Её грех - моё наказание

Нацуми сидела, вдавленная в мягкую кожу заднего сиденья, в роскошном, вычурном Rolls-Royce — эта машина будто смеялась над ней своим великолепием, глумясь над её состоянием. Обивка салона — светлая алькантара, пахнущая богатством и сигарами, блестела в отблесках проезжающих фонарей, а зеркальная панель отражала её разбитое, уставшее лицо. Когда-то она ездила в подобных авто как королева — с достоинством и вызовом, но сегодня… всё было иначе.

За рулём сидел мутный тип, будто вырезанный из серого, грязного дыма. Его глаза, холодные и кривые, скользили в зеркало заднего вида, словно он не видел в ней человека — лишь сломанный предмет, замаранный и ненужный. Во взгляде читалась гадливость. Презрение. Ненависть.
И не только он. Все в этом проклятом месте ненавидели её. Все.
Она чувствовала это кожей.

Всего несколько дней назад Нацуми могла одним лишь взглядом сбить с ног любого мужчину. Её глаза — изящное оружие, оплетённое фальшивой любовью, — пленяли, обещали и уничтожали.
Её тело, как искусно вырезанная статуэтка, носило на себе лишь лучшие ткани — шелк, шифон, кашемир, всё из бутиков, где каждый кусок ткани стоил целое состояние, из брендов которые были известны на весь мир.

А теперь?..
Теперь она сидела сгорбленная, сжавшись в уродливые лоскуты, покрытые грязью, порванные, чужие. Одежда прилипала к телу, оставляя неприятную сырость, и воняла пылью и страхом. Нацуми больше не напоминала ту роковую женщину с обложек и вечерних залов.
Теперь она была просто добычей.

Когда её забрали… о, это был миг, который выжегся в её памяти кислотой. Её вытащили из серых стен полицейского участка, будто мешок с мусором. Но самое ужасное — это то, кто это сделал.

Собственный брат.
Тот, чьё имя теперь жгло язык — Джун.
И... любовь всей её жизни.
Тот, ради кого она когда-то переступала через себя, мир, грехи. Тот, кто теперь хладнокровно предал её.
Они передали её — как вещь, как долги или отработанный товар. Отдали бездушной системе и тем, кто стоял ещё выше — власти без морали, без лица.
Полиция хотела запереть её за решёткой — и, клянусь, это бы было милосердием по сравнению с тем, что произошло.

Потому что вместо камеры появился он.

Сальваторе Дагна.
Имя, от которого в деловом мире перехватывало дыхание. Имя, за которым скрывалась грязь, кровь и миллионы.
Он вошёл в участок так, будто владел воздухом. Переговорил с майором полиции — за закрытой дверью, быстро, жёстко, со своими правилами. Потом, с отработанной мерзостью, он забрал её дело — протокол, подписанный руками тех, кто давно продался — и улыбнулся.
Эта улыбка... она обожгла кожу.
Похабная, жирная, скользкая. Как слизь, она заползала под кожу.

Он посмотрел на неё так, будто она уже стояла перед ним голая. Внутренне и телесно. Как товар. Как трофей. Как будущая игрушка.
Нацуми чуть не вырвало от его взгляда.
Она знала, что он имеет в виду.
Он не скрывал этого.

Сальваторе отдал короткий, безэмоциональный приказ — как будто обсуждал уборку пыли на своих ботинках, не живую женщину. Он потребовал, чтобы ей выдали самую отвратительную одежду — рваную, затасканную, унижающую её до основания.

— Сделайте из неё лучшую рабыню, — произнёс он спокойно, с ядом на губах. — Такую, что сама молить будет об ещё одном унижении. Чтобы потом и думать не могла, как бы снова встать на ноги.

Он не кричал. Его голос был спокоен. И от этого — ещё страшнее.

Нацуми сидела, не шелохнувшись.
Внутри что-то медленно умирало. Или уже умерло.

А может, бороться и не надо?
А может, пусть всё наконец рухнет?
Иногда, отпустить - это самое сильная слабость. И быть может, и выход?

Сколько раз она уже пыталась — выбраться, удержаться, построить, воскреснуть? Каждый раз — через кровь, через страх, через боль. Каждый раз — только чтобы всё снова провалилось сквозь пальцы.
И теперь, глядя в темнеющее за стеклом небо, она вдруг подумала:

А нахуя мне всё это?
Зачем выживать, если жизнь — это сплошное умирание?
Почему я снова и снова строю мост, который рушится подо мной через полгода?
Может, хватит? Может, пусть всё закончится прямо сейчас?

Машина резко притормозила.
Нацуми качнуло вперёд, но тело почти не отреагировало. Оно стало ватным, мёртвым. Слишком долго не ела.
Два дня? Три? Пять?
Неважно.
Всё, что она чувствовала — это желание просто исчезнуть.
Навсегда.

— Эй, чего разлеглась, дрянь, — донёсся до неё хриплый голос.
Водитель повернул голову наполовину, его лицо перекосила злая ухмылка.
— Вставай. Не хватало ещё, чтоб в салоне завоняло шавками шефа.

Язык Нацуми дрожал. Хотелось ответить, язвительно, в лицо. Съязвить, ударить словами. Но… даже язык ослушался.

С усилием она начала разворачиваться, но водитель опередил её. Он резко вышел, обошёл машину, распахнул дверь и, не дожидаясь её движения, схватил за шею — грубо, как кусок тряпки, как испорченный товар.
Слабое тело Нацуми дёрнулось вперёд, грудь сжалась от паники.

— Слушай сюда, кукла, — прошипел он, склонившись к самому уху, горячее дыхание обдало её щёку, вызывая отвращение.
— Ты меня уже начинаешь бесить. А кто узнает, если тобой кто-то воспользуется до босса? А?

Руки — огромные, липкие, чужие — полезли к её телу. Он сжал её бёдра, провёл вдоль талии и с силой уложил на сиденье.

Хотелось кричать.
Хотелось ударить, вырваться, закричать, укусить — хоть что-то…

Но она не могла.
Сил… не было. Совсем.

И лишь внутри — далеко, глубоко, где-то в крошечном, уцелевшем уголке души — накапливалось что-то холодное.
Ненависть.
И желание выжить — не ради жизни, а ради мщения. Хотелось желать всем этим людям гореть в аду, что я и повторяла, ведь больше ничего не смогла сделать. Чувствовала себя ужасно мерзко.

У Нацуми, вопреки измождённому состоянию, нашлось последнее, истеричное усилие — с дрожащим, но яростным рывком она расцарапала грязные лапы ублюдка, и тут же инстинктивно сжалась в себе, будто хотела исчезнуть, стать невидимой, как в те далёкие дни детства.
Пусть никто не прикасается... Пожалуйста...
Пусть просто уйдут...

Она мечтала о чьём-то спасительном присутствии.
Как когда-то — кто-то из взрослых, или... Майки.
Майки.
Единственная надежда.
Последний луч света в её переломанной жизни.

Водитель зашипел, отдёрнул руки и, обругав её, резко отстранился, бросив короткое, полное раздражения и пренебрежения:

— Иди за мной.

Нацуми с трудом поднялась на ноги, будто каждая мышца её тела весила по килограмму. Ноги не держали, мир плыл перед глазами, но она шаг за шагом брела за ним, боясь потерять его силуэт среди мрака.

Они шли через аллею роскошных, дорогих машин, чёрных, как сама ночь. Люди в строгих костюмах, словно тени, оборачивались, бросая на неё взгляды — холодные, цепкие, пропитанные омерзением и садистским интересом.
Каждый взгляд был как укол.
Каждый шаг — как испытание.

И вот, наконец, они вошли в тепло. Помещение пахло деньгами, властью и сигарным дымом.

Сальваторе уже ждал.

Он подошёл, как хищник, спокойно, без спешки. Его глаза скользнули по её телу, по порванной одежде, по измождённому лицу.

Большим пальцем он лениво провёл по её щеке. Скуле, которая теперь — острая, как кость, вылезла наружу после всех мучений и голода.

Он хмыкнул.
Улыбнулся.
Медленно, мерзко, с нескрываемым удовольствием.

------------------------------------------------------------

Ухх, эти последние главы были написаны с трудом. Дальше будет только мрачнее, масштабнее, глубже.
Как думаете, кто спасёт Нацуми? Или может, никто не спасёт...?)
Может быть автор тронется умом и решит оставить конец без хеппи-энда, кто знает...
Шучу, (а может быть и нет) дальше будет интересно!