Забвение

Солнце едва касается горизонта, окрашивая мир в мягкие золотистые тона. Первые лучи пробиваются сквозь листву, словно не решаясь разбудить землю полностью. Но мы уже стоим у главных ворот, провожая тех, кто отправляется на помощь другим поселениям. Среди них Маркус.

Мы провели весь день и всю ночь вместе, наслаждаясь каждыми мгновениями. Говорили без остановки, будто спешили наговориться за все будущие дни разлуки. Он рассказывал мне истории прошлого, вспоминал обычаи наших предков, делился мыслями, которые хранил в себе слишком долго. Я слушала, запоминая каждую интонацию, каждый взгляд, будто слова его были последними дарами перед дорогой. Он давал мне советы по обороне, просил быть осторожной, не переоценивать себя, думать наперёд. А я обещала – ради него, ради нас – делать всё возможное, чтобы стать сильнее. Каждый мой день будет посвящён тренировкам. Я дала себе слово.

Сейчас мы стоим чуть поодаль от остальных и дарим друг другу драгоценные последние минуты нахождения вместе. Пространство между нами священное, оберегаемое. Мы держимся за руки крепко, словно боимся, что прикосновение рассыплется от ветра. Вглядываемся друг в друга, в каждый изгиб лица, в каждую родинку, в каждый взгляд, будто видим друг друга в последний раз.

– Обещай вернуться целым и невредимым, – прошу я, стараясь сдержать дрожь в голосе, и смотрю в его зелёные, как утренняя трава, глаза.

– Обещаю. Куда я от тебя денусь, min kjære? – с улыбкой произносит Маркус и подносит мою ладонь к губам, оставляя нежный поцелуй в центре. – Когда я вернусь, ты еще будешь молить дать тебе пространство, потому что я буду всегда рядом.

– Мне всегда будет не хватать тебя, – честно отвечаю я и улыбаюсь сквозь боль.

Касаюсь пальцами подстриженных волос Маркуса. Он убрал длину еще вчера вечером. Немного непривычно, но выглядит все равно прекрасно.

– Надеюсь, у нас получится связаться, когда вы доберётесь.

Он в ответ кивает, целует меня в лоб – короткое прикосновение, полное глубины, – и взгляд его опускается на брошь, которую он подарил.

– Не забывай, – шепчет он, проводя пальцем по металлу, – это твой ключ к свету и надежде. 

– В минуты сомнения, страха или на поле битвы, – повторяю его слова, которые он произнёс, когда подарил эту брошь. На наших губах мелькает улыбка, но почти сразу нас охватывает грусть, потому что объявляют, что нужно выдвигаться.

Мы склоняем лбы, соприкасаясь. Я вдыхаю его запах, стараясь сохранить его в памяти – теплый, родной, как лес после дождя.

– Береги себя, любовь моя, – прошу я и обнимаю его.

– Обязательно. А ты – будь осторожна, – его объятие становится крепче. Он склоняется к моему уху. – Я люблю тебя, Леа. Невообразимо люблю.

Я поднимаю голову, утопая в его взгляде.

– Я люблю тебя, Маркус. Больше жизни. Больше, чем умею выразить.

Наш поцелуй, как обещание, как печать. Мы не хотим отпускать друг друга, но должны. Обнимаемся в последний раз, и, держась за руки, направляемся к остальным. Джек и Одри тоже подходят одновременно с нами. Джек отправляется вместе с Маркусом, и по глазам Одри видно, что ей не легче, чем мне. Ханна и Алек пришли тоже попрощаться.

– Только попробуйте вернуться мёртвыми или покалеченными, – грозит Ханна, глядя на обоих. – Я вас с того света достану и ещё раз прикончу.

Слова вызывают у всех улыбку, но за ней – тревога. Мы знаем, опасность реальна.

Последние объятия. Последние поцелуи. Последние слова. Я ещё раз прикасаюсь к губам Маркуса, словно это поможет унять дрожь внутри. Как только ребята залезают на лошадей, им открываются главные ворота. Группа из пятнадцати человек покидает территорию нашего поселения. Я смотрю на Маркуса до того момента, пока ворота не закрываются.

В груди неприятно щемит. Сердце бьётся слишком быстро, и я делаю короткие вдохи, стараясь унять спазм. Смотрю вниз, на брошь, сжимаю её пальцами. В этой крошечной вещи теперь заключена наша связь. Её тепло словно переходит в мою кожу.

Мы обязательно увидимся снова. Мы должны.

– Леа, – окликает меня Алек, и я оборачиваюсь. Он подходит ближе. – Пока отдохни немного и ровно в семь я жду тебя в тренировочном зале.

– Хорошо, – кивнув, отвечаю я и продолжаю шагать в сторону дома Маркуса. Хочу это время до занятия провести там.

Всё ещё не могу представить, как я буду без Маркуса здесь всё это время. Он пообещал, что найдет способ связаться со мной. Скорее всего в поселении, в которое его отправили, будет канал связи, чтобы созвониться.

Из-за потока мыслей даже не замечаю, как быстро оказываюсь у дома Маркуса. Ступаю через порог, словно во внутренний мир, где всё пропитано его присутствием. Замираю на мгновение, вдыхаю глубоко – до боли в лёгких – и ловлю тонкий аромат, упрямо витающий в воздухе. Он еле уловим, но я узнаю его безошибочно. Запах Маркуса. Такой родной. Такой тёплый. Я задерживаю дыхание, будто надеясь сохранить его внутри, впитать в себя, удержать, как будто этим могу остановить время и заставить его быть рядом ещё хоть немного.

Медленно прохожу вглубь комнаты и останавливаюсь у журнального столика. Мой взгляд цепляется за кассетный плеер. Я знаю, что именно за ним пришла. Маркус сказал, чтобы я забрала его, как только он уедет. Сказал, что в нём вся моя любимая музыка. Но что-то подсказывает мне, что дело не только в песнях.

Я сжимаю плеер в ладони, будто он может передать тепло его рук, и сажусь на диван. Надеваю наушники, немного дрожащими пальцами нажимаю кнопку воспроизведения. Кассета трещит, плёнка начинает движение, и через пару секунд звучит голос.

Маркус.

– Не ожидала услышать меня здесь, älskling?

Я мгновенно представляю, как он улыбается, чуть приподнимая одну бровь, как делает всегда, когда шутит. Голос тёплый, ласковый, такой живой, что сердце сбивается с ритма.

– Я рад, что ты слушаешь эту кассету. Я решил записать свой голос, чтобы ты могла возвращаться ко мне, снова и снова, пока мы находимся в разлуке. Мы провели удивительный день вместе. И я верю, что впереди – не менее удивительная жизнь, Судьба моя...

Запись прерывается на мгновение, остаётся только ровный шум плёнки. Я замираю, боясь пошевелиться, словно любое движение нарушит тонкую нить, соединяющую нас.

– Я не смог сказать это, глядя тебе в глаза, поэтому скажу сейчас. Мы оба знаем, что наш отряд отправляют в опасную зону. И вероятность, что я не вернусь, слишком велика. Эта неопределённость разрывает изнутри. Но если я погибну... Я прошу тебя, Леа, не замирай в боли. Позволь себе скорбеть, да. Но затем... живи. Забудь меня настолько, насколько сможешь. Двигайся дальше. Пожалуйста.

Я сжимаюсь в комок. Слёзы подступают стремительно, захлёстывая, вырываются наружу, несмотря на попытки сдержать их. Я закрываю лицо ладонями, позволяя себе распасться, наконец, на куски. Боль – настоящая, острая, как рана, в которую кто-то вновь и вновь вонзает нож. Как бы сейчас пригодились приспособления Новума, усмиряющие эти отрицательные эмоции.

Голос Маркуса продолжает звучать, как якорь, как свет.

– Леа...моя милая, прекрасная Леа. Такая сильная, такая настоящая. Я не подберу слов, чтобы описать, как сильно я тебя люблю. Но ты и не нуждаешься в словах, правда? Ты знаешь. А я знаю о твоих чувствах. И этого достаточно. Только... не плачь, Любовь моя. Надеюсь, что это не последнее наше прощание.

Я всхлипываю, и вдруг из этой боли рождается тёплый смешок. Он так хорошо знает меня... Конечно, он предвидел мои слёзы. Я вытираю щеки тыльной стороной ладони и шмыгаю носом.

– Я люблю тебя, Леа. Каждой клеточкой души. Всей душой. Вместе и навсегда.

– Вместе и навсегда, – шепчу я в ответ, как заклинание, которое только мы двое понимаем. Закрываю глаза и просто слушаю. После слов Маркуса начинается первая песня. Я узнаю её с первых секунд. Это песня Take on me в таком же гитарном исполнении, как когда-то играл и пел мне сам Маркус.

Я встаю с дивана и, не вынимая наушников, медленно шагаю в спальню. Около входа обнаруживаю гитару и провожу по ней рукой, после чего направляюсь к столу, где лежит рисунок, который несколько месяцев назад я подарила Маркусу. Он всё ещё здесь, аккуратно уложенный, как нечто драгоценное. Приятно осознавать, что он его хранит.

Сердце снова сжимается, когда тянусь к рамке с фотографией и беру её в руки. На фотографии изображены мы вдвоем. Оба улыбаемся, оба счастливые и беззаботные. На заднем фоне виднеются деревья. Это фото мы сделали в лесу во время одной из прогулок. Я помню, как Маркус настраивал камеру, как мы смеялись, потому что оба моргнули на первом кадре.

Ставлю рамку обратно и, не в силах больше сопротивляться усталости, ложусь на кровать. Музыка сменяется, а я ложусь на бок и, прикрыв глаза, представляю Маркуса рядом, словно он держит меня за руку.

Время с кассетой пролетает незаметно. Резко пробудившись, я переворачиваюсь на бок, бросаю взгляд на тумбочку и вскакиваю, так как до занятия с Алеком остаётся всего пять минут. Как раз в этот момент заканчивается последняя песня. Я в спешке встаю, оставляю плеер на столе и как можно быстрее направляюсь на тренировку. 

Сама тренировка проходит как обычно. К счастью, я оказалась не единственной, кто опоздал. Алек пришёл с еще большим опозданием, чем я. Когда же заканчиваем занятие, мы садимся на лавку, позволяя себе короткий отдых.

– Как ты сейчас? – мягко спрашивает Алек. Я сразу понимаю, о чём он.

– Волнуюсь. Постоянно думаю о нем, – честно отвечаю и опускаю голову, вытягивая вперёд уставшие ноги.

– Он обязательно справится, Леа, – подбадривает Алек и слегка похлопывает меня по плечу. – Мы и из говна похуже выбирались.

Я лишь киваю, боясь даже представить сколько всего они повидали за свою жизнь. Отбрасываю лишние плохие мысли и встаю.

– Ты в Новум сейчас?

– Да, надо бы там появиться. Только вот проблема... – я замолкаю и поворачиваюсь к Алеку, который с любопытством смотрит на меня и ждет, что я скажу. – Обычно меня провожал до границы либо Маркус, либо папа.

– Не вижу проблемы, Леа, – с легкой улыбкой проговаривает Алек и тоже встаёт. – Я проведу тебя. Не волнуйся за это. Я обещал Маркусу присматривать за тобой на время его отсутствия.

– Я даже не удивлена, что он попросил об этом, – с такой же теплой улыбкой отвечаю ему. – Спасибо, Алек.

Он кивает в ответ, и мы направляемся к выходу. В штабе мы берем оружие для безопасности, а в конюшне две лошади. Я уже освоила верховую езду, поэтому не боюсь быть сама на лошади. После этого записываемся в журнал и покидаем поселение.

– Алек, ты как-то говорил, что родился не в нашем городке. Сколько тебе было, когда ты переехал сюда? – интересуюсь я, разбавляя нашу тишину новой темой для разговора.

Тропинка, по которой мы движемся, широкая, и лошади идут рядом, копыта шуршат по утоптанной земле. Лес вокруг будто дремлет: утренний свет пробивается сквозь листву, окрашивая все в тёплое золото.

– Мне было десять, когда я приехал в наше поселение. Я, кстати, сразу подружился с Маркусом, – отвечает Алек, улыбаясь. В его голосе тепло, почти ностальгия. – У нас много общего. Мы часто зависали в библиотеке, обсуждали книги, спорили, кто из героев прав... тогда мне казалось, что дружба – это самый простой и понятный способ быть кому-то нужным.

– Да, он мне тоже об этом рассказывал, – отзываюсь я, не сразу решаясь продолжить. – А почему ты переехал?

Я осаживаю лошадь, замечая, что вырвалась вперёд. Поворачиваюсь к Алеку, улавливая его профиль – сосредоточенный, чуть напряжённый.

– На моё родное поселение напали. Всех детей эвакуировали. Меня и моего брата должны были привезти сюда... временно, – он делает едва заметную паузу.

– Твоего брата? – удивляюсь. Это слово будто выдергивает из воздуха что-то незнакомое, чужое в привычной картине Алека. – Ты никогда не говорил, что у тебя есть брат. Я даже... не знала.

Он хмыкает, коротко качает головой.

– Был, – исправляет Алек. Я прикусываю губу. Вот я тупица. Конечно, если бы он был жив, то я бы знала о нём.

– Я сожалею, – тихо говорю, чувствуя, как тянет внутри то самое чувство неловкости, которое возникает, когда случайно открываешь старую рану у другого человека.

Мы подходим к речке. Поток бурлит, смеётся, перекрикивая мысли. Мы молча ведём лошадей вброд, под ноги плескается вода, холодная и бодрящая. Я решаю дальше не развивать тему семьи, чтобы Алек не раскрывал старые раны. Однако, как только мы выходим на широкую дорогу и снова шагаем параллельно, он сам снова заговаривает, продолжая рассказ о своей жизни.

– Нас должны были привезти сюда ненадолго, но наши родители погибли, пока защищали поселение. Айзек взял нас на воспитание, поэтому мы остались здесь жить.

– Айзек хороший человек, – говорю осторожно. Мне кажется, что каждое слово в этом разговоре, как шаг по тонкому льду.

– Да, ты права, – соглашается Алек и впервые за весь наш путь смотрит на меня. – Если тебе интересно, я могу рассказать о своём брате. Всё в порядке, правда. Я нормально переношу такие разговоры. Это не больно, просто... нужно иногда говорить вслух.

– Я бы хотела послушать, – признаюсь я, и чувствую, как исчезает напряжение между нами. Он не закрывается, и я готова слушать, принять его историю.

В лесу становится светлее. Где-то вдалеке поют птицы, а лёгкий ветер касается кожи, словно осторожное прикосновение прошлого.

– Никлаус не был похож на меня, – начинает рассказ Алек, возвращая меня в реальность. Отбрасываю лишние мысли и вслушиваюсь в историю друга. – Ни внешне, ни по характеру. Он был бунтарь, а я... скорее наблюдатель. Никлаус увлекался медициной, а я искусством. Нам часто не верили, когда мы говорили, что родные братья.

Алек делает паузу. Я смотрю на него – он всё так же спокоен на вид, но губы плотно сжаты, взгляд уходит вдаль, как будто снова возвращается туда, в те дни.

– Когда мне было двенадцать, а ему четырнадцать, мы сильно поругались. Сейчас даже не вспомню, из-за чего. Что-то глупое. Он ушёл из поселения один. И не вернулся. Все мы понимаем, что в нашем мире, когда ты Сапсан и пропадаешь, то уже нет смысла тебя искать. Тебя либо убили, либо отправили на эксперименты в Новум.

Мурашки пробегают по коже. Я отворачиваюсь, чтобы он не заметил, как сильно меня задели его слова. Даже мысль о том, что кто-то мог пережить такое, причиняет боль.

– Ты пытался найти его? – интересуюсь я, все также осторожно подбирая слова и интонацию. Все-таки не хочется быть чрезмерно навязчивой в такой деликатной и тяжелой теме.

– Конечно. Это же мой брат. Особенно после той ссоры. Я... я до сих пор виню себя. Я был на него зол, сказал что-то резкое, ушёл. А когда вернулся, его уже не было. Это была последняя наша встреча.

Он замедляет шаг, и я делаю то же самое. Его плечи чуть опускаются, и совсем не от усталости, а от тяжести слов.

Видно, как Алек жалеет о случившемся. Он не хотел, чтобы всё так закончилось. Я только могу представить, какие угрызения совести он ощущает. Мы так просто можем ранить близкого человека или обижаться на него, но совсем забываем о том, что этот человек в один миг может пропасть, а чувство сожаления останется до конца жизни. И если тебе так дорог твой близкий, нужно руками и ногами хвататься за него, ценить и показывать свою любовь. Этому меня научили Сапсаны.

– Если бы у меня только был шанс... хоть раз ещё его обнять, извиниться, сказать, что люблю. Просто... чтобы он знал, – тихо проговаривает Алек и смотрит вверх на голубое небо.

– Я уверена, он знал, – произношу с мягкостью, которой едва хватает, чтобы не дрогнул голос. – Братья всегда чувствуют такое.

Алек молчит, но кивает, и мы оба понимаем, что этими словами разговор завершён. Дальше – тишина. Почтительная, не давящая, как будто память его брата прошла с нами часть пути.

Он вскоре принимается рассказывать о том, как они с Маркусом в детстве строили укрытия в лесу, как однажды поймали ежа и решили "приручить", но тот сбежал. Смех возвращается в наш диалог.

Приблизившись к границе, мы замолкаем, чтобы в случае чего уловить какой-либо шорох или услышать чью-то ходьбу. Как только знакомый высокий забор виднеется в просвете деревьев, мы останавливаемся, и я спешиваюсь, уже ощущая как ко мне возвращается напряжение и бдительность.

– Спасибо, что сопроводил, – говорю я и глажу гриву лошади, стараясь вернуть себе уверенность. Всё-таки возвращение в государство – это всегда как шаг в другую реальность.

– Обращайся, подруга, – с улыбкой отвечает Алек и тоже спешивается, чтобы на обратном пути было удобно вести две лошади.

– Думаю, я завтра с отцом вернусь в лагерь. Как раз к нашей тренировке, – проговариваю я, чтобы убедиться, что завтра у нас точно будет занятие.

– Без проблем. Тогда до завтра.

– До завтра, Алек, – прощаюсь я и посылаю дружелюбную улыбку.

Я иду вдоль забора, пока не нахожу нужный проход. Мысль о Никлаусе не покидает. Видение Алека, маленького мальчика, вынужденного покинуть свой дом для безопасности, пронизано одиночеством и потерей. Он это переживал вместе со своим братом. Они делили одни эмоции на двоих. А после смерти Никлауса эта нить в его душе разорвалась. Он остался один со своими переживаниями. Его боль не просто личная. Она встроена в ткань этого мира, как шрам, скрытый под гладкой кожей.

Хотела бы я сейчас обсудить это с Маркусом. Он ведь тоже знал Никлауса. Мне было бы даже легче поговорить об этом с ним, чем с Алеком, ведь для друга эта ситуация намного глубже, чем для кого-либо другого.

Когда я только стала частью Сапсанов, я уже чувствовала, что здесь происходит что-то необычное. Каждый человек в поселении особенный и обладает собственным складом ума и талантом. Узнавая постепенно историю каждого, кто живет в лагере, я понимаю, как их судьба отпечатывается в моей душе, а я, в свою очередь, становлюсь частью их истории. 

Потонув в своих мыслях, я не замечаю, как быстро дохожу до дома. И как только я попадаю в свою комнату, и наконец выдыхаю, слышу звонок в дверь. Всё внутри сжимается. Сердце начинает колотиться быстрее, как будто в груди барабанная дробь. А вдруг меня раскрыли? Что, если за мной следили? Я ведь одна в доме и даже не смогу защититься.

Хватаю с тумбочки браслет и, в спешке натягивая его на запястье, иду в коридор. Голова пульсирует от каждого шага. Тысяча мыслей проносится, а путь к входной двери кажется очень длинным. Как только дохожу, вытираю влажные ладошки и тянусь к ручке двери, чтобы открыть.

На пороге Хелен.

Я почти выдыхаю от облегчения... но тут же снова замираю. Что-то не так. С ней что-то не так – глаза покрасневшие, плечи напряжены. Она не плачет, но взгляд... будто она увидела нечто, что не поддаётся осмыслению.

Я делаю шаг назад, впуская её в дом. Она заходит быстро, будто спасаясь от чего-то, и я сразу закрываю за нами дверь, пока нас никто не увидел. Её шаги неровные, лицо бледное, губы поджаты, а в глазах... что-то, чего я раньше никогда не видела в ней. Словно ураган бушует изнутри, а оболочка вот-вот треснет.

Я едва успеваю заметить, как дрожат её руки. Но главное – её браслет. Тонкое серебристое кольцо на запястье вспыхивает тревожным красным, мигая в такт её учащённому пульсу. От этого зрелища внутри всё сжимается. Он никогда раньше не светился у неё так.

Мой собственный браслет подаёт сигнал – я тоже не справляюсь. Тело пульсирует от волнения, а паника поднимается откуда-то из груди. Это впервые, когда я вижу её такой. Хелен совсем не в порядке. Что-то заставило её, всегда спокойную и выдержанную, прийти ко мне и выпустить наружу то, что в нашем мире запрещено показывать. Настоящие чувства.

Закон, фильтр, щит – всё рушится в мире Хелен, и сейчас я единственный человек, который поможет ей.