как ему казалось, в особенности он ненавидел французский, но ради выживания Родригесу было просто необходимо знать хотя бы базу итальянского, чтобы выдавать себя за молчаливого местного.

— Тут люди на работу опаздывают...

С усмешкой Виджей кинул паспорт на стойку регистрации, проигнорировал нервный тик в глазу старушки и повернулся к незамолкающему незнакомцу. Он знал: ему запрещено препираться. Нельзя вообще лишний раз выходить на улицу, пока опасность не минует. Но Виджей презирал понятие «нельзя» и находил замену «можно» каждый раз, как это стоило ему жизни. Правда жгла язык, и он не мог промолчать. Улыбка, которая возникла на его лице, могла бы сковать льдом адское пекло — настолько холодно он ухмылялся. Совсем как мать.

Он прочистил горло и выдавил из себя всё, что знал на неродном языке, молясь, чтобы акцент был неслышен.

— Как странно. Вы всегда перед работой в психушку заглядываете или сегодня подходящий по гороскопу день?

— Ни то ни другое, — упрямо возразили ему. — Эстер, заколи волосы.

Незнакомец протянул черноволосой девушке, на вид шестнадцати лет, розовую резинку. Вот что в её образ не вписывалось, так это розовый. Родригес прищурился, чтобы разглядеть больную получше: черты лица у неё были грубые, режущие глаз; скулы выпирали, щёки впали, а под глазами либо вырисовывались фингалы, либо настолько фиолетовые синяки. Виджей мог лишь предполагать, что её длинные сальные волосы намеренно закрывали половину лица, да и больничная сорочка намекала на недавнее местонахождение в больнице. Возможно, она сбежала, или на время была освобождена, но в психушке находилась точно.

Не дожидаясь движения от Эстер, мужчина сам собрал её чёлку, спадающую на приплюснутый лоб, и заколол волосы в хвост. Жабьи глаза вылупились на Виджея, рассматривая, как клоуна в цирке, и от этого ему стало непривычно. Родригес всегда считался невидимкой — куда бы не пошёл, капюшон и тщательная маскировка скрывала все его грехи. Никто не замечал такого, как он, никому не было до призраков дела. Однако Эстер смотрела на него так, будто видела насквозь — кто он и почему здесь. Почему спустя столько лет решил увидеться с мамой.

— Виджей Гарсиа-Родригес.

— Да, это я, — обернувшись, кивнул он. Работница «бюро» пристально оглядела его с ног до головы, хотя Виджей сильно сомневался, что она так увлечена своей работой. Глаза маячили с фотографии документа и снова на него, не бумажного. Он уже не слышал стук собственного сердца. Всё погрузилось в тишину — казалось, существует лишь он и проверяющая. Виджей ненавидел это чувство — когда осознавал всю свою уязвимость и возможность быть раскрытым. В такие моменты оставалось лишь надеяться, что всё обойдётся; что старушка не смотрит новости, не читает газеты и не разбирается в поддельных паспортах.

Из-под серого капюшона он натянуто улыбнулся ей, и ямочки заиграли на щеках. Как говорил Эндрю? «Умей пользоваться своим обаянием». Вряд ли прокатит на пятидесятилетней, но всё может быть. В конце концов работница выглядела вполне себе живой. Выразительно выгибая бровь, она отложила паспорт. Зная, какое отвратительное у него чувство юмора, шутить Виджей не стал. Пускай запомнится хамом и тормозящим подростком.

— Что же, вы планируете записаться на лечение?..

— Нет, я... — Виджей сглотнул. — Я пришёл навестить свою биологическую мать, Кору Гарсиа-Родригес, бывшую Уокер.

Хотя — в этом Джей признаться мог — лечение ему бы не помешало.

— Она оставила девичью фамилию? Или же вписала в документы фамилию свою мужа, вашего отца?

— Без понятия. Возможно. Я не интересовался.

— Спустя столько лет лечения Вы только сейчас решили навестить свою мать? — старушка презрительно фыркнула. — Какое нынче неуважение от молодёжи.

Половину слов на итальянском Виджей не разобрал, поэтому услышал лишь обрывки. Облокотившись на стойку пункта выдачи грёбаных пропусков, до которой ему пришлось переть по меньшей мере два часа, он не вынужден объясняться перед левой старушенцией за то, что её не касается.

— Да?.. — всё-таки решил попробовать он.

Как назло, пошёл мелкий дождь. Стоящий сзади мужчины и Эстер дедушка в классическом бежевом пальто, поправляя шерстяной шарф на шее, скрывающий следы от удушья, плюнул себе под ноги и решил уйти прочь. Виджей разделял его желание скрыться, но когда-нибудь ему всё равно пришлось бы сюда прийти. Отрекаться от своих решений он не вправе.

— Кто новости сегодня смотрел?

А может, стоило бы пересмотреть своё решение.

Работница бюро чуть высунула голову, наклонила вбок, тем самым желая обозначить своё обращение к мужчине сзади Джея.

— Погода вроде хорошая должна быть.

— Обещали ясную. Да и ранним утром было безоблачно.

— Вот-вот.

— Синоптики вечно ошибаются.

— Если бы я работала на их месте, то прогнозировала бы точно так же. Тучи в одночасье появились, ну не бывает же такого! За все шестьдесят шесть лет, сколько я здесь живу, подобного никогда не происходило.

Виджею было равно наплевать, что он позабыл тему числительных на итальянском, но недовольный вздох сдержать не смог. Его ватные ноги просто не выдерживали.

— Ой, — выронила ручку женщина и как будто намеренно издеваясь над Джеем, наклонилась, разминая затёкшие конечности. — Рюкзак, будьте добры, раскройте и выложите все хранящиеся в нём предметы на стол. Или нет, давай так: просто отдайте мне сумку, я сама всё проверю.

С видом мученика Виджей покачал головой. Внезапное понимание всей ситуации пришло не сразу, но как только до него дошло, он осознал, как откровенно облажался. Считать, будто перед входом в психушку багаж людей не проверяют — верх глупости. Кровь по-настоящему остановилась в сосудах. Он вмиг напрягся и лихорадочно начал продумывать пути отступления, едва рука старушки потянулась за рюкзаком.

Со стратегией у Виджея плохо: в конце концов он изобразил, будто не удержал рюкзак, и уронил его на промокший асфальт. Работница бюро что-то неразборчиво пробурчала на этом адски сложном языке, вроде как: «безрукий идиот», но Виджей выиграл время и незаметно извлёк из кармана сумки дорогущий порошок, зажав его в ладони. Рюкзак протянул женщине, пытаясь унять дрожь в руках.

— Рефлекс, — оправдался он и тут же пожалел: акцент был слышен. В попытке отдышаться, голос звучал ещё убожественее, чем он мог себе представлять, а сердце, отплясывающее чечетку, требовало внезапно накатившей зависимости.

— Пей таблетки, шуганный.

Она всё же забрала у него сумку и бросила взгляд на незнакомца сзади, который перекатывался с пятки на носок и осматривал тучи. Чудовище по имени Эстер до сих пор пялилось на Джея своими огромными выпученными глазищами. Если бы он не находился в пяти шагах от психбольницы, то удивился бы гораздо сильнее, а так — вполне объяснимая ситуация.

Она, не взирая на других окружающих её людей, на обнажённых ступнях сделала шаг вперёд по направлению к Виджею. Наклонённая вбок голова будто бы хрустнула, и, методом проб и ошибок, Эстер всё же оголила ряд чёрных, как сама смерть, зубов, кривя губы в широкой улыбке.

— Виджей Гарсиа-Родригес... — Её низкий голос сковывал льдом. До этого плотно сжатые губы через силу проделывали движение, будто были зашиты нитками. Виджей не сдвинулся с места, хоть бледнеющее лицо Эстер становилось схожим на его постоянный болезненный цвет кожи, но синеватый цвет губ определённо не успокаивал.

— Мальчик, девочка, два близнеца,
Одна ипостась вернулась с конца,
Кто же, кто же смертных встретит?
Будет это Ангел, или просто — Демон?

Эстер шагнула ему навстречу на расстоянии вытянутой руки.

— Луна взойдёт, воссоединит умерших,
И будет среди них один самодержец.
Разрушит секрет семью небольшую,
Разойдётся Ад и Рай врассыпную,
Кто же, кто же смертных встретит?
Будет это Ангел, или просто — Демон?

Девушка говорила и смотрела только на него, но Виджей боялся со всем не этого: он вспомнил. Он знал наизусть этот набор слов, от начала и до конца, и ненавидел себя за это. Мама повторяла одно и то же, напевая схожим с Эстер грубым голосом те же слова. Он не думал, что такая маленькая вещица всколыхнёт в нём такую боль, но тяжкая скорбь, наполнившая сердце, казалось, разрывала его на части. Шум в ушах напоминал грохот океана. На мгновение он вернулся на кухню к объятому пожару, воспроизвёл в памяти стальной запах крови и увидел свои руки — в крови, пытающиеся защититься от ножа матери.

— Один. Шесть. Ноль. Шесть, — Эстер продолжала, хоть отчаянно Джей молил, чтобы всё услышанное было его очередной галлюцинацией. В мыслях он уже дополнил: «Зеркало. Луна. Месть. Осколок». — Зеркало. Луна. Месть. Осколок.

— Эстер, — мягко коснулся её плеча мужчина, — потерпи ещё немного. Доктор Нэнси с тобой сегодня вечером поговорит.

— Зеркало, — прошептала девушка, — луна. Месть. Осколок.

Чуть погодя Виджей всё же отшатнулся, стоило Эстер протянуть к нему руки — он терпеть не мог любые касания. Для него это было целым мандражом. Однако Виджей тут же о своём решении пожалел: споткнувшись о неровность на асфальте, он приземлился на локти. «Не привлекай к себе лишнего внимания», — требовал Артур, и после испытанных пыток от клана Виджей, поклявшийся в верности, наконец осознал, насколько серьезно было это наставление.

Теперь он попал крупно. Теперь он в полной жопе. Если точно — в ситуации, выход у которой один. Пистолет, вылетевший при падении из штанов, оказался под дождём на дороге. Он напрягся — сработал рефлекс «бей или беги», — но прежде чем мозг отдал команду действовать, ему необходимо было как можно лучше продумать стратегию. Конечно, стратегией этот план называть несправедливо, но у него были хотя бы какие-то мысли, как выкрутиться из этой ситуации. Либо сейчас его поймают копы, либо он уладит всё по-тихому, либо прибегнет к методам клана. Ему хотелось бы надеяться на второе, но тугой узел в желудке указывал на третий вариант. Рисковать было нельзя. С мыслью о скорой смерти он свыкся: с ранних лет гибель его не пугала. Джея, можно сказать, ничего так сильно не страшило, как пережитые воспоминания, и тут уж психолог вряд ли поможет.

— Что это у тебя?

— Зеркало, луна, месть, осколок...

— У него пистолет!

— Боже упаси, помилуй! — Старушка, обескураженно выронив рюкзак прямо на асфальт, сделала Виджею огромное одолжение. — За все грехи прости, только не убивай!

— Один, ноль, шесть, ноль...

— Я вызову полицию, если ты хоть двинешься, малец.

Губы Виджея растянулись в холоднокровной ухмылке матери; не прошло и секунды, как незнакомец перехватил руки Эстер, грубо заводя их за спину.

— А я пристрелю тебя на месте, если ты не угомонишь её, — уже успев привстать и опустить предохранитель с оружия, он нацелил дуло в сторону головы незнакомца. — Сейчас вы все успокоитесь и, если хотите жить, выполните каждое моё поручение. Кивните, если поняли.

Не привлекай лишнего внимания — относительная просьба лидера его банды. Однако спустя столько месяцев работы под прикрытием, Виджей и позабыл, какого это — держать в руках рукоять пистолета, хоть и небольшого, но оружия. Он и позабыл, что считается одним из самых непробиваемых членов успешной группы гангстеров во всём Сан-Франциско и Паркен-Стрит.

— Даю тебе несколько минут на примерный рисунок всей психбольницы, — Виджей обратился к женщине за стойкой, уже успевшей поднять руки вверх и перечитать все существующие молитвы. — Время пошло, живо!

Она вздрогнула, как если бы была поражена электрическим током и, схватив ручку дрожащими руками, принялась за чертёж на бумаге стандартного размера.

— Номер камеры Коры Гарсиа-Родригес?

— Сто тринадцатая, сэр.

— Отлично. Нарисуй примерный план прохода. Ошибёшься или направишь не в то место — заверяю, сделаешь только хуже и себе, и этим двум.

Кивок в сторону мужчины и его личного отпрыска был ясен работнице психбольницы. Она часто-часто поморгала, стараясь настроить итак плохое зрение или же просто отогнать застывшие слёзы и с неким азартом, даже фанатизмом выводила синими чернилами неровные линии.

— Время заканчивается.

— Сейчас-сейчас, я уже почти всё.

— Мои документы. — Свободная от пистолета рука вытянулась вперёд и выхватила у до сих пор трясущейся в лихорадке старушки нужные вещи, в том числе и недавно исписанный листок.

— Камеры поблизости есть?

— Т-только в помещении.

— Славно. — Виджей снял предохранитель с пистолета одним ловким движением. На его лице читалось полное равнодушие ко всему, и так и было. Ему плевать.

— Ну ты сука. — Незнакомец только-только сделал шаг вперёд, как Виджей спустил курок, провоцируя бесшумный выстрел. Оружие не издало абсолютно никакого звука — в этом и была его особенность. Подобных средств для мгновенного убийства осталось ничтожное количество во всём мире, так мало, что обычному преступнику не под силу и представить в уме похожую вещь. Однако же для гангстеров, состоящих в самой влиятельной банде мафии, не существовало недосягаемых снаряжений. Их просто-напросто ещё не изобрели, чтобы привоз на чёрные рынки или в тот же Даркнет был запрещён.

— Прошу, не надо...

Заглушив мольбу работницы бюро одним направлением дула пистолета в её лоб, Виджей молча выстрелил ещё раз. Быстро и без всяких сожалений.

Родригес радовался, что дождь смыл отпечатки пальцев, и всё равно на всякий случай поспешил платочком стереть их со стойки регистрации. Эстер как испарилась, но он сомневался, что она позовёт на помощь и вообще сможет сказать хоть что-то внятное, поэтому решил рисковать. Риск — в его крови. Так или иначе, против копов у него всегда будет преимущество.

Проверяя документы и на ходу цепляя капюшон, Виджей добрался до входа в клинику и вошёл внутрь. Тёплый воздух тут же обдул лицо, и один только приторный запах мешал избавиться от надоедливых воспоминаний.

Он знал всю уродливую правду о клане — много лет назад приёмный отец продал его за счёт уплаты долга. Джей ненавидел выпавшую ему участь, но давно смирился с ней и даже не помышлял о свободе. Он не сопротивлялся — он выживал. Делал всё возможное, чтобы каждый новый день не оказался для него последним.

Клан Артура представлял из себя что-то вроде игры на смерть. Получая адреналин, каждый, кто был членом, шёл на верную гибель, будь то смерть в процессе пыток или же ранение ножом. Лидер ганстеров — Артур Фитчер — с самого начала предпринимал жёсткие меры по выработке характера; он выбивал из людей всю спесь, любую слабинку, но создавал робота-монстра, истребляющего всех на своём пути. Даже с учётом того, что в клане находились и девушки, никто и не помышлял о романтических связях — настолько всё было строго. Артур не знал такой фразы, как «силам есть предел», и тиранил всех до последнего. В случае, если хоть один член клана провалит задание или же частично не справится, пострадают все. Фитчер сплочал и казнил предателей, а тому, кто хоть раз ему соврёт — отрезал язык. Существовать среди них для Виджея было невероятно сложно, но у него просто не было иного выбора. Любого сбежавшего Артур находил и истреблял за предательство — это в лучшем случае, в худшем же приходилось куда больнее. У Джея всё ещё остались шрамы на теле после издевательств и метка клана на шее — чёрный ворон. Он был помечен гангстером. Он и есть — гангстер. И этого не отнять.

Виджей проходился по тёмному коридору, стараясь игнорировать бесчисленные клетки с небольшим окошком в самом верху, откуда на него изредка смотрели безумные глаза. Некоторые истошно кричали, некоторые заходились нескончаемым смехом. В какой-то степени Виджея должна пробирать жалость к ним, но он не чувствовал абсолютно ничего. Уже который год после смерти отца. «Это всего лишь пациенты, у которых есть помощь», — осторожно думал он, осознавая, что у него самого помощи никакой не было.

— Вы записывались на сеанс?

Мужчина средних лет в чёрно-белой форме с бумагами, прижатыми к груди, оглядывал Виджея с недоверием.

— Нет, — выдавил Родригес и удивился, что на этот раз акцента не промелькнуло. — Я посетитель. Хочу навестить... Кору Гарсиа-Родригес.

— У вас есть пропуск?

Виджей пытался воспроизвести в памяти последнее слово и понять его значение долгое время. Тщетно. Логично предполагать, что мужчина требует от него бумаг, поэтому с неуверенностью, но он протянул документы, уже ожидая недоумения на лице. Незнакомец нахмурился, взял с рук бумаги и проверил содержимое, однако, не найдя ничего похожего на прямоугольный листочек, покачал головой.

— Здесь пропуска нет. Может, вы выронили по дороге?

Чуть помедлив, Виджей улыбнулся.

— Да, похоже на это.

Удача на его стороне.

— Мэлани, всё в порядке?

— Это какой-то кошмар, Джордж! — нарочито громко восклицала подбежавшая блондинка, всплеснув руками в разные стороны. — Вивьен примчалась ко мне в кабинет с округлёнными от ужаса глазами, говорит, что, уходя со смены пораньше, наткнулась на двух лежащих трупов! В том числе и на старушку Доминик!..

— Чтоб шакалы меня истерзали, что ты такое говоришь?

— Я не шучу! Вивьен явно говорила всерьёз, да ещё с таким испугом, что я не удержалась и отвела её в лазарет.

— Скорую не вызвали? Может, они всё ещё живы?

— Ой, не знаю, Джо, я как услышала, сразу после лазарета к тебе побежала. — Девушка сглотнула и коснулась рукой груди, пытаясь отдышаться. — Что делать-то будем?

— Мне кажется, кто-то из пациентов сбежал и натворил делов.

— Тогда я быстренько всех перепроверю, а ты вызывай и скорую, и полицию, пока не поздно.

«Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт».

Виджей предполагал такой исход событий, но не так скоро. Копы вот-вот нагрянут в чёртову психушку, пока он будет мило беседовать со своей свихнувшейся матерью? Знал бы Артур, чем он занимается в его отсутствие, голову бы скрутил на месте.

— А ты кто? — Блондинка скривила нос. — Больной?

— Нет, Мэл, он посетитель, умудрившийся посеять пропуск. Проследи за ним. Я на минутку отойду к месту преступления.

— Хорошо, можешь не спешить. Осмотри там всё хорошенько и постарайся не затоптать следы.

Санитар кивает, чуть мешкаясь, словно ожидал чего-то от своей собеседницы.

— Ещё, Джо... — неуверенно останавливает его блондинка, — будь осторожен. Убийца всё ещё на свободе.

— Непременно. Ты тоже.

Виджей умудрился не закатить глаза, хоть ему было тошно.

— Извините, вы не подскажите, где здесь туалет? — Пока Мэлани включала тревогу, он уже потихоньку продумывал ненадёжный и пускай чуть странный план.

— Слева по коридору. Вы увидите табличку с надписью, она подсвечена.

Как выяснилось, единственным освещением в психбольнице был указатель на разделение мужского и женского пола. По крайней мере, так Виджею показалось. Щурясь и пробираясь вслепую, он прикидывал варианты плюсов своего положения. Из-за всегда подставляющих камер, наверняка развешанных по всему помещению, можно было не волноваться хотя бы какое-то время. Клиника, погружённая во мрак, и привычка Джея скрывать своё лицо то капюшоном куртки, то вовсе воротником тёплого свитера, натягивая его чуть ли не до самой переносицы, скрывали от посторонних глаз.

Время утекало, и Виджей, минуя коридоры, быстрым темпом зашёл в туалет через дверь с чёрный квадратиком, буквально впечатанным в стенку с неповторимыми «W/C». Как ни странно, освещение было более-менее приличным. Вот только сам Виджей нет. Он дышал рвано — так, как позволял ему организм, — и всякий раз при всяком выдохе тело содрогалось в конвульсиях. Первый этап ломки. Дальше — хуже. Хоть уютом и теплотой в туалете и не пахло, здесь Виджей хотя бы самую малость чувствовал себя уединённо.

Ему нельзя было задерживаться. Запрещено было вызывать хоть каплю подозрения, тем более попадаться копам на глаза. Но в какой-то момент Родригесу это всё так осточертело; он даже не знал, как сильно зависимость мешает ему работать. Одна часть его бушевала, воя и рыча от ярости, в то время как вторая находилась в ступоре. Умом он понимал, что сейчас не время, но разум отказывался отступать.

Ватные ноги привели его к нужному месту и остановились напротив зеркала. Упираясь ладонями в мойку из искусственного камня, он поднял взгляд на своё отражение. Отдышался, как только мог. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Совсем не помогло. Бросил кроткий взгляд на зеркало, и его лицо, объятое ужасом, испугало самого парня. Щёки горели, дыхание сбивалось, как после километровой пробежки. «Наркотики делают это со мной», — в мыслях пронеслось у Виджея. На самом деле, таблеткам не требовались усилия. Одного вида было достаточно для того, чтобы Родригес потерял рассудок и перестал контролировать себя. Неужели он такой слабак? Сильный человек не терпел бы побоев матери, сильный человек умел бы за себя постоять, выдержать любую прихоть, дать отпор. Но Виджей не сильный и не слабый. Он сломлен.

И чтобы восстановиться, Родригес чувствовал, что ему необходим кто-то ещё. В данном случае — до невозможности пленительный порошок. Он взял себя в руки. Полоснул лицо холодной водой, вытерся полотенцем и пригладил кудряшки назад. Его мысли были заняты лишь одним. Его мысли тянулись, формируясь в одну, бешеную, очень глупую. «Я хочу перестать пытаться выжить. Я хочу умереть».

И тогда он улыбнулся. Одной из тех улыбок, после которой лезешь в собственноручную выкопанную яму, после которой хочется петлю на шею надеть, да потуже затянуть, чтобы воздуха не было. Он видел в этой улыбке столько боли, сколько бы не было, пусти он слезу. Он был готов. Готов ко всему, что с ним в дальнейшем произойдёт. Его ярко-зелёные глаза казались потускневшими и до боли напоминали туманный, сумасшедшей взгляд матери, но он был готов. Чёрные пряди волос спадали на лоб и ярко констатировали с бледной, безжизненной кожей. Он привык видеть несходящие синяки под глазами — вовсе не от недосыпа — и равнодушное ко всему выражение на лице.

У него опять началась ломка в самый неподходящий на то момент.

Внизу живота заныло от воспоминаний одного только вида заветного порошка, настолько жалобно, что предупреждения Софи отошли на второй план. Он обещал ей завязать. Но никогда прежде эти обещания не сдерживал.

Сердце попустило удар и затихло. Та слабая боль, что была в спине, через какое-то время испарилась в воздухе, словно её и не было. Всё вокруг замедлялось, расплавлялось и растекалось. И мысли тоже. Ему нельзя, Виджей понимал это, боялся этой мысли, но желание было сильнее. Снова и снова он повторял про себя запрет, как молитву, как заклинание, как заговор против того, что на самом деле ощущал. Но вес пакетика на тыльной стороне ладони понемногу его успокаивал. Второпях и с каким-то нетерпением перекладывая пакетик в другую руку, он раскрыл его дрожащими руками и выложил дорожкой на мраморную плитку, служащую разделением для моек. Белая смесь диаморфина казалась легкодоступной и полностью в его распоряжении. Расслабленно усмехнувшись, Виджей пригнулся и вдохнул всеми лёгкими совсем небольшую дозу.

И вот тогда он почувствовал это. Момент, когда дыхание замедляется, и весь годовой запас кислорода выходит наружу; мозг отключается, а одна мысль о том, чтобы напрячь все сто семьдесят две мышцы и сбежать от всего окружающего его дерьма, повторяется снова и снова, изо дня в день. Приходит осознание, и внезапно он начинает понимать, что всё окружающее его замерло, кружась и трансформируясь в яркие картинки. Сердце отстукивало каждый удар, вены вздувались под приливом адреналина, а сам он слышал только своё судорожное дыхание, этот колотящийся орган в груди. Мир рухнул и, казалось, исчезал и он, блёк на фоне всего происходящего, просто растворялся в попытках осознать, как становится больно.

— Неплохо нанюхался, Родригес.

Хлёсткое замечание сработало как удар под дых. Из лёгких Виджея будто разом вышибло воздух, живот вдавило в позвоночник. Тишина казалась бесконечной. Он не сомневался, что стоящий сзади него слышит стук его сердца — оно грохотало так громко, что Джей чувствовал пульсацию каждой клеточкой кожи, и эту давящую боль в висках. Казалось, под наркотиком в нём растворяются все маски, которые он когда-либо носил.

Ведомый чувством эйфории, Виджей смежил веки. Ощущение прохладного касания оружия должно привести его в сознание, должно пробудить в нём страх, инстинкт самосохранения — всё, что угодно, но никак не спокойствие, убивающее его изнутри. Виджей не мог сфокусировать зрение и увидеть хоть что-то в отражении, всё плыло перед глазами, всё теряло какое-либо значение. Он позволил зависимости взять над собой вверх. Он дал ей разъесть последние клеточки мозга. Он творил немыслимое, но разве это должно сейчас волновать? Его сознание тянулось к той мимолетной искре, пробудившейся в нём. Его всего распирало от удовлетворения.

Как бы отреагировал приёмный отец, будь он рядом? Возможно, снова назвал бы его никчёмным ничтожеством и лишним потребителем в семье, как выразился однажды. Тогда эти слова ранили его, но не так глубоко, как задели все предыдущие. Отец говорил их лишь потому, что в первый раз Виджея они ощутимо задели. Вообще-то, и сейчас обожгли. Парень и представить себе не мог, каково это — услышать ласковое от папы слово, как, к примеру, слышал лишь однажды, когда тот разговаривал по телефону с любовницами или же подлизывался к своим клиентам, чтобы в дальнейшем создать империю, целый бизнес, приносящий прибыль. Его отец нуждался в сообразительном, достойном наследнике. Кем же был Виджей? Что ж, он определённо разбирался в компьютерах.

Родригес был лучшим в классе как по успеваемости, так и по поведению. Тихий, неприметный, вечно в своём сером капюшоне, что прикрывал чёрные кудряшки, и в наушниках — затасканных, но отлично работающих. Он был тенью, призраком, который передвигался бесшумно и едва ли заметно. С нарушенной осанкой из-за постоянного сидения за компьютером, но зато с головой, переполненной информацией — цифрами, программами, этапами взлома, всем, чем угодно. Виджей мог и не заговаривать со своими однокурсниками. Он знал о них всё, включая интимную жизнь; от дня их рождения и до последнего приёма пищи. Ему просто требовалось быть самим собой — невидимым, но с его любимым, просто обожаемым ноутбуком. Гаджет был частью его жизни. Гаджет скрывал секреты каждого из его окружения. Родригес в любой момент мог использовать любую найденную улику против своих однокурсников, однако не делал этого. Во-первых, потому что не плут. А во-вторых — он призрак, об этом нужно помнить. За исключением преподавателей, его не замечал никто.

Однажды с ним попыталась заговорить новенькая, Рене, насколько он помнил, худая и невысокая девушка, которая пыталась стать выше за счёт слишком крупных каблуков. Пыталась — ключевое слово. На деле — всё куда хуже, чем ей виделось на первый взгляд.

Виджей не жаждал новых знакомств, более того — они были ему чужды. Он привык сражаться и выживать, выживать и сражаться, и в его планы не входила ещё одна персона в виде маленькой выскочки. На следующий день парень взломал её телефон и нашёл то самое, чудесное и прекрасное — фотографию без цензуры. В его груди защемило от осознания, что поступок этот плох, но азарт был гораздо сильнее совести. Тогда он слишком устал, чтобы испытывать такое чувство, как стыд. И вопреки принципам разослал анонимом топлес каждому, кто учился в университете. Больше девушку он не видел. Возможно, исключили, или же она сама не выдержала насмешек и ушла.

Виджей не так уж и сильно отличался от своего приёмного отца. Жестокость, по крайней мере, ему была характерна. Отец ненавидел его, и это было взаимно. Они оба терпеть друг друга не могли настолько, насколько не выносили Спартак, когда тот в очередной раз проигрывал. Однако Виджей не был хулиганом, от которого все студентки таяли и крутились у зеркала, то и дело укорачивая себе теннисные юбки. Он вообще не был сердцеедом, вернее, сам парень инициативы никогда не проявлял. Ему было безразлично, какого цвета кофточка у его соседки и насколько сильно она прикрывает её декольте. Разве что, порой это мешало ему выполнять задания — парни позади шумно перешептывались и обсуждали, как хорошо бы эту кофточку снять. Затем тема переходила на грядущую вечеринку, куда были приглашены все учащиеся. Конечно, Виджей туда ходил. Не потому что ему было интересно вновь понаблюдать за всеми со стороны, а по той причине, что возвращаться домой — в неубранный, неуютный хаос ему не хотелось. Вновь вдыхать вонь терпкого застоявшегося алкоголя и носков; снова искать в холодильнике хоть что-то съедобное, помимо объедков к отцовскому пиву, он не желал. Виджей просто жаждал спокойствия или хотя бы того места, где можно переночевать. Только бы не возвращаться домой. Только не к отцу.

Он всё ещё помнил тот день, как впервые разбил зеркало в туалете и осколком порезал себе вены. Помнил, как до этого пытался продезинфицировать раны, нанесённые кулаками отца. В его памяти жило напоминание о том, как он лежал, свернувшись, на полу, терпел, зажмурившись, каждый удар в ребро. Он не мог дать сдачи, но он помнил всё. Эти воспоминания, стоит только их вызвать, назад в бутылку уже не загонишь.

Но Виджей нашёл место, где был очищен от всех своих грехов и грехов отца. Забегаловка на окраине города, куда он устроился по знакомству, была отличным местом для этого. Пару лет он работал в ночную смену. Это выматывало, но всяко лучше, чем сидеть дома наедине с отцом.

А затем его продали.

Подобно вещи, он был отдан в услужение клану Фитчера, и навсегда заключён в аду. Предыдущие побои отца показались ему настоящим раем в сравнении с тем, что удалось пережить в процессе взращивания из себя того же монстра, каким был отец.
В общих чертах он до определённого времени и не представлял, насколько деньги решают судьбы людей. Клан Фитчера состоял из талантливых, жестоких и не обладающих милосердием убийц, готовых вытерпеть любую боль и любое наказание. Артур обладал пугающим арсеналом возможностей, и это при том, что доставалась ему лишь крохотная часть всех инструментов власти. По сравнению с ним Виджей — никто.

Он и сейчас — ничто в этом мире. Слабак, так и не поборовший зависимость.

От воспоминаний между рёбер зародилось неприятное чувство — твёрдый яркий осколок боли, пронзивший под грудину и давивший на сердце. И чтобы вновь обрести голос, ему понадобилось отчаянно напрячь волю; последние остатки сил ушли на то, чтобы развернуться, всё также облокотившись на умывальник, и сползти на пол при виде стоящего перед ним.

Но он выдержал тон и коротко кивнул, едва не задыхаясь:

— Здравствуй, Питер.

Теперь он мог выражаться на английском, а не как глупые, усложняющие жизнь итальянцы. На его лице мелькнула расслабленная улыбка, почти истеричная, на грани нервного срыва. Под наркотиками он всегда такой — всё опасное кажется для Виджея внезапно веселым, а забавное — печальным.

Сухость во рту требовала воды или какой-либо другой жидкости. Послышался звук открывшегося барабана на револьвере — кажется, Питер взял уроки по ведению оружия. Накаченный наркотиками, Родригес лишь поднял бровь вверх. Питер — конченный, как Джей любил называть старика, социопат. Он слишком жалок, чтобы убить человека.

— Экстази?

— Героин. — Парень сделал ударение на третий слог слегка заторможено. — Амфетамины для меня слишком лёгенькие.

— Думал, ты завязал.

Питер продолжал наводить ствол на лоб Виджея. Видимо, своё пятидесятилетие отмечал на Гаваях — до сих пор не снял венок из орхидей и прочих растений, которых местных жителей одаривает природа. Как и на шее, так и на запястьях мужчины в отражении зеркала виднелись крохотные экземпляры так называемой «леи». Сказочные изделия гавайских мастеров.

— В самом деле... зависимость так просто не победишь, — пожал плечами Виджей, прижимая левую ногу к груди. — Тебе ли не знать?

— В последнее время я зависим только твоим существованием. Уж так хочется отомстить.

— Не понимаю, о чём идёт речь.

— Уже забыл? Как ты подставил мою дочь. Моё единственное сокровище.

Виджей мог сосчитать до ста, перечисляя каждого, кого подставил, обвёл вокруг пальца или убил. Знать точно, о ком Питер говорит, было невозможно.

Или маловероятно.

— Ты про Иветту? — сощурился он, хоть и знал, что таким образом только выводит Питера. — Ах нет, Крис. Кэролайн? Или та блондиночка... ваша дочь.

Виджея тотчас осенило, но он находился в прострации, и ему было глубоко наплевать.

— Я про Монику, ублюдок.

— А, да. Мон.

— Помнишь, что ты сделал? — по дрожащей кисти руки было видно, что что-то серьёзное. — Как ты использовал её? Манипулировал. Двигал ею так, будто моя дочь какая-то очередная марионетка в твоей эксклюзивной коллекции. А я говорил ей. Сотню раз повторял, что такие гондоны, как ты, направо-налево ходят и деньги выпрашивают. Говорил, что ты слишком жалок, чтобы быть достойным её. Но Моника была настолько ослеплена своей сраной любовью, что плевать хотела на то, как ты относишься к ней.

— Слушай, Питер...

— На колени, — резко отрезал обезумевший отец погибшей дочери. — Я сказал сесть на колени, Родригес, пока пуля не вонзилась в твою задницу.

— Просто успокойся, тебе нельзя нервничать.

Виджей насмехался — знал, что Питер распыляется ещё больше, и всё равно наслаждался бешеным желанием проповедника отнять жизнь. Как он объяснит столь нерушимый грех? Правосудием? Просьбой самого Бога? Может, Питер и вовсе отказался от церкви, что вряд ли. Он может искушать себя до последнего, но от веры никогда не откажется. Возможно, убив Джея сейчас, он сам впоследствии покончит жизнь самоубийством. Виджей не знал точно — хотя, ему было равно наплевать на это. Как и на то, что на него направлено дуло пистолета, и вот-вот пуля размозжит ему мозг.

— Ты совершаешь большую ошибку.

Виджей не добавил, к чему ошибка Питера приведёт.

— Это уже не имеет значения. Я готов отдать свою жизнь заключению в затхлой клетке. Главное покончить с тобой.

— У меня не было выбора. Я делал и делаю лишь то, что мне велят.

— Поэтому я предлагаю тебе сделку, Виджей.

«Обязательно сейчас, когда наркота с каждой грёбаной секундой начинает наносить больший эффект, мешая здраво мыслить?». Виджей не знал, что может быть унизительнее. Смерть от рук проповедника или предательство тех, кто всю жизнь принимал его за грушу для битья. У него не было оснований полагать, что Питер сдержит свою часть сделки и не сдаст его. По идее, можно было бы рискнуть и согласиться — ему нечего терять. Однако наркотики настолько сильно отрафтровали его мозг, что Джей не различал хорошего от плохого. «Отлично, — мысленно радовался он, — Питер наверняка над моим жалким зрелищем угорает». И был прав. Виджей недостоин светлой, сердечной Моники, как и многих до неё. Может, его смерть станет расплатой. Долгожданным правосудием.

— Ты сдаёшь всю свою банду, — выплёвывает Питер, — иначе умрешь.

Родригес откинул голову и низко засмеялся. Он не знал, делал ли Питер вид, будто не замечал его поведения, думая, что дело в героине, или же на самом деле тот считал, что он смешной до умопомрачения.

— Без утайки говоришь мне, где ваша штаб-квартира, настоящие паспорта, оружия и ближайшие планы. Взамен я сохраняю твою жизнь.

Пистолет всё ещё предательски был наведён в его сторону, лишая всякой возможности сбежать без смертельного ранения. «В какое же дерьмо ты попал на этот раз, Джей-Джей, — в мыслях процедил он. — Не сравнится ни с одной передрягой, из которой по большей части вытягивала тебя Софи».

— Предлагаешь мне предать свою семью?

— Они тебе не родня, что за чепуха? Эта мафия только тянет тебя на дно и тянула всегда, просто ты этого не замечал.

— Нет, Артур. Ты не понимаешь, — удручённо выдохнул он, вальяжно развалившись по всей мраморной плитке, как король на несуществующем троне. — Мы своих не бросаем и не предаём. До конца жизни.

— Это отказ?

— Это посыл: иди на хуй. Я не стукач и тем более не предатель.

Питер кивнул, как если бы заранее знал, что Виджей так ответит, и опустил предохранитель.

— Ты взял мой пистолет. Оставил на нём свои отпечатки пальцев... зря.

— Не беспокойся. Пока никто не заметит твой труп, сбежать мне удастся. Здесь местная полиция доезжает до места преступления по меньшей мере за пятнадцать минут.

Тогда, должно быть, копы уже подъезжают. Гениально, нет, это просто идеально.

— Можно мне секундочку поразмыслить? — Он натянул самую саркастичную улыбку, на какую только был способен, как последний дебил под эффектом эйфории. — И ещё сходить пописать перед кончиной...

— Насмехаешься?.. — Питер сделал шаг, срезая путь, ведущий прямиком к выходу.

Клан, каким бы мерзотным ни был, своих не бросает. Артур и его приспешники мстят, мстят и мстят, уничтожают и кромсают на куски как за собственные жизни. Это и есть — причина их сплочённости. На клан всегда можно положиться, и любое предательство карается казнью. Скажи Виджей Питеру хоть малость той информации, которую знает, он труп. Покойник, покинувший жизнь не просто от рук горящего местью сумасшедшего папаши, а куда хуже — пережив пытки, нанесённые каждым членом братства. У Джея не было иного выбора, кроме как принять смерть прямо сейчас, не выдавая клан и не прячась от него всю оставшуюся жизнь. Может, гибель принесёт ему свободу, которую он так долго жаждал. Может, как раз наверху он обретёт покой и сможет свободно дышать.

Виджей знал: что бы он не встретил на небесах, хуже точно быть не может.

— Твоё последнее слово?

Джей сплюнул и коротко выдавил:

— Ширинку застегни, козёл.