Охотничий пёс

Воздух, окружавший Иена, был морозным, лишенным запахов. Единственный запах в девственной пустоте нового мира был его собственный. Его глаза были зажмурены с тех самых пор, как он тут очутился. В ушах стоял легкий шум, напоминавший неровную барабанную дробь. Нерадивый барабанщик не попадал в ритм, думалось Иену, однако потом он уразумел, что это был его собственный сердечный перестук, а это значит, он был еще жив. Холодный эфир тек вокруг нагого тела, наполнял легкие, едва покалывая их изнутри топотом муравьиных ножек.

Наконец, он осмелился разомкнуть глаза.

Ослепительно-белый свет прожектора бил в лицо откуда-то сверху из открытого люка, а вокруг - только бесконечная чернота. Он висел посреди аспидного океана абсолютной пустоты, и, помимо направленного луча прожектора, не видел ничего, потому что здесь больше ничего и не было.

Здесь он не чувствовал боли, лишь ее полузабытый отголосок настолько далеко, что, казалось, она отделена от тела или ее вовсе не существует и никогда не существовало. Он безмятежно дрейфовал в небытие один час, сутки или века, он не знал точнее. Ощущение времени покинуло его, и возможно, он продрейфовал не один миллениум, не способный ни умереть, и ни воскреснуть. Вдруг его одеревенелая спина коснулась чего-то холодного и гладкого вроде льда. Он встал, почувствовал, что совсем заиндевел и обрадовался, когда обнаружил неподалеку от себя сваленный на полу ворох льняной одежды. Он надел ее, она была ему как раз, а от ран не осталось и следа.

- Здесь кто-нибудь есть? - закричал, не надеясь услышать какой-либо ответ, голос эхом разнесся по безбрежному океану вечной мерзлой ночи.

Он присмотрелся к полу, на котором стоял: красновато-матовый, точно клубничный лед, он алчно поблескивал в ослепительном круге прожекторного света; Иен опустился на корточки, щупая полированную поверхность, оставляя на ней дымчатые отпечатки ладони и подушечек пальцев, как зимой на обледеневшем стекле. Нечто приглушенно барабанило по другую сторону пола, он наклонился и прижался к клубничному льду щекой, поморщившись от инфернального хлада, и прислушиваясь к рваному бою кулаков.

- Вам нужна помощь? - закричал он, прижимаясь ухом к полу.

Неожиданно ослепительный круг прожектора погас, издав оглушительный хлопок, как когда выключают освещение в театре. Вязко-паточная чернота напустилась вокруг, заполняя пространство. Она была настолько тяжеловесной, что раздавила Иена, вынуждая прижаться к полу. Он начал задыхаться, легкие опорожнились, и холодный пот проступил на лице бусинками. Он захлопал ртом, как выброшенная на горячий песок пляжа рыба, не способный губами поймать воздух, и шепчущая темнота сдавила грудную клетку, грозя разломать ребра в порошок.

Из-под полупрозрачного пола потек малиново-алый свет, развевая губительный мрак, с низким гулом, напоминающий дребезжание включающейся электрической лампочки. Студеный и какой-то липкий будто нуга воздух хлынул в легкие, обдирая горло и пищевод булавочным покалыванием. Иен, зажмурившись от наступившей боли в груди, дышал как никогда, и, перевернувшись на спину, прижимал руки к рокочущему сердцу, пальцы вздрагивали в конвульсивном плясе.

Он был все еще жив... Ну, или вроде того.

Он все лежал, а его лицо облепили крохотные снежинки.

Иен распахнул слезящиеся жемчугом слез глаза и увидел, что над ним теперь кружат рдяные хлопья снега, выхваченные малиново-алым свечением пола из темноты, а изо рта клубится морозный конденсат. Языком он пробовал выпадающий снег и отчетливо ощутил знакомый привкус солености. Он поднялся на локте и окинул взглядом алеющую ширь, обряженную в миллиметровую фату из снежинок, уходящую вдаль в пунцовеющую полоску горизонта.

Барабанный перестук откуда-то снизу повторился, и Иен опустил глаза.

- Боже, сохрани... - выдохнул он и визгливо поскользнулся на руке.

Под толщей клубничного льда масса обнаженных тел мужчин и женщин сплетались в гуттаперчевые плети, внушая всепожирающую жуть, будто сошедшие с кровяно-бурых стен л'Хасл. Молочно-бледные, кожа в брегах морщин, как корабельный парус, ниспадала с костей сухопарых тел, их движения напоминали судорожное танго. Иен чувствовал, как жалостливо заскреб желудок, а пищевод схватил спазм, точно он проглотил морского ежа. Костлявые грешники, плененные льдом, тянулись к нему пальцами-гребнями, будто тщились прикоснуться к живой душе.

Иен находился прямо над узилищем Тартара, в который давно уже не верил.

Он судорожно встал на колени и принялся зачитывать молитву, тщась припомнить текст, который давно не повторял. Вокруг наползал угрожающий сумрак, жаждущий заграбастать с потрохами и вечность высасывать из согрешившей души терпкие соки мучений. Зажмуриваясь, он молил Бога-Первоотца всего живого смилостивься.

Он почуял морскую воду, расслышал отдаленный крик альбатросов, плотно закрытые веки лизнул блеклый свет ущербной луны. Он открыл глаза и обнаружил себя в эпицентре разразившейся метели по пояс в наметенном снегу, в черном небе едва сияла, закутанная в снежную дымку, убывающая луна. Северный ветер бил по розовевшим от холода щекам. Иен приподнялся и в раскорячку поплелся в никуда по бугристым сугробам арктической пустыни. Снежная мошкара одаривала оплеухой за оплеухой, заставляя прятать лицо дрожащими от холода пальцами. Пройдя всего несколько метров, он завалился на колени, не в силах противится галдящему ветру.

Он попытался откопать снежный холм, думая, что обнаружит внизу почву.

Но нет.

Под покрывалом замерзшей воды был все тот же пол, горящий изнутри малиновой мглой, а за ним болтыхающиеся мертвецы.

Иен чувствовал слезы на глазах, они тотчас затвердевали бисером на ресницах.

- Я должен убраться отсюда! - закричал он, но его голос утоп в реве бурана.

Вьюга насмешливо дудела кларнетным воем, затекая в покрасневшие уши.

Он шел, проваливаясь в снежные дюны, впереди замаячили, увитые белой глазурью лунного отсвета, горные пики. Он узнал их с первого взгляда, и у него екнуло под сердцем. Он был в нескольких днях пути от Цвейке-Махани.

Но как такое возможно?

Ему пришлось поднажать, выбившись из последних сил, чтобы скорее добраться до гор. Каждый рваный шаг приближал к подножью скалы, с которой в далеком прошлом он обнюхивал свое маленькое королевство, свой маленький мир, сотканный из тоненьких нитей паутины запахов соленого моря, экскрементов хохочущих альбатросов, потрохов и жира тюленей и рыбы. Серо-свинцовые скалы укоризненно смотрели на него сверху вниз, а он, превозмогая зимнюю стужу, пробирался сквозь снежный вихрь, тяжело дыша, и пар клубился изо рта. Бриллиантовый иней коркой нарос на одежде и посеребрил волосы. Еще долго Иен поднимался к скалам, давным-давно задубев, но он не чувствовал приближения смерти, а потому продолжал идти по снежным дюнам навстречу своему полузабытому сну. Откуда-то слева до него донесся звук и запахи моря, но, сколько бы он не вглядывался в запорошенную снегом тьму, до самого горизонта тянулась платиновая пустыня. Единожды ему причудился гогот альбатросов и запахи их гнездований. Дудящая кларнетами метель безжалостно метала его из стороны в сторону, засыпая лицо мушками снега. Истерзанную непогодой кожу барабанили булавочные уколы озорных снежинок, он не чувствовал ни ног, ни рук, не чувствовал лица от хлесткого шквала.

Наконец, он добрался.

На дне пищевода у него зашевелился червивый ворох, когда он начал думать, а что же ему делать дальше? Ответом ему стала уродливая расщелина у подножья горы, к ней он и направился. Спрятавшись в этой расщелине, он привалился спиной к стене заледенелой пещеры, с тем чтобы немного отдохнуть и вовсе задремал, внюхиваясь в запахи почвы, мха и пещерного камня. Неугомонная стихия продолжала бушевать где-то снаружи, Иен забился глубже внутрь горы, где было вырвиглазно темно.

Несколько раз он снова и снова пытался молиться, с трудом вспоминая правильные слова, а по щекам ветвистыми ручьями текли слезы. В очередной раз, проснувшись от ужаснейших видений, он плакал, слезы застывали на щеках звездным следом. Мерзлый воздух жег раненное от кашля горло. В конце концов, нос окончательно заложило, и он утратил единственного спутника - обоняние, оставшись один на один со зловещим роком в преддверии адского котла.

Несколько безынтересных дней (он вычислил по фазам еле видной луны), Иен жил в заледенелой пещере, питаясь каким-то безвкусным мхом. Систематически он выбирался из убежища наружу и готов был поспорить на что угодно, что видел в отдалении какую-то движущуюся фигуру, крупнее человеческой. Посреди этой грохочущей пустыни марианского чистилища времени поразмыслить над своей жизнью у него было в достатке в смиренном ожидании лучафэровой гончей, которое может продлиться годы или даже века. Он прятался в расщелину, как напуганный и брошенный ребенок, и это пробуждало в нем воспоминания...

Желтоватое грязное небо возникло над ним, в нем проглядывала блеклая луна, точно занесенная песком. Над плоскими крышами Каерфеллских многоэтажек пронесся шелест невидимых крыльев ветра. Оживленный гомон мегаполиса стоял под его болтающимися ногами, а он, точно Бог на облаке, сидел на карнизе небоскреба Секретария, и с усмешкой наблюдал за сумасбродным мегаполисом, пышущим разнообразием жизни. Струи выхлопов поднимались снизу и несли с собой беспричинное беспокойство. Беспокойство принадлежало многомиллионному населению города, проживающему сломя голову и без оглядки в несмолкаемой суматохе столицы империи свои никчемные жизни. Отсюда, с высоты четырнадцатого этажа, он наблюдал весь город как на блюдечке. Внизу беспрестанно рябил живой ковер человеческих макушек, и с наступлением жаркой ночи народу на обширных улицах не убавится. В Каерфелле движение никогда не останавливалось.

Иен опасно поддался вперед, сидя на самом пяточке карниза, стиснутый вепрями из темной бронзы по оба плеча, чтобы получше разглядеть эспланаду, раскинувшеюся перед мраморными ступеньками здания тайной полиции. За его спиной плясали подхваченные ветром через раскрытое окно кипенные занавески.

- Все сидишь? - раздался мелодичный голос откуда-то сзади.

Пугливые голуби, услышав голос незнакомки, разлетелись прочь, раскидывая перья.

- Да, - бескомпромиссно ответил семнадцатилетний он.

После выдержанной паузы, они ее конек, Анна сказала:

- Профессор Шольц очень ругалась, что ты пропустил дорожку с препятствиями.

- Я не в форме, - с горечью пробурчал он. Крохотная снежинка упала ему на щеку, и он поднял глаза к желтоватым небесам Каерфелла.

Это был вечер накануне летнего солнцестояния, какая снежинка?

Воспоминания обуревали его все сразу, не давая сосредоточиться на чем-то одном...

В ту судьбоносную ночь (ему об этом рассказал отец) свирепствовала метель, когда неизвестный мужчина, непонятно как добравшийся до стен монастыря и непонятно куда ушедший после этого (в рыбацкой деревеньке он не останавливался), с четверть часа ломился в двери. Когда встревоженные монахини монастыря взяли годовалого младенца в одних пеленках, мужчина, не сказав не слова, исчез в снегах.

- Я не в форме, - повторил Иен, и снова очутился на краю карниза готовый вот-вот прыгнуть вниз, но знал, что не сделает этого.

- Иен, - сказала она и крепко взяла его за голубоватую рубашку, втягивая внутрь окна.

Она всегда была довольно-таки сильной.

Когда его утянуло назад, и побеленный потолок взметнулся вверх, воображение выбросило его обратно в прошлое...

Вместо веселых игр со сверстниками, которые обходили стороной найденыша из-за чудаковатости, он в свободное от молитв время протирал штаны в монастырской библиотеке. Иен зачитывался книгами о мегаполисах с многомиллионным населением, нелюдских расах, и, конечно, о магах, об этих дьявольских ублюдков, коим место только в Тартаре. Иен в это не верил, он и сам обладал талантом чуять людские секреты, их ложь, их прегрешения. Местные жители недолюбливали его, потому что боялись, что он видел их насквозь. Его феноменальный нюх пугал всех. Так его учительница матушка Шелла побила его только за то, что он унюхал на ее одежде мужской запах пота, стыда и семени.

Девичий голос снова вернул в солнечный день, когда ему было семнадцать лет:

- Иен, - повторила она, глядя в его лицо.

Он лежал на спине, она склонилась к нему, щекотно касаясь золотистыми локонами щек. Вечернее солнце заливало ее кудри пунцовеющим ореолом.

Иен зажмурился, тщась понять, где, черт возьми, он сейчас находится: он ждет смерть от лап лучафэровой гончей, навсегда покидает стены монастыря в сопровождении пчеловодов или находится в штаб-квартире Секретария с Анной? В голове была каша, он вспоминал все сразу... Как, например, то, что его имя на староархском звучало как "божий дар", Иенатарис, а по-современному, Иен. Его названным отцом, принимавшим как своего родного, стал батюшка Фауст, и он же был единственным, кто по-настоящему любил Иена. Но когда он уходил вместе с государственными шпионами экзархия, то ни разу не обернулся для того чтобы увидеть отца в последний раз.

Отец всю его жизнь талдычил одно и то же: "никогда никому не говори о своем нюхе", и Иен думал, что он подозревал в нем мага, потому слушался и напрямую никогда не заявлял во всеуслышание о своем запретном таланте.

Да, казусы иногда случались, но люди просто принимали его за чудака и сторонились, и однажды он затеял пари с деревенскими мальчишками в таверне, когда был подростком. Ему завязали глаза и два-три часа подсовывали еду, рыбу, тряпки всех присутствующих, требуя идентифицировать их принадлежность. Он угадывал раз за разом, ни разу не ошибившись, и его безусловные таланты приветствовали бурными овациями, будто он какой-то фокусник в цирке.

Пчеловоды, которых все в округе давным-давно знали как неразговорчивых братьев-рыболовов, шпионили за всеми, на предмет запрещенной деятельности, они видели, какое шоу он устроил накануне. Только в штаб-квартире тайной полиции ему объяснили, что он - редчайший случай, и его обоняние обязано послужить на благо всей империи.

- Иен, - она повторяла и повторяла его имя, будто он ее не слышал. - Что случилось?

- Ничего такого, не беспокойся, - солгал он.

В ее красивом лице читалось неверие, она смотрела на него с какой-то материнской укоризной.

- Это снова сделали близнецы? - констатировала она, это был не вопрос.

Он потупил взгляд в сторону, и она все поняла без слов.

- Сильно болит? - спросила она.

- Не очень, - опять солгал он. - В этот раз просто кровь течет, никак не остановится. Нос не сломан, если ты об этом хочешь знать.

Из его ноздрей торчала вата, пропитанная кровью, лицо оттеняли ссадины и лиловые гематомы. Майкл и Аластер Хиггонсоны были однокашниками и злейшими врагами Иена за время магоборческой подготовки с момента его появления в Каерфелле. Они оба были родом из Орлика, шахтерского городка на севере, где родились в неблагополучной семье. Родители часто били близнецов, запирали без еды на несколько дней. Они выросли склонными к членовредительству, частенько сбегали, но суровые зимы гнали их обратно в однокомнатную квартиру в шахтерском общежитии. В голодные годы родители попытались убить детей, но дети убили их сами, сожгли в квартире, подмешав в хлеб снотворное. Они ни капли не раскаивались в убийстве родителей, и их по малолетству отправили в дисциплинарный дом. Очень скоро пчеловоды отправили их в генеральный штаб, где малолетних преступников завербовали в ауто-да-феры.

Работая в паре, они были исключительно эффективной боевой единицей - близнецы обладали невероятной эмпатической связью, это делало их скооперированными. По своей природе они были самыми настоящими палачами, им нравилось убивать, и это доставляло непомерное удовольствие, а уж на государственной службе, тем паче. Со стороны они выглядели нормальными и серьезными учениками, потому дар Иена, позволявший ходить в любимчиках всех профессоров, не прилагая никаких усилий, ужасно раздражал их (как и других). И они периодически били его по носу, чтобы нейтрализовать чудесный нюх. После обучения он не раз с улыбкой до ушей вспоминал тот факт, что на квалификационных испытаниях, когда ему делали иммунитет от магических эффектов, больше половины курса не пережили адаптивный период, подохнув в жутких корчах. Майкл прошел испытание, а вот его брат отбросил коньки. Затем и Майкл беспричинно умер в постели на следующее утро, а виновата во всем - их эмпатическая связь.

- Вставай, пойдем! - улыбнулась Анна и потянула Иена за руку.

- Куда? - растерялся он, но она уже встала с него и бежала впереди.

Он недолго постоял на месте, бросил короткий взгляд на раскрытое окно, и побежал за ней вслед по длинному, украшенному синим с золотой окаемкой ковром, холлу. Слегка отдуваясь, он бежал за ней вверх по закрученной спирали ступеней из темного мрамора. Они поднимались все выше и выше и, наконец, вышли под самую террасу крытого сада, расположенного на последнем пятидесятом этаже небоскреба.

С Иена градом тек пот, он задыхался, дыша по-собачьи через рот.

- Почему мы не воспользовались лифтом?.. - застонал он.

- Только не говори, что ты устал, - усмехнулась Анна, поправив налипшую пружину волос со лба, и он почувствовал, как у него краснеют уши.

- Нисколько, - соврал Иен, схватившись пальцами с порозовевшими костяшками за лестничные перила. - На лифте-то быстрее...

Выдающимся спортсменом он не был, и особенно в семнадцатилетнем возрасте, он всегда был щуплым и каким-то нездоровым, что давало его недоброжелателям еще повод побить парнишку в несколько пар кулаков. Практически всех своих кандидатов тайная полиция составляла из детдомовских детей и малолетних воров и убийц, отличившихся разными качествами. Штаб-квартира Экзархасского Секретария, расположенная в центре Каерфелла, была для них единственным домом и шансом стать полноправными членами общества, а для таких как эти Хиггонсоны, еще и возможностью убивать в свое удовольствие лиц неугодных государству. Были те, кого родители продали, как, например, сделала мать Анны, прожженная алкоголичка и дешевая проститутка.

Отцом же Анны являлся какой-то из сотен клиентов ее матери, коим она уже к тому моменту потеряла счет.

- Зачем мы сюда пришли? - спросил Иен, когда Анна попыталась открыть кованые двери на лестницу вверх в оранжерею отмычкой.

Она не ответила и продолжила работать отмычкой.

Замок прищелкнул, и решетчатая дверь открылась, они сразу же взметнулись наверх по лестнице и очутились на широченной площадке профессорской оранжереи в двухстах пятидесяти метрах от грешной земли. Просторное поле крыл стекольчатый купол в форме половинчатого икосаэдра или сот, солнечный свет заходящего кварцево-алого диска топил персиковые стволы, клумбы, всяческие кактусы и всюду слышался гомон попугайчиков и жужжание пчел. Солнечный дождь лез в каждый закуток под каркасной паутиной купола, заполняя сад концентрированным жаром. Иен почувствовал, как по телу прошелся зуд текущего под одеждой пота, заставляя его ежиться от тошных ощущений. Каких цветов тут только не было, и какая несправедливость, подумал он, что в этой области воспоминаний у него кровоточил нос, и он не запомнил все запахи! Позже они возвращались сюда много раз, вплоть до выпускных испытаний, но... каждый раз запах был разным, и он не знал, как пах сад в этот самый первый.

- Студентам тут не место, Анна, - с опаской произнес Иен, не смея оторвать глаз от цветов.

- И что с того? - презрительно плюнула она. - Правила написаны для того, чтобы их нарушали. Но если ты всегда предпочитаешь поступать правильно...

Она выжидала театральную паузу. Иен же на сказанное только хмыкнул, вспоминая, как нарушал правила отца, и как последний акт непослушания привел его в штаб-квартиру тайной полиции.

- ...Тогда сам решай, что правильно, а что нет, - закончила мысль Анна. - Тут так душно, пошли, откроем окно.

Они быстрым шагом прошли вдоль высаженных гвоздиками, пионами, анемонами, георгинами пестрящих красками клумб, кустов розы и деревьев, отбрасывающих тени на мощеные нефритовым камнем тропинки. Они вышли на маковый лужок, Анна подбежала к оконным створкам и распахнула их, впуская внутрь оранжереи воздух. Ветер подхватил алебастровую юбку Анны, ослепительно-белая в свете солнечной половинки диска ткань зашумела и вздулась от порывов вечернего ветра, подобно корабельному парусу фрегата. Багровый закат окаймлял ее золотистые пружины волос ало-красной короной. Коробочки маковых головок судорожно трепыхались на ветре рдяными крылышками-лепестками, как будто пытались куда-то улететь.

Иен неторопливо подошел к окну в человеческий рост, Анна, протянула ему руку, и он ее крепко схватил, когда она опасно накренилась над пропастью. Холодные дуновения развивали платье, золотистые волосы в васильках и сиреневый платок на шее подобно флагу. Она весело закричала навстречу хлесткому ветру, и ее безумствующее торжество оказалось чертовски заразительным. Удивительный вид мегаполиса открывался на высоте птичьего полета: остроконечные пики небоскребов рвались в небесную твердь точно из моря выхлопной дымки, нависшей над оживленными дорогами. Железобетонные стебли зданий тянулись в самый верх, гадкой черно-лиловой тенью, закрывая крохотные домики-кусты от макового солнца. Малиновые облака алюминиевыми килями пронзали толстобрюхие цеппелины.

Иен кричал, колкие слезы проступали на заветренных глазах. Он воображал, как летит над всей этой громадой города точно схваченная солнечными ветрами птица. Он почувствовал, что Анна начала выскальзывать из его вспотевших ладоней, и втянул ее обратно внутрь. Она свалилась прямо на него, хихикнув.

- Прости, - засмеялся он, лежа спиной на почве, подмяв под себя алые маки.

- Неуклюжий простофиля, - она ударила его в плечо и лучезарно заулыбалась.

Включилась автоматическая система полива, откуда-то со сводов потолка забрезжил моросящий дождь, окропляя темными пятнышками изумрудно-медные листочки деревьев и головки цветов, вспугивая рассерженных ос. Он повернулся к Анне, она, уловив на себе его взгляд, обожгла его своим, блеснув бирюзой небесно-синих глаз.

- Чего пялишься, Охотничий?

Иен приоткрыл, было, рот, чтобы что-то ей ответить, но она опередила и, неуклюже столкнувшись носами, прижалась поцелуем.

Он почувствовал, как у него покраснели уши, а она, отпрянув, лишь ехидно заметила:

- Не обольщайся, ты не в моем вкусе, - бриллиантовая капелька воды застряла у нее в ресницах.

Последние лучи заходящего солнца ложились на ее золотистые волосы окаймленные румянцем щеки. В небесно-синих глазах полыхал огонь похоти и игривость, как у горной пумы, когда она замучает пойманного в лапы козлика, прежде чем живьем содрать с него кожу и полакомиться бурлящей кровью нерадивого парнокопытного. Иен же ощущал себя этим козликом, которого собирались разорвать на куски, и он не скрывал, что алкал этого, глядя в сапфировые огни глаз Анны.

- Ну а как друг? - усмехнулся он, все еще ощущая жгучую неловкость.

Она несколько минут молчала, зная ответ заранее, но хотела его позлить.

Анна была той еще змеюкой, ядовитой гадюкой, чьих паточных укусов Иен хотел ощущать на себе снова и снова, пока яд не прожжет его внутренности насквозь, а горящее страстью сердце выпрыгнет из разорванной грудной клетки, оставив на своем месте только дымящуюся дыру.

- Только как друг.

Она одними губами расстегнула ему рубашку, всю мокрую от разбрызгивателей.

У него кожа пошла мурашками.

Все происходило так быстро!

Юношеские гормоны взыграли с ними шутку. Ее руки прижимали Иена к влажной почве, не давая пошевелиться, она взяла всю инициативу на себя, даже не позволила ему помочь со шнуровкой корсажа. Когда они закончили, она обвязала своим платком его шею, и сказала, что теперь платок его, и Иен до сих пор надевал его, куда бы ни пошел.

Иен распахнул глаза, и заново очутился в заледенелой пещере в преддверии Тартара, и холод сразу же напомнил о себе. От липкой дремы сладостных воспоминаний Иена разбудил истошный вопль лучафэровой гончей, раздавшийся в непроницаемой метели. Он был оглушительным, злобным, напоминающий крик бабуина. Завернувшись в обмерзлую льняную ткань посильнее, Иен сжался за темными зубьями-сталагмитами и сталактитами расщелины, делающие ее похожую на чудовищную пасть левиафана.

Он зажмуривался, стараясь побороть пробившую его дрожь, попытался представлять разные запахи, вроде карамельных сморщенных яблочек, сахарной ваты и пересоленного попкорна, циркового загона, мускусного пота посетителей ярмарки, сена и верблюжьего помета...

Он не торопился размыкать веки, вдруг бабуиновая харя смотрела прямо на него?

Воздух густел от ярмарочного гула, барабанного ритма и танцев чернокожих дев из маарских племен, что живут на юге Арха, серповидном полуострове, обнесенном горным хребтом. Он услышал звуки лопающихся воздушных шариков, хохот, шквал громогласных предложений ярмарочных зазывал, войти с головой в клокочущую вакханалию ароматов и разнообразия развлечений. Вдруг до его носа донесся знакомый запах лаванды и жасмина - аромат любимой туалетной воды Анны под названием "Мефратина", названной в честь домарианской богини похоти и разврата.

Он осмелился открыть глаза, и в них ударил прожекторный свет.

- Испытайте удачу, юноша! Может быть, фортуна на вашей стороне? - кричал ему зазывала, наряженный в заплатанный лиловый фрак и накрененный в сторону цилиндр.

Он указал тростью с большим набалдашником в виде бараньей головы в короне на лотерейный лоток. Вокруг все громозвучно грохотало, позвякивало, вертелось волчком и мигало, лишь бы люди не проходили мимо и раскошелились на несколько звонких монет в карман ярмарочному антрепренеру. Светильники светились завистливо-зеленым огнем, флагштоки с белоперым грифоном на государственных флагах украшались серебристым серпантином из бумаги. Площадь Вестр-Круш была липкой от разлитого сиропного соуса и затоптанных яблок, весь Наристск тонул в праздновании летнего солнцестояния, пьяных драках, мошенничестве и блуде.

- Охотничий! - его окликала со спины Анна и взяла за плечо, привлекая внимание.

Он обернулся, пред ним стояла она, уже немного старше, и оба глаза были еще целы. Немного промешкав, Иен понял, что находился в том злополучном дне, когда его с Анной отношения испортились навсегда по нелепой случайности...

- Наставница ждет нас в палатке ясновидящей, - она махнула рукой в сторону дальневосточного шатра бежевого цвета. - Пойдем скорее!

Она потянула его за руку, рванув вперед сквозь галдящую толпу ротозеев.

Оглядываясь по сторонам, Иен видел лес тентов с разнообразной едой и сладостями, стеллажи набитые игрушками и сувенирами, ларьки с шутихами, хлопушками, петардами, а на обнесенных оранжевыми конусами полях стояли габаритные конструкции каруселей и водных горок. Они пробежали мимо биотуалетов, от которых наповал разило фекалиями и аммиаком мочи, и тут их оглушил громоподобный взрыв аплодисментов и улюлюканья толпы. Со свистящим визгом в холст ночного неба вылетело несколько рыбок-огоньков, они выписывали немыслимые узоры, оставляя позади себя искрящийся трен всполохов. Затем, подобравшись высоко к желтой луне, обрушились сверкающим ливнем, разрываясь тысячами маленьких ультрамариновых, изумрудных, красных и лиловых солнц, наполняя летнюю ночь пороховым запахом.

Фейерверк удался на славу.

Они перешагнули через воняющего рвотой распластавшегося свиным брюхом вверх на приторно-липкой траве толстяка. Вошли в шатер, внутри него было сумрачно, свет рожков едва освещал внутреннее пространство алым огнем. Полукруглая комнатка внутри напоминала чайную, деревянная мебель, а именно овальный стол и два стула с высокими спинками, украшенные цветным стеклом, воняла дешевым лаком. Они прошли по коврику из войлочных бусин мимо невидящей чернокожей ясновидицы с глазами в пленке молока в национальных нарядах из цветного тряпья, бардовой сетчатой вуали, позвякивающими бусами и расшитым бисером. Когтистыми фалангами (ее ногти были невероятной длины) она придерживала чашу бутылочного цвета, наполненную дымкой, на железной подставке в форме морской актинии. В сизой дымке плавали голографитовые дракончики, извергая в воздух языки прозрачного пламени. Здесь было до одури накурено благовониями, и Иен прикрывал нос.

Отдернув бренчащие шторы из бусин, они вошли во вторую полукруглую комнату, где их уже ждали трое.

- Наконец-то, - сурово произнесла Лидия Кэйрнс.

- Мы вас двоих уже обыскались! - заявил Гаспар, и Анна кинулась к нему в объятья, одаривая короткими поцелуями в губы.

- Привет, Волчонок, - улыбнулся Иен кинокефалу, потрепав его шакальи уши.

Пятидесятилетняя Лидия была наставницей Анны и Иена и назначенной хозяйкой Волчонка. Это была долговязая женщина в кожаном жакете с декоративными подвязками, кружевными рукавами рубашки цвета слоновой кости и бежевыми брюками клеш. Волосы ее, изумрудно-черные с нередкой сединой, собраны в учительский пучок над головой в форме сердца. У нее был горбатый орлиный нос, тонкие побелевшие губы, изогнутые по форме фигурной скобки и черные глаза, источающие внутреннюю силу и неприступность. Ее дугообразные брови всегда были направлены вниз, что создавало ощущение, будто она все время злится, да так оно и было. У нее была отменная репутация, она раскрыла немало дел, а в секретарских кругах имела вполне оправданное прозвище "Цельнометаллическая стерва". Многие из ее завистников считали, что Лидия - переодетый в женщину мужчина, настолько она была категорична и тверда.

Лидия была вооружена ручной баллистой и оперенными дротиками, и позолоченное острее каждого дротика она смачивала ядом кураре. Она всегда действовала наверняка, а еще от нее за километр разило виски, и этот запах стал Иену настолько привычен, что он комфортно чувствовал себя с Маркусом с первого дня их совместной работы.

- А где маг? - спросила Анна, оторвавшись от своего жениха.

- Он будет с минуты на минуту, тогда начнем, - заявила Лидия, расправляя на столе пожухлую карту города.

- Ему можно верить? - спросил Гаспар. - Он кажется мне подозрительным.

Гаспар канн Берри был мужчиной тридцати пяти лет с ореховой кожей и прямыми чертами лица, зализанными к затылку блондинистыми волосами, раздвоенной козлиной бородкой, заостренными ушами с серьгами-кольцами. Одевался он, как подобает офицеру военно-воздушного флота, строго, в шерстяной светло-синий костюм, кремовые перчатки, светло-голубую сорочку с полосатым галстуком и серебряные запонки в виде скарабеев с инкрустированными слезовидными рубинами в надкрылья. Гаспар был из старинного аристократического рода тринадцатым претендентом на родительское наследство, потому он решился пойти в тайную полицию, где ему было интереснее, чем на званых ужинах в поисках какой-нибудь богатенькой дурочки в жены. Берри с детских лет проявлял интерес к человеческой анатомии и традиционной медицине, а потому пошел в апотекари. Его глаза были холодны, один темно-синий, а другой светло-жемчужный напоминающий алмаз.

Берри и Анна завели отношения за год до того судьбоносного дня и только недавно они решили пожениться.

- Значит, я хорошо играю свою роль, - прозвучал голос за их спинами.

К ним в полукомнату шатра вошел Ласло.

Пружинистые волосы, аккуратно стриженая борода и лохматые темные брови, а еще видящие глаза были лазурно-серыми и источали обезоруживающую теплоту. Он все еще выглядел на фактический возраст. Он был наряжен в пиджак в горизонтальную полоску и оранжевый галстук-бабочку, брюки и носатые лакированные туфли. Единственное, что выдавала в нем мага - были те самые желтые моли, спрятавшиеся в его волосах и за воротом пиджака, чтобы их никто не увидел.

- Теперь, когда все в сборе... - произнесла Лидия. - Фог, давай рассказывай, что тебе удалось узнать.

- Они укрылись вот здесь, - он ткнул на место на карте.

- Что? - вырвалось у Берри. - Усадьба четы Макинтаир? Это что, какая-то шутка?

- Вовсе нет, я всю последнюю неделю провел с Магос Теус, и они говорили об этом доме, мол, там их основное укрытие.

- Какое отношение имеют к террористическому акту Кларе и Пауль Макинтаир?

- Косвенное, полагаю, - заявил Ласло и добавил: - Особенно, учитывая тот факт, что супруги мертвы с начала лета.

- Это как понимать? - приподняла дугообразные брови Лидия.

- В начале этого лета повариха убила их, подлив в суп с морепродуктами мышиный яд. Затем маг-реаниматор сделал их марионетками, чтобы у отступников было свое место и скудное, но хоть какое-то, финансирование из фонда Макинтаир. По завещанию после смерти обоих супругов все деньги должны были уйти на благотворительность, а усадьба переформироваться во вдовий приют. У отступников нет выхода к администрации города, и достать завещание они не смогли, поэтому пришлось действовать так.

- А как же их сын? - уточнила Анна. - Разве не он должен был получить наследство, после смерти родителей?

- А вот и нет, - сказал Ласло. - На это магов подговорил Леренц Макинтаир. Да-да, их сын, потерявший право наследия, и об этом мало кому известно. Супруги отреклись от него, когда он связался с революционерами. Они не осмелились сдать его тайной полиции, но признавать своим сыном больше не желали. Все случившееся было частью его плана, маги-ренегаты были лишь исполнителями.

- Для чего? - спросил Иен. - Для чего аристократу, хоть и из не самого богатого рода, но уважаемого, понадобилось помогать экстремистам, да и еще самому организовывать их деятельность? Эти фанатики разве не нацелены на анархию и освобождение магов? Зачем им подчиняться кому-то, кроме себя? Они ведь не наемники.

Революционное движение Магос Теус объединило множество несанкционированных магов повсеместно в империи, но, лишь идеологически. Меж отдельными группировками малефиков из этой революционной организации практически не было никакой связи, они действовали разрозненно, беспорядочно и без плана. Их цель - вдохновлять других магов сбросить оковы мантий цвета ненавистного золота.

- Именно освобождение сын Макинтаир им и пообещал. Он намеревается встать во главе магов-революционеров, чтобы как Гвидо Завоеватель захватить власть в провинции, так как считает себя наследником одного из древнейших архских королей, что правили в Наристском королевстве до образования Милоска. Леренц Макинтаир хочет вернуть то, что, по его мнению, принадлежит ему по праву крови, - Фог покачал головой, встряхнув волосы-пружинки.

- Вздор! - крикнул Берри. - Флотилия Великого экзархия не позволит ему захватить даже небольшой клочок империи и добиться суверенитета!

- Он помешанный юноша с большими амбициями, - сказал Ласло.

- Тогда, - произнесла Лидия. - Мы отправляемся в усадьбу, пока народ развлекается на фестивале летнего солнцестояния. Фог, ты нас проведешь к ним, они тебе доверяют.

Они отправились на другой конец города в усадьбу Макинтаир.

За последнее время в городе происходило, Лучафэр знает что. В начале половодного сезона на металлообрабатывающей мануфактуре случился страшный пожар. Выжил один: Джошуа Макензи, он перевоплотился в мага-Исхода подобно огненной птице из мифов в саже и костях своих товарищей. За чудовищной метаморфозой последовало море убийств, магическое пламя охватило рабочий квартал.

Еще немного и...

Но Лидия Кэйрнс предотвратила катастрофу, убив его сразу, не пытаясь спасти.

На тот момент, она была права: у нее не было времени ждать, когда Макензи возьмет верх над нечеловечьей сущностью своего второго "Я". Однако магическое сообщество с ней не согласилось, и ей оставалось лишь только терпеть шквал осуждений и угроз. Маги устроили забастовку и заблокировали все входы в маговский квартал. Во всем виновата натура магов - предсмертный крик Исхода, их природного вожака, разнесся на многие километры, задев каждого, кто чувствителен к магическим колебаниям за живое. Маги прочувствовали на своей шкуре боль Макензи, как свою собственную, и в них проснулась первобытная помрачающая разум ярость. После объявились маги-радикалы и, подстегнутые всеобщей истерией, они стали терроризировать город: устраивали поджоги, закутывали город в ночные кошмары, от которых многие люди не проснулись поутру.

После в Наристске объявился мессия, очередной пустозвон, подумали власти города, предрекающий уже тысячный конец света. Скоро самозваный Спаситель начал разжигать среди людей идею восстания, дабы они сбросили оковы тиранической власти экзархия и вернулись к доимперской эпохе власти королей. С этим полицейские уже считаться были не намерены, лжеспаситель вынудил своих последователей пойти против властей, чему последние были не рады. Восставших наказали, лжемессию повесили на площади. Спустя три дня лжеспаситель вернулся целым и невредимым.

Его казнили еще раз.

Каждое новое его возрождение из мертвых раскаляло общественность добела.

Полицейские стали действовать ожесточеннее, в последний раз лжемессию утопили, кастрировали, сварили в кипятке и расстреляли, а останки отдали собакам. Но он вернулся через три дня, а затем...

Затем он предложил вознестись вместе с ним тех, кто предан ему, к Первоотцу.

Им, а их были тысячи людей и полукровок, предложили испить вина из деревянного кубка с драгоценными камнями.

Спустя месяц все его последователи стали кровососущими гулями, и приуменьшили население Наристска вдвое. Немногим известно, кровь магов способна излечивать любые раны и заболевания. Однако человек вкусивший кровь мага только лишь раз становится навсегда зависим от своего донора и по истечению месячной ломки без повторения дозы превращается в кровососущего гуля. Гнусный прием колдунов еще домарианской эпохи - накапать в колодец пару капель крови и наблюдать, как все население маленького хуторка сходит с ума.

В последний день грозового сезона городские власти решили устроить празднование летнего солнцестояния, ранее отмененное из-за вспышки пандемии еще в начале сезона, в надежде, что возможное народное восстание и религиозный бум погасят блуд и дешевый алкоголь. Цены на спиртные напитки и табак были законодательно снижены, полицейская охота на торговцев дурманов приостановилась до окончания фестиваля.

Несколько часов езды по шумящему в пьяном угаре городу, и охотники оказались в квартале благородных, где было тихо и темно, лишь редкие электрические фонари лизали белым огнем ровненькие асфальтовые дороги, окруженные живой изгородью. Изумрудно-медные стены стриженых кустов проваливались в бездну от налипших теней безлунной ночи. Веяло вязкой свежестью, будто бы недвижимый воздух застыл студеной массой, и с трудом проваливался в легкие.

Сглотнув сгущенный студеный воздух, Иен уловил паточно-гнилостный запах, когда они подъехали к кованым вратам усадьбы. Они приняли выжидательную позицию, Ласло первым вышел на улицу. Черный кузов полицейской самоходки был скрыт от любопытных глаз непроглядной теменью кутящей пьяной ночи. Скоро ворота с жалобным лязгом приоткрылись и впустили Ласло внутрь, его сразу поглотила тьма. Капелька пота потекла по виску Иена и противно застряла на подбородке. Ожидание, казалось, длилось вечность.

Наконец, послышался короткий вопль боли, и снова оглушительная тишина, только возбужденный рев цикад иглами вонзался в уши. Спустя несколько мгновений за оградой появился Ласло, он раскрыл настежь ворота, чтобы через них протиснулся их омнибус, и они припарковались под окнами злополучного дома. Выбравшись из салона, Иен оглядел двухэтажную усадьбу снизу вверх: к усадебному дому вела липовая аллейка, само здание с фасада украшали овитые плющом белые колонны, гранитно-серую черепичную крышу венчал дощатый бельведер со шпилем в виде стрелы, голубые стены были заштукатурены, квадратные окна смотрели на улицу слепыми провалами глазниц чудовища.

На веранде лежало два мага часовых с оплавленными восковыми лицами, в которых еще ютились моли Ласло. Внутри было вырвиглазно темно, пол был застлан холмистыми сугробами пыли и грязи, разрезанные следами ног.

Иен распростер обоняние, просачиваясь как бесплотный призрак сквозь стены, охватывая все здание от подвала до мансарды. Он выискивал каждый запах, расслаивая воздух в уме, анализируя каждую мельчайшую частицу в нем: протухлый запах кислого молока и объедков, тяжелая амбра различных химикалий, солей для ванн, очистительных средств, залежалой почвы и травы, пот чьих-то ног, тел мужчины, женщины и их сына в чулане для швабр. Они остро отдавали трупным ядом, отчего охотник даже поморщился. В своей голове по запахам он рисовал карту коридоров, мысленно отмечая расположение противников: здесь было с дюжину магов.

Выйдя из нюхательного транса, он поделился мыслями с коллегами, и они пошли по этажам. Впереди шел Ласло, только они встречали караульных на пути, он направлял в них своих молей. Магические духи заставляли провалиться лица внутрь черепов, оплавляя, точно воск. Все, что они успевали, так это коротко вскрикнуть и повалиться на спины с гулким стуком. На втором же этаже они обнаружили тела Макинтаир в том самом чулане: всех троих. Тело юноши, Иен так понял - сына, было изуродовано сильнейшими ожогами.

- Похоже, планы малефиков поменялись, - шепнула свое подозрение Лидия.

Внизу их встретило восьмеро. Ласло направил на двух магов в первых рядах молей. Первый маг вывалился в окно, на полы весело посыпались снежинки стекла, второго кинуло об стену, его лицо знакомым образом расплавилось подобно воску, обрызгивая присутствующих розово-алой кашицей вскипевших мозгов. Третий противник выстрелил в узкий коридор телекинезом, подкинув тело с оплавленным вовнутрь как горшок лицом. Пол пошел волнами, доски врывались от натуги в щепки. Волчонок порвал цепь и одним махом преодолел расстояние до врага. Маг не растерялся и швырнул в кинокефала огненный шар, опалив щетинистую шерсть. Волчонок отскочил в сторону, визгливо хрюкнув от боли. Иен выстрелил в отступника. Он промазал, но шальная пуля все-таки попала в опаловый амулет ренегата.

За уничтожением амулета проследовала ослепительная вспышка, яркая боль в глазах и надрывный комариный звон в ушах каждого в узком холле. Этой короткой неразберихи хватило Волчонку, чтобы накинуться на ошалелого мага и разорвать ему горло, обрызнув кровью ужасающую шакалью морду, раздразнивая чудовищный аппетит. Вгрызаясь в податливую плоть, Волчонок отодрал клок вражеского мяса от кости.

Анна, выбросив перед собой два пистолета с ударно-кремнёвыми замками, атаковала двоих противников разом, целя во лбы.

Узкий холл наполнился запахами жасмина, лаванды, паленой шерсти, крови, пороха, слежавшейся пыли и горелой плоти магов. Она выстрелила еще, сорвав шмат щеки и уха с очередного врага. Маг, не поднимаясь с пола, сбросил на Анну кусок потолка, она упала, выронив пистолеты из рук. Гаспар замахнулся жердью и с силой ударил лежачего мага по лицу, отбрасывая того на спину, затем рукой сорвал его амулет с шеи и, придерживая рот мага открытым, запихал в горло целый клубок меток с противомагическими знаками.

От них из его рта повалил сизый дым как пар паровоза, глаза вывалились из орбит.

Лидия убила предпоследнего мага, Ласло же надул как пузырь и поднял на воздух в кроваво-костяной колонне взрыва последнего.

После заварушки они обошли нижний этаж еще раз, затем спустились в подвал через кухоньку. Там было холодно, как на леднике, белый пар вырывался из их ртов, обширный зал подвала едва-едва освещало всего несколько газовых рожков по форме средневековых факелов, забитых в свинцово-серую кладку плесневелого кирпича древней стены. Кое-где виднелись угольно-черные следы сажи, будто совсем недавно здесь случился пожар.

- Что это? - спросила Анна, глядя на четыре керамические ванны с полупрозрачной желтовато-зеленой жидкостью, та пахла лакрично-сладко и вязко; Иен понял, что это был питательный раствор для каких-то медико-магических процедур. В ванны, поставленные в ряд, змеились пучки трубочек и лоз проводков, подключенных к алюминиевым шкафам с моргающими лампочками и трансформаторам.

- Смотрите, - шепнул Ласло, наклонившись к одной из ванн: внутри каждой лежало обнаженное тело того лжеспасителя - рыжевато-блондинистые кудри, белая как мел кожа, гладкая, через нее просвечивали провода и трубки. - Это гомункул, - констатировал он.

- Вот и весь секрет воскрешения из мертвых, - выдохнула Лидия. - Они вырастили искусственное тело и загрузили в него чью-то или сконструированную с нуля личность.

Иен хотел было что-то сказать, но тут его вывернуло, и он выблевал все содержимое желудка, ощущая желчный вкус во рту на грязноватый кафельный пол, согнувшись в три погибели.

- Иен? - крикнула Анна, наклонившись к нему.

- Что с ним случилось? - закричала Лидия.

В этот кошмарный момент Иен отдал бы все на свете, лишь бы кто-нибудь сломал ему распаленный гнилостно-сладостным запахом нос. Его вытошнило в переполненную ванну еще и еще, и он упал на четвереньки, руками ступая в склизкое месиво желудочного сока и желчи.

Его на миг отрезвил лишь крик Анны.

Иен переглянулся и обнаружил, как ее, схватив за горло, прикрываясь как живым щитом, оттаскивал исполинский рыцарь в маслянисто-черных доспехах и желчно-желтом плаще. Через саблезубое забрало угрожающе глядели два ало-рубиновых огня-глазницы, в причудливый остроносый шлем был воткнут пучок лебяжьих перьев, огромные пальцы в кольцах-коронах венчали самоцветы. Из-под черного панциря слышалось пощелкивание и бренчание дьявольского механизма, а через сочленения лат проглядывался ход шестерней и зубастых колес. Живой доспех был сделан из небесного металла упавшего метеорита.

- Это альвейгская магия... - прохрипел Иен, но тут его снова поразил приступ рвоты.

Внезапно для всех альвейгский робот заговорил заупокойным голосом, больше всего похожим на трение зубчиков пилы:

- Вот и вы, экзархасские ищейки - пока он говорил, из сочленений лат чадил едкий пар.

- Отпусти ее! - закричал Берри.

- Что ты такое? - спросила Лидия, преградив Гаспару путь к пришельцу, уже готового сорваться с места, чтобы атаковать метеоритного демона жалкой жердью.

- Желтый Король, - прохрипел альвейгский робот.

- Ты Леренц?

- Уже не совсем, нет... - прохрипел он. - Нечто более значимое... Я отказался от уз человеческой плоти, и мою душу перенесли в тело лучше старого...

- Как такое возможно?

- Это не было частью плана. И, тем не менее, это было необходимо, чтобы выжить... После несчастного случая в лаборатории мне потребовалось новое тело...

- Случился пожар, возможно, загорелась проводка, - догадался Ласло.

Король махнул огромной ладонью и взорвал из-под пола одну из ванн, затем махнул еще, и обрушился потолок. Лидию опрокинули и задавили опорные балки, ее бледнеющая рука выглядывала из-под горки штукатурки и сколотого кирпича. Берри лежал рядом без сознания, по его лбу текла тоненькая полоска крови.

- Для чего все это? - Ласло не сдвинулся с места.

- Мой древний род берет начало еще с доимперской эпохи, - он сдавил горло Анны, дабы она перестала лягаться, и продолжил. - Моим прямым предком был архский король, Ричардий Диар, что славно правил в Наристском королевстве задолго до появления Гвидо Милосского. Моего славного прапрадеда предали огню, но преданные слуги спрятали его единственную дочь и отдали на воспитание ближайшим родственникам-аристократам. Разгадав тайну семьи, я желал вернуть себе то, что мое по одному только праву рождения! Но бесхребетный папочка с мамочкой решили оставить меня не с чем, когда я поведал им о своих блистательных планах. Милосский барон вынудил моих прадедов побираться на дне аристократии, а теперь я поступлю ровно так же с правнуками Гвидо и возвращу себе королевство. Наристск - это лишь начало, далее я посею семя восстания среди людей и магов по всему материку, а с новым телом я буду вечным Всеархским королем.

- Но... откуда такая технология? - полюбопытствовал маг.

- Да, - признался он. - Найти альвейгу, что согласится мне помочь, было нелегко, но моим цепным псам-магам удалось выкрасть одну такую из-под носа моего богатого дяди. Конечно, и его и всю его семью пришлось предать земле, но это стоило того.

Альвейгская магия, как любая Иная, не обнулялась ауто-да-ферской аурой, но магии Ласло аура Анны в руках рыцаря не давала напасть на Желтого Короля и спасти ее из проклятущих когтей. Единственное, что могло помочь в этой ситуации, так это не проводящее магию вещество, например - золото, для этого Ласло продолжал тянуть время, задавая все новые вопросы Лоренцу, не имеющие практического смысла, однако отвлекшие его от единственного из ауто-да-ферского отряда, кто мог держать в руке оружие.

Иен приподнялся на локте, хлестко скользнув по желудочному соку, и попытался прицелиться из револьвера в сочленение под наплечник доспехов, нажал на курок...

Но его совсем мутило от альвейгского зловония...

Короткий оглушительный хлопок, вскрик боли.

Первый выстрел пришелся в правый глаз Анны по касательной, сняв в придачу еще и кусок переносицы...

Иен собрал всю волю в кулак, сделал еще выстрел и угодил пулей туда, куда целился в прошлый раз. Ручище механического демона мертво обвисла, отпустив тряпичное тело Анны, маг-Исход, телекинезом разорвав рыцарю нагрудник, будто проткнул карандашом бумагу. Из его лона брызнуло смоляно-черное масло-кровь, заклубился пар. Исполинский рыцарь накренился вперед, тяжко встал на колено как в поклоне и грохнулся всем весом в бурлящую лужу.

Берри спас Анну, но спасти ее глаз он не смог, как не старался. Он тысячу раз клялся ей, что будет любить все равно, однако она не приняла своего уродства, и их отношениям пришел конец, а Иен из лучшего друга стал самым ненавистным врагом.

- Первоотца ради, Анн... - молил он, сидя возле кровати часами.

В гостиничном номере было сумрачно из-за задернутых малиново-бурых шторок, Анну раздражал любой свет.

Она полулежала на белых простынях, отвернувшись, и глядела единственным глазом на пыльную паутинку в углу под самым потолком.

- Никогда, - по-змеиному прошипела она. - Я никогда тебя не прощу, псовый сын.

- Я не хотел этого, - он, было, взял ее за руку, но она отдернула ее как ошпаренная и ответила звонкой как удар монастырского колокола оплеухой.

- Когда в следующий раз захочешь промахнуться - промахнись себе в голову. Уходи, и перестань меня донимать!

Иен встал с табуретки и поплелся вон из комнаты. Когда он приоткрыл дверцу, она окликнула его.

- Да? - он обернулся, но она только бросила в него пузатый графин с букетом алых маков. Он уклонился, и графин, как и их отношения, навсегда разбился в осколки о дверной косяк, разбрызгав ледяную воду.

После всего, Лидия Кэйрнс ушла из полевой работы из-за полученных травм, Анна проследовала за ней и метила в секретарское администрирование. Из-за глаза она больше не смогла уверенно держать огнестрельное оружие, которым так мастерски владела когда-то. Гаспар Берри ушел работать с другим ауто-да-фером в другом городе, Иен его больше не видел с того дня, как он потребовал с него стреляться на дуэли, но Иен отказался и прослыл трусом, зато остался жив. Желтого Короля забрали, тайная полиция организовала его перевозку в департамент исследований несанкционированной магии.

Стылый воздух палил Иену легкие, и он резко распахнул глаза, и снова очутился в темной расщелине. Рев лучафэровой гончей вырвал из воспоминаний окончательно. Он видел налитые кровью глаза гигантской обезьяны, и зловонное дыхание ударило в лицо с инфернальным пылом, даже сквозь заложенность носа он отчетливо ощутил запах тысячи мертвецов. В глазах-блюдцах чудовища Иен Маршак будто бы увидел отражение своей никчемной жизни с начала и до самого конца: приходская школа, батюшка Фауст, заснеженные горы, запахи альбатросов и моря, пчеловоды, Каерфелл, запах духов Анны - лаванда и жасмин, Наристск, Каннескар, укус василиска...

У него навернулись слезы, и ком сожаления застрял в горле морским ежом.

И все-таки он не пожелал сдаться.

Вложив последние силы в ноги, он оттолкнулся от обледенелого камня и сломя голову побежал вон из расщелины навстречу метели.

Гигантский бабуин перемахнул следом через весь туннель в несколько прыжков.

Иен вырвался наружу, столкнувшись со свирепствующей пляской снежных хлопьев, а вьюжный ветер встретил его оглушительными пощечинами. Он бежал под горой, ногами постоянно завязая в дюнах зимней пустыни. Его икры будто налились свинцом, ледяной пол, занесенный сугробами, лип к подошвам тряпочных ботинок.

Под ребрами выстрелила оглушительная боль, глаза заслезились, и он свалился в снег. Парная кровь хлынула изо рвов в коже, растекаясь бурым пятном на обмерзлой одежде. Хриплый свист выскользнул из сдавленных легких, а сердце колотило по ребрам с внутренней стороны, как дробь по детскому ксилофону.

Он кинул помутившийся взгляд вперед, там, в ста метрах от него, вырисовывался островок ослепительного света, ниспадающий с блюдца полной луны, как с божественного ока.

Снег прилипал к платиновым от инея ресницам, бровям и волосам. Внутри загорелось понимание, что он должен добраться до этого островка света любой ценой. Он полз и полз, гончая неотступно следовала за ним, покапывая на спину зловонной щелочной слюной. Обезьяний рев зазвучал у него за спиной, гончая нетерпеливо ревела, ожидая его скорой кончины от кровоизлияния, чтобы полакомиться трепыхающейся душой. Он чувствовал пронизывающий дух взгляд кроваво-алых глаз. Этот путь на животе тянулся вечность, даже больше, чем он прожил в клыкастой пещере, питаясь мхом, и углубляясь в болезненные воспоминания.

Но, когда он почти дотянулся кончиками пальцев до колонны ослепительного света, гончая заревела. Она взяла его как кутенка и отмела в сторону. Иен приподнялся, превозмогая колкую боль, и посмотрел на своего надзирателя.

Гигантский бабуин ступал почти по-кошачьи.

Его обезьянью малиново-бурую голову обрамляла золотистая грива, как будто языки пламени, прочая короткая шерсть напоминала жесткую щетинку щетки, а клыки опасно выглядывали из-за массивной пасти окровавленными саблями. Он ударил массивными кулачищами, Иен откатился от удара, и кулаки ударили по розово-алому льду, по другую сторону которого безмятежно дрейфовали грешники.

Эта пляска продолжалась долго, монстр пробовал ударить Иена всем своим весом, а, тем временем, Иен отползал или откатывался в сторону, и весь удар обрушивался мимо на ледовый пол. В последний раз гончей удалось не промахнуться, и он раздавил Иену ребра. Тот наблевал кровью себе на грудь, не в силах больше перевернуться.

Вот и все, подумал он.

Всепожирающая боль пронизывала каждый нерв в раздавленном теле.

Снежинки недвижимо повисли в воздухе, будто на фотокарточке, замороженные в недвижимом и прозрачном хрустале остановившегося времени. Лед растрескался и проломился внутрь под весом чудовища. Он не мог повернуть головы, но расслышал, как ревущая лучафэрова гончая, утаскиваемая на дно грешниками, коих должна была охранять, тонет. Последовал громкий всплеск воды и абсолютная тишина, нарушаемая только мокрым посвистыванием легких Иена. Он лежал, рассматривая аспидно-черную гладь неба и повисшие в твердом воздухе снежинки, слезы текли по щекам, он думал над тем, кем же являлся. И прежде, чем благословенная тьма закутала его, чтобы переварить без остатка, высосав последние соки посмертной жизни, он мучительно завыл как умирающий пес.

Он и был псом.

Охотничьим псом.

* * *

Внутри груди что-то навязчиво постукивало, и он не сразу понял, что стучит его собственное сердце. Иен приоткрыл глаза, и в них ударил луч света из окна гостиничного номера "Проходного двора". Он откинул в сторону накрахмаленные простыни и ощупал грудь. Она была целой, только кое-где виднелись застарелые шрамы и белесые рубцы. Он был худощав, как никогда. Он, поморщившись, выдернул трубку капельницы, и поднялся с кровати, что было трудновато - ноги плохо слушались, он подковылял к окну, открывая нараспашку, в лицо ударил морозный эфир и скоп снежинок-мотыльков.

Была глубокая зима, середина обледенелого сезона.

Захлопнув окно, он спешно набросил на себя одежду, которая висела мешком, и вбежал в ванную комнату.

В зеркало на него смотрел совершенно чужой человек: лицо похудело до неузнаваемости, нос искривился в сторону, а еще была охровая борода. Он трогал лицо, пытаясь себя узнать, затем оставил это дело и выскочил в безлюдный коридор.

- Кто-нибудь здесь есть? - он не узнал свой голос.

Иен прошелся вдоль коридора, и, придерживаясь рукой воткнутые в стену рожки, добрался до номера Ханны и постучался, но никто не ответил. Он прошел дальше и постучал в номер Анны, но и там никого не было. Его одолела усталость, и он спустился на пол, прижавшись спиной к стене, и задремал. Когда он открыл глаза, он снова оказался под одеялом в кровати, а перед ним появились Маркус и Ханна, Анна же безучастно стояла возле окна, а черный пес Збынек радостно лаял, прыгнув ему прямо на колени.

- Очнулся? - улыбнулся Маркус, у Иена возникло чувство, что тот слегка постарел.

Ханна схватила его за шею, обняв, и он не стал противиться, ибо у него не было сил.

- Ханна, отпусти его, задушишь же, - рассмеялся и улыбнулся по-отечески Маркус.

- Что... что произошло? - спросил Иен и опять-таки не узнал свой голос.

- Василиск здорово ужалил тебя, ты был при смерти. Девчонкам пришлось побегать за ним. Когда я делал противоядие, был уверен, что уже слишком поздно. Но ты выжил. Правда, пробыл какое-то время в коме, - ответил апотекарь.

- Сколько? - просипел он, и на этот раз ему ответила Анна, не поворачиваясь:

- Почти полгода прошло.

Встать с постели ему не позволил Марк, он утверждал, что ему еще некоторое время нужен сон, но ему позволили подкрепиться вкуснейшим свекольным супом с индюшкой, клецками, картофельным пюре с тушеным в луке мясом и подливой и медовым песочным тортом с взбитыми сливками. Это был лучший прием пищи в его жизни, да и не мудрено: он не ел полгода. Все это время его кормили парентеральным путем. Он чувствовал себя на седьмом небе - он был жив и вырвался-таки из снежного ада.

- Кстати, - вдруг заговорила Анна, опалив Иена белесым глазом. Еда застряла в пищеводе водорослевым комом. - С днем рождения.

День рождения? Сегодня? Иен перевел взгляд на занавешенное прозрачной гардиной окно, шел озорной снег, подхваченный веселым ветром.