15
Следы на теле остаются прежними, словно поглощая тело Саши шаг за шагом. Последнее время она надевает все более закрытую одежду, но теперь, кажется, закрыться следует по самую шею.
Рассматривая в зеркале напоследок шрамы на груди, Саша натягивает толстовку. Она замечает слишком поздно то, как дверь позади открывается.
— Решил устроить… ? — не успевает договорить она.
Удар приходится под дых. Тело девушки бросают на кровать, а рот закрывают ладонью. Джейсон нависает над ней, разглядывая сквозь красный шлем удивление, но не страх.
— Все ещё воруешь драгоценности с выставок? — спрашивает он, доставая нож. — Кое-что остаётся без изменений. Люди не меняются, ведь так?
Взгляд Саши прикован к лезвию ножа, а тело не ищет попыток высвободиться. Она в заложниках уже не только собственного разума, но и фактически.
— Ты позволила этому случиться со мной, — продолжает Джейсон. — Это ничего. Мне нужна эта злость, чтобы оставаться в фокусе внимания. Чтобы закончить свою месть. Ты только часть этого.
Во всю длину лезвия Джейсон вонзает нож в левое плечо Саши, от чего она вскрикивает в его ладонь. Ноги девушки дергаются судорожно, не в силах удержаться. В глазах Джейсона сейчас можно было бы разглядеть холодное спокойствие, но маска не позволяет это заметить.
Руки девушки обхватывают ту ладонь, что зажимает ей рот. Никакого сопротивления он не встречает и находит это странным. От Кошки Джейсон ожидал большего. Хват его слабеет достаточно, чтобы позволить своей жертве сказать хоть что-то.
— Прости меня, малыш, — сглатывая слезы, молит Саша. — Я не помню, что произошло.
— Это ничего не меняет!
— Знаю, я знаю, прости меня, — продолжает девушка и кладёт руки на грудь Джейсона. — Мне так жаль. Я все понимаю.
Встряхнув головой, парень достаёт нож из плеча Саши и замахивается для нового удара.
— Ты предала меня, — напоминает Джейсон. Себе. — А это возмездие, которого ты заслуживаешь.
— Да, знаю, — шепчет Саша и закрывает себе рот руками.
Нож нависает ещё мгновение над головой Джейсона, а затем резко входит в то же место на плече девушки так, что кровь разбрызгивается на стены.
— Скажи, это больно? — задаётся вопросом он в сантиметре от лица, заплывшего слезами и в каплях крови.
Ответить Саша может лишь кивая головой. Боль заставляет её зажмуриться и задержать дыхание.
— Ты даже не пыталась меня найти, а значит заслуживаешь этого.
Джейсон достаёт нож, чтобы нанести ещё удар, но вдруг слышит:
— Я всегда искала тебя. И никогда не останавливалась. Это ложь, — защищается вдруг Саша.
— Как ты смеешь врать мне?! — срывается на крик Джейсон.
Голова парня начинает разрываться от боли. В глазах становится мутно. Он поднимается с кровати, бросает нож и снимает свой шлем. Обхватив голову руками, Джейсон упирается спиной в стену.
— Я бы ни за что не перестала искать тебя, малыш, — твердит Саша, накрывая плечо ладонью, чтобы остановить кровь.
— Брюс, и ты, вы все оставили меня с ним! — кричит Джейсон и вновь подходит к девушке.
Растерянная Саша лишь рассматривает лицо Джейсона, даже не зная его имени, не зная кто он. Осматривает слезы, что стоят в глазах Джейсона, и то отчаяние, что застыло в нём камнем.
— Ты только не уходи снова, — просит она.
В гневе Джейсон достаёт пистолет, но раздаётся выстрел, сделанный кем-то другим. Из рук парня падает оружие на пол, а сам он скрывается в проёме лестницы здания, оставляя ее одну в тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием и звуком капель крови о пол. Этого и ждал Джейсон. Чтобы Барнс нашел ее именно такой.
Джейсон вышел на улицу, и холодный воздух обжёг лёгкие. В голове стоял гул — приглушённый вой сирены, смешанный с её голосом. «Прости меня, малыш». Почему она так сказала? Почему не боролась? Он сжал кулаки, пытаясь вытереть воображаемую кровь с пальцев. Кровь матери, которую он помнил смутно, но чьё предательство чувствовал кожей.
И тут его ударил в нос запах. Едкий, химический, сладковатый. Не просто травка за углом — кто-то варит дурь в промышленных масштабах, если воняет на всю улицу. В Готемe Бэтмен бы уже навел порядок. А здесь… Здесь явно действовали по его, Джейсона, правилам. Его люди. Он сам дал зелёный свет этому бизнесу с одним условием — дети вне игры. Всегда.
Эти мысли оборвал тонкий, пронзительный крик. Детский.
Джейсон рванул на звук, инстинкт заглушил внутренний хаос. В грязном переулке возле обшарпанного склада мужчина, с виду обдолбанный до потери пульса, пытался стащить с маленькой девочки рюкзак. Девочка, лет семи, с двумя белыми, как лён, косичками, отчаянно цеплялась за лямки, её лицо было залито слезами. В разорванном рюкзаке виднелись сквозь дыру пачки с белым порошком — видимо, курьерку заставили тащить, пока родители варят. Лучшее прикрытие от копов - маленькая девочка.
Ярость, знакомая и целительная, накатила новой волной. Джейсон был тут как тут. Одно движением — хруст, больше похожий на щелчок сухого прута. Позвоночник не выдержал нажима в области шеи. Мужчина беззвучно осел на асфальт.
Джейсон обернулся к девочке, готовый сказать «всё в порядке», но слова застряли в горле. Она смотрела на него с таким первобытным ужасом, что его будто окатили ледяной водой. Он стал для неё монстром. Снова.
Девочка с визгом отпрянула и забилась в узкий проём между стеной и ржавыми трубами котельной, прижимая к себе свой опасный рюкзак.
— Выходи, — его голос прозвучал хрипло из-под маски. — Я не причиню тебе зла.
В ответ — лишь тихие всхлипы. И тут он почувствовал запах. Резкий, горючий. Бензин. Где-то рядом течёт труба или стоит канистра. Одна искра — и всё это взлетит на воздух.
Паника, острая и стремительная, сжала ему горло. Джейсон не мог её оставить. Как не смогла оставить его она?
— Чёрт, — выругался он и, почти не думая, сорвал с головы красный шлем.
Воздух коснулся его лица, шрамов, влажных от пота. Он присел на корточки, стараясь казаться меньше.
— Смотри, — сказал он, и его голос без фильтра маски звучал моложе, уставше. — Я обычный парень. Видишь? Я защищал тебя от того мужчины. Обещаю, я тебя не трону. Выходи, пожалуйста. Я помогу найти твоих родителей.
Девочка, рыдая, медленно выползла из укрытия. Её рука потянулась и схватила его за палец с доверчивой силой, от которой что-то ёкнуло внутри. Пальцы её были крошечными, липкими от слез, и они сжимали его огромный, в шрамах и крови, палец с такой силой, будто это был якорь в бушующем море.
— Я… Я испачкала платье, — всхлипнула девочка, глядя на подол своего ярко-розового платья, на котором расплылось грязное пятно. Её нижняя губа отчаянно дрожала. — Мама будет ругаться…
Эта простая, такая незначительная и такая по-детски вселенская бесмыслица обрушилась на Джейсона с большей силой, чем любой удар. Мир рушился, её родители, возможно, вот-вот погибнут, а она боялась, что мама будет ругаться за испачканное платье. В горле Джейсона встал ком.
— Не… Не будет, — его голос сорвался, прозвучав неестественно тихо и хрипло. Он не умел этого. Не умел успокаивать. — Твоя мама… Она просто будет рада, что ты жива. Правда.
— А тот дядя… Он спит? — она робко кивнула в сторону неподвижного тела.
Джейсон не нашел, что ответить. Просто молча кивнул, чувствуя, как по его спине пробегают мурашки. В этот миг грохот разорвал ночь. Не здесь, в соседнем здании — там, где пахло химикатами. Последовала серия взрывов, и огненный шторм ринулся по улице, пожирая всё на пути.
Девочка с визгом вжалась в своего спасителя, спрятав лицо в его куртке.
— Не смотри! — крикнул он, и это прозвучало как команда, но тут же он смягчил голос, почти умоляюще. — Закрой глаза. Крепко-крепко.
Джейсон действовал на автомате. Он схватил девочку, натянул на её голову свой массивный шлем, прижал к груди, чувствуя, как маленькое тельце бьется в такт его собственному бешеному сердцу, и бросился прочь из ада. Он бежал, пригнувшись, чувствуя, как огонь лижет его спину через куртку, а в ушах звенел её испуганный шепот, повторяющий как мантру: «Я крепко закрыла, дядя, я крепко…»
Выбравшись на безопасное расстояние, он опустил девочку на землю. Она сняла шлем, её большое испуганное лицо было залито слезами, но она не отпускала его палец, вцепившись мёртвой хваткой. Девочка смотрела на бушующий пожар, и её глаза были полны ужаса.
— Мама там, или может ушла? — прошептала она, и в голосе звучит такая леденящая надежда, что Джейсона снова пронзило болью. — С ней все будет хорошо?
Он не может солгать. Не теперь. Он снова молча качает головой, ведь не в силах выдержать её взгляд. И тут, ощущая эту хватку, доверие к себе, которое он не заслужил, в голове у Джейсона всё встало на свои места с пугающей отчётливостью. Это не Готем. Здесь нет Бэтмена, нет его правил. Здесь всё иное. И его хаос, его правила, привели к тому, что на глазах Джейсона осиротела маленькая девочка. Та самая линия, которую он запрещал пересекать, была перечёркнута им самим.
— Мне так страшно, — вскрикнула девочка и прижалась к Джейсону всем телом.
— Бояться — это нормально. Мне тоже страшно.
Он не прятался. Стоял посреди полыхающей улице, взяв испуганного ребёнка на руки, пока не подъехали пожарные и копы. Джейсон пытался объяснить, спрашивал о её родителях, пытался сдержать слово.
И когда пожарный, с лицом, покрытым сажей, коротко сказал: «Если они были в том здании — шансов нет», — мир под ногами Джейсона поплыл.
Слова пожарного прозвучали как эхо из другого взрыва, другого пожара. Готем. Склад. Вонь бензина и её духов. Она стояла и курила, глядя, как Джокер избивает Джейсона монтировкой. Его собственная мать. И даже тогда, когда адвокат дьявола запер их обоих, он, с раздробленными костями, полз к ней, пытался спасти. Хороший мальчик. Глупый, наивный, хороший мальчик, который верил, что его можно полюбить.
А потом — огонь. Всепоглощающий. Он выбрался чудом, едва живой, оставив её в аду, который она же и выбрала.
И тут его осенило. Ослепляюще-яркой, жгучей молнией.
Она — Саша — не курила в стороне. Она не смотрела равнодушно. Она сказала «прости». И в её глазах, даже сквозь боль, была не ненависть, а что-то неуловимое, чужое… Что-то, от чего свело живот. Что-то, чего он никогда не видел в глазах своей матери.
Он пытался спасти ту, что предала его. А эта женщина… Её боль была другой. Настоящей. И он ворвался в её жизнь, как ураган, истязая за предательство, которого она не совершала. За ребёнка, которого она, может быть, искала всем своим забывчивым сердцем.
Он смотрел на девочку-блондинку, на её доверчивую хватку, и видел в ней себя. А в себе — того, кто приносит боль. Не Бэтмен, не Робин, не мститель. Он — безумие, пришедшее извне. Он огляделся, впервые по-настоящему увидев мир вокруг. Яркие жёлтые полосы на форме пожарных. Надписи на бортах машин: FDNY. Нью-Йорк. Никакого Готэма. Никаких оправданий. Только чужая, нормальная жизнь, в которую он принёс свой ад. Свои взрывы. Свои правила, которые привели к тому, что на его глазах осиротела маленькая девочка.
Он был причиной. Не Джокер. Не система. Он.
Мысль забрать девочку, исправить всё, умерла, не успев родиться. Как Джейсон может дать ей то, чего сам был лишён, если он — источник того же самого огня? Он — ходячее предательство.
В момент полной растерянности, когда девочку уже пытались забрать соцработники, к ним подошёл он. Высокий, в безупречной полицейской форме. От него всё ещё тянуло слабым запахом пороха и лютой, ледяной ненавистью.
— Всё в порядке, я беру ситуацию под контроль, — голос копа был спокойным, бархатным, но взгляд, брошенный на Джейсона, был стальным. Он видел в нём безумца, бомбу, и не доверял ему даже дыхания этой девочки. Он присел перед ней. — Эмма, да? Пойдём со мной. Мы найдём тебе безопасное место. Всё будет хорошо. Обещаю.
Коп поднял её на руки, и она, обессиленная, доверчиво обняла его за шею. Прежде чем уйти, мужчина в форме встретился взглядом с Джейсоном. И в этих голубых, на удивление чистых глазах, Джейсон прочитал не служебный долг, а нечто иное. Глубокое, знающее понимание. Понимание того, каково это — быть брошенным ребёнком. И тихое торжество того, кто только что отнял у него шанс на искупление.
— О ней позаботятся, — тихо сказал офицер, и в его словах прозвучала не служебная отчётность, а личная, выстраданная клятва. — По всем правилам. Я знаю, кто ты. Даже если не могу этого доказать. Шёл бы ты отсюда. Сделал достаточно.
И унёс девочку прочь, оставив Джейсона одного в клубах дыма, с пустыми руками и с новой, незнакомой болью в груди. Он стоял, глядя на свои пустые ладони, и понимал, что боль от ножа в плече Саши была ничтожной по сравнению с этим. Он потерял нить. Наказал невиновную. И единственное, что у него осталось — это огонь, который он принёс с собой в чужой город.
Утром наступает быстро. Мысли проносились в голове суперсолдата быстрее, чем он их мог ухватить. Не сомкнув глаз, Баки просидел на кухне ночь, готовясь к чему угодно. Но не к тому, что в его дом никто так и не придёт.
Баки вдруг понял. Ледяная волна прокатилась по спине, сжимая горло. Саша. Он не видел её с той встречи у магазина. Не слышал голоса. Эта тишина была неестественной. Ему нужно было её проведать. Сейчас.
Он рванулся к двери, уже представляя, как будет давить на газ, но на пороге возникла Ванда. Не встала, не подошла — возникла, словно сгустившийся из воздуха туман. Её пальцы легли ему на грудь, холодные несмотря на уют дома.
— Ты куда? — её голос был тихим, но в нём вибрировала сталь.
— Мне нужно проверить кое-что, — он попытался мягко отстранить её руку, но она не поддалась.
— Нет, не нужно. Останься. Здесь. С нами.
Её взгляд был непроницаемым, а в глазах плясали те самые алые искры, что могли переписать реальность. И в этот миг Баки с абсолютной, животной ясностью осознал: он не хочет уходить. Желание остаться, согреться этим ложным покоем, было физическим, всепоглощающим. И оттого — чудовищным.
Он отступил на шаг, и его голос прозвучал чужим, хриплым от внезапного прозрения.
— Ванда… Ты влияешь на меня?
Тишина в комнате стала густой, звенящей. Лицо Ванды исказилось — не гневом, а болью и чем-то похожим на страх.
— Ты думаешь, я влезла тебе в голову? — прошептала она. — Что всё, что ты чувствуешь ко мне, к детям, к этому дому, это не твоё?
— Я не знаю! — вырвалось у мужчины, и это была правда. Он сжал виски, пытаясь проткнуть вату, что окутала его разум. — Я не знаю, где заканчиваюсь я и начинается твоя магия.
— Может, это и есть ты настоящий? — её голос дрогнул, в нём послышались слёзы. — Уставший от войны человек, который хочет, наконец, просто жить? Или ты предпочитаешь вечную погоню за призраками из прошлого?
Он видел, как она ранима. Видел, что его слова ранят её глубже любого ножа. И всё то «правильное», что она в нём воспитала, потребовало успокоить, обезопасить, вернуть в русло покоя.
— Прости, — Баки выдохнул, и напряжение ушло из его плеч. Он потянулся к ней, обнял, прижал к себе. Её тело обмякло, она спрятала лицо в его шее. — Прости, я не это имел в виду.
Он направился в спальню, долго лежал, глядя в потолок и слушая ровное дыхание Ванды рядом. Но ложный покой не приходил. Тревога, которую он ощутил ночью, сжалась в его груди в твёрдый, холодный камень.
Он взял телефон, чтобы проверить сводки происшествий — старая привычка, доведенная до автоматизма. И тут его взгляд упал на чат с Клинтом, где горела одна новая строка. Отправлено полчаса назад.
Не было ни приветствия, ни объяснений. Только сухой, отстранённый отчёт, словно он продолжал какой-то старый разговор:
В 04:30 было нападение на Сашу Новак в её квартире. Нападавший — Red Hood. Нанес два ножевых ранения в плечо. Угрожал убийством. Уилсон застал его на месте преступления, преступник скрылся. Её жизни ничего не угрожает, медицинскую помощь оказал Уилсон. Полиция не привлекалась. Вопрос: почему он пошёл на неё, а не на тебя?
Баки застыл, вжимая телефон в ладонь. Каждое слово было как удар током. Два ножевых ранения. Угрожал убийством. И самый главный, убийственный вопрос: «Почему он пошёл на неё, а не на тебя?»
Ответ был простым, ясным и горше любого яда. Потому что Джейсон понял то, до чего Баки сам боялся себе признаться. Чтобы причинить ему максимальную боль, не нужно было ломать стены его уютной крепости. Нужно было ударить по тому, кто находился за её пределами. По тому, о ком он всё ещё не мог не беспокоиться, несмотря на все чары и удобные иллюзии.
Клинт не звонил. Он отправил сообщение. Факт. Без эмоций. Как стрелу в яблочко. Он видел ситуацию с высоты и понимал расстановку сил лучше его самого.
Баки медленно опустил телефон. Он сидел в тишине безопасного дома и понимал, что стал пешкой в чужой игре. Его предсказали. Его обошли. Его выбор — остаться, поддаться убаюкивающему спокойствию — был не его силой, а его уязвимостью, которую враг использовал против него.
Он был не в заточении. Он был в ловушке. И самым страшным было понимание: он сам в этой ловушке и сторож, и пленник.